Бремя имени.
Прошло несколько дней. Нога Нуйоры окрепла настолько, что она могла передвигаться с палкой. Ее возвращение к обычной жизни было встречено радостно, но в воздухе витала тревога. Слухи, приносимые рыбаками с открытого моря, становились все зловещее. Говорили о «демонах» на железных птицах, которые снова появились в небе, о странных звуках с глубины, пугающих рыб, о снах, которые стали посещать старейшин — снах об огне, пожирающем океан.
Аонунг стал реже появляться в деревне. Он уходил с отцом, Тоновари, и другими опытными воинами в долгие патрули вокруг острова. Когда он возвращался, его лицо было серьезным и озабоченным. Насмешки и высокомерие исчезли, уступив место тяжелой, взрослой ответственности.
Однажды ночью Нуйора, мучимая бессонницей, вышла на пустынный пляж. Луна, огромная и серебристая, висела в небе, выписывая на воде дрожащую дорожку. И она увидела его. Аонунг сидел на песке, у самой воды, его плечи были ссутулены, а голова опущена. Он выглядел не как будущий вождь, а как уставший, подавленный юноша.
Она постояла в нерешительности, но потом, опираясь на палку, медленно подошла и села рядом, на почтительном расстоянии. Он вздрогнул, услышав ее шаги, но не поднял голову.
Долгое время они молчали, слушая, как волны набегают на берег и с шипением отступают.
— Они вернулись, — наконец проговорил он, и его голос был глух и лишен всяких эмоций. — «Демоны». В большем количестве. Они... они не просто охотятся. Они калечат океан. Рвут сети, губят рифы.
Нуйора молчала, позволяя ему говорить.
— Отец говорит, что война неизбежна. Что мы должны быть готовы. — Он сжал кулаки. Песок скрипел у него в пальцах. — Я должен вести их. Я должен быть сильным. Для клана.
В его словах не было гордости. Только тяжесть. Гнетущая, невыносимая тяжесть ожиданий и грядущей крови.
— Ты силен, Аонунг, — тихо сказала Нуйора.
Он горько усмехнулся.
— Силен? Я... я потратил столько времени на глупости. Насмешки. На то, чтобы доказывать свое превосходство над тем, кто в этом даже не нуждался. — Он впервые посмотрел на нее, и в его глазах была такая бездна отчаяния, что у нее перехватило дыхание. — А теперь... теперь я должен вести их на смерть. И я не знаю, готов ли я. Я не знаю, смогу ли их защитить.
Это была самая честная фраза, которую он когда-либо говорил ей. В этот миг с него спала вся броня. Не было наследника, не было заносчивого юнца. Был просто молодой на'ви, который боялся.
Нуйора не нашлась, что сказать. Никакие слова не могли унять этот страх. Вместо этого она протянула руку и осторожно положила ее поверх его сжатого кулака. Ее тонкие, прохладные пальцы легли на его горячую, иссеченную шрамами кожу.
Он вздрогнул от прикосновения, но не отдернул руку. Он смотрел на ее руку, лежащую на его, словно видя в этом немом жезе ответ на все свои сомнения.
— Эйва не дает испытаний, которые мы не можем вынести, — прошептала она. — Ты не один.
Он медленно, будто боясь спугнуть, повернул свою ладонь и сомкнул пальцы вокруг ее руки. Его рука была большой, грубой и невероятно теплой. Это было не страстное объятие, не порыв страсти. Это была тихая пристань в надвигающемся шторме. Молчаливая клятва в том, что, несмотря на всю их прошлую вражду, сейчас они поддерживали друг друга.
Они просидели так еще долго, не говоря ни слова, слушая вечную песню океана и чувствуя, как их сердца, наконец, начинают биться в одном ритме — тревожном, но едином. Ненависть медленно отступала, как отлив, обнажая нечто более прочное и глубокое, что таилось все это время.