Шрамы на коже и в душе.
Последующие дни прошли для Нуйоры в тумане боли и смутных воспоминаний. Целительницы клана обработали ее рану, наложив повязку с целебными водорослями и глиной. Рана была серьезной, но не смертельной. Ходить она не могла и проводила дни в своем семейном мара'и, лежа на циновках из мягкой травы.
Ее навещали подруги, мать, приносившая ей еду, и даже Ронал, жена вождя, на минуту заглянула, чтобы убедиться в благополучии дочери одной из уважаемых мастериц. Но самый странный визит случился на третий день.
Она дремала, когда услышала осторожный шорох у входа. Открыв глаза, она увидела Аонунга. Он стоял, не решаясь переступить порог, в его руках была свежая, еще влажная рыба-солнце, завернутая в широкий лист.
Они молча смотрели друг на друга. Он выглядел уставшим. Темные круги под глазами выдавали бессонные ночи.
— Мать сказала, что эта рыба... Хороша для восстановления сил, — проговорил он глухо, его обычная уверенность куда-то испарилась.
— Спасибо, — тихо сказала Нуйора.
Он кивнул и сделал шаг назад, чтобы уйти.
— Аонунг.
Он замер.
— Твои руки?
Он невольно сжал кулаки, скрывая бинты из тонкой кожи.
— Ничего.
— Покажи.
Он колебался, но потом медленно разжал пальцы и протянул ей руки. Ладони были иссечены неглубокими, но многочисленными порезами. Целительница, видимо, обработала и их, но шрамы все равно останутся.
Нуйора почувствовала, как в горле у нее встал ком. Она вспомнила его лицо под водой, искаженное ужасом. Вспомнила хруст коралла.
— Почему? — прошептала она. — Почему ты это сделал? Ты же... ненавидишь меня.
Аонунг отвел взгляд, глядя куда-то в сторону, на узор на стене.
— Я будущий оло'ейктан, — сказал он, и это прозвучало как заученная, неубедительная отговорка. — Мой долг — защищать клан. Всех.
Она поняла, что большего он не скажет. Не сейчас. Гордость была его панцирем, так же как ее — ее защитой.
— Я все равно благодарна, — сказала она. — Ты... был храбр.
Он кивнул, и его взгляд на секунду встретился с ее. В нем мелькнуло что-то сложное — облегчение, стыд, смущение. Затем он развернулся и быстро ушел.
Нуйора осталась лежать, глядя на его подарок. Рыба-солнце переливалась всеми цветами радуги. Ее мысли путались. Этот поступок не вписывался в образ надменного, жестокого наследника, который она создала в своей голове. Он рисковал собой, чтобы спасти ее. Он, который издевался над слабыми, сломал себе руки ради нее.
В тот же день к ней пришел Ло'ак. Он принес ей красиво ограненную ракушку.
— Я рад, что ты жива, — сказал он, и в его глазах читалась искренняя забота. — Аонунг... он спас тебя. Я видел, как он рванулся к тебе. Он был как... как безумный.
Эти слова засели у нее в голове. Безумный. Да, именно таким он и был. В его действиях не было расчета, только чистая, неконтролируемая ярость против угрозы.
Вечером, когда боль немного утихла, она попросила мать принести ей корзинку с необработанными водорослями. Даже сидя, она могла плести. Ее пальцы, сами по себе, начали создавать не просто узор, а сложный, переплетающийся орнамент, в котором синие и серебристые нити сплетались с тонкими вкраплениями темно-красного — цвета крови, пролитой за нее.
Она еще не знала, что это значит. Ненависть никуда не делась. Она все еще злилась на него за его слова, за его высокомерие. Но теперь в эту ненависть вплелась новая нить — нить невысказанной благодарности, недоумения и странного, тревожного любопытства. А в глубине души, куда она боялась заглянуть, теплился крошечный, испуганный росток чего-то, что было очень далеко от ненависти.