Плетение из тишины и ракушек.
Нога Нуйоры заживала медленно. Целительницы велели ей не нагружать конечность, и это вынужденное безделье тяготило ее куда больше, чем физическая боль. Она проводила дни, сидя на циновке у входа в свой мара'и, наблюдая за жизнью деревни, которая текла мимо, словно река. Ее пальцы, привыкшие к труду, не знали покоя — она плела.
Сначала это были простые узоры, чтобы занять руки. Но вскоре ее плетение стало сложнее, наполненным смыслом, который она сама не до конца осознавала. Она создавала поясную подвеску, используя традиционные синие и серебристые нити Меткайины, но вплетая в орнамент острые, угловатые узоры, напоминающие сломанный коралл, и тонкие прожилки темно-красного цвета, цвета запекшейся крови.
Мысли ее были в смятении. Образ Аонунга, спасающего ее, постоянно стоял перед глазами. Она вспоминала его перекоченное от ужаса лицо, железную хватку его рук, его срывающийся голос: «Глупая! Глупая!». В этих словах не было оскорбления — была боль. Боль, которую он тщательно скрывал под маской высокомерия.
Ло'ак навещал ее регулярно. Он стал для нее тихим, преданным другом. Он рассказывал ей о своих успехах в обучении, о том, как Туктирей подружилась с рифовыми обитателями, о странных видениях Кири. С ним было легко и спокойно. Он смотрел на нее с обожанием, и Нуйора отвечала ему теплой, но сестринской улыбкой. Она ценила его дружбу, но ее сердце, к ее собственному удивлению, оставалось глухо к его робким попыткам стать чем-то большим.
Однажды, когда Ло'ак ушел, а солнце клонилось к закату, окрашивая небо в пурпурные и золотые тона, она увидела Аонунга. Он стоял поодаль, у кромки воды, спиной к ней, наблюдая, как волны накатывают на берег. Он приходил сюда каждый вечер в одно и то же время. Никогда не подходил, не заговаривал. Просто стоял, будто неся незримый дозор. Охраняя. Выжидая.
В первый раз она подумала, что это совпадение. Во второй — случайность. Но сейчас, в пятый или шестой раз, она поняла. Это был ритуал. Его молчаливое покаяние и ее молчаливое принятие его присутствия.
В тот вечер, когда он, как обычно, повернулся, чтобы уйти, она окликнула его.
— Аонунг.
Он замер, словно застигнутый врасплох, и медленно обернулся. Его лицо было скрыто в тени, но лучи заходящего солнца золотили контуры его мощных плеч.
— Спасибо за рыбу, — сказала Нуйора. — Она была.. Неплохой
Он кивнул, скупой кивок.
— Хорошо.
Неловкое молчание повисло между ними, наполненное шепотом волн и криками пролетающих над лагуной птиц-ихру.
— Твоя нога? — наконец проговорил он, не глядя на нее.
— Заживает.
Еще одно молчание. Он переступил с ноги на ногу, явно чувствуя себя не в своей тарелке.
— Завтра... будут учить «Песнь Отливов». Если хочешь... можно слушать отсюда. Слышно хорошо.
Это было почти предложение мира. Грубое, неуклюжее, но искреннее.
— Я подумаю, — ответила Нуйора, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.
Он снова кивнул и на этот раз ушел по-настоящему. Нуйора смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в вечерних сумерках. Она снова взяла в руки незаконченную подвеску. Ее пальцы потянулись к коробочке с ракушками, и почти без сознательного усилия она выбрала небольшую, идеально белую ракушку. И вплела ее в центр темно-красного узора.