Глава 11
Кайрос Валграви
Впервые за мои тридцать два года меня по-настоящему начала мучить совесть. Я всегда был человеком расчёта, всегда действовал логично и жёстко, никогда не позволяя эмоциям встать на пути. Я никогда не чувствовал ничего подобного — этой ноющей вины, этого внутреннего недовольства собой.
Но перед этой женщиной, перед Леей, я ощутил, что прогибаюсь. Мои железные принципы дали трещину.
Я по привычке потер переносицу, пытаясь избавиться от навязчивой мысли, но она не отпускала.
Даже когда я уже был дома, устроившись перед телевизором, и попытался смотреть фильм, я не мог сосредоточиться. Кадры сменяли друг друга, но передо мной стояли только её умоляющие глаза и та, горькая слеза.
Я понял, что просто не смогу уснуть, пока не сделаю хоть что-то.
Молча, не давая себе времени на раздумья, я взял телефон и в списке контактов нашел знакомое имя: «Владислав Минтар». Это был ее отец.
Я поднес трубку к уху. Долго ждать гудков не пришлось — Владислав снял практически сразу.
— Кто мне звонит! Сам Кайрос! — его голос был громким, полным показной радости и заискивания.
Я решил не тратить время на любезности.
— Без телячьих нежностей, — оборвал я его приветствие, — Дело есть.
— До меня дошел слушок, — протянул я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и бесстрастно, хотя внутри уже зарождалось раздражение.
— Ты свою доченьку, кажется, любишь чересчур сильно. Да?
Вопрос, брошенный в тишину трубки, повис между нами. Я слышал его тяжелое дыхание, этот едва уловимый шум, который всегда выдает напряжение.
— К чему ты клонишь, Кайрос? — Его тон был настороженным, словно он уже видел ловушку, но не мог определить, где она расставлена.
Я не стал тянуть, решив сразу добить его аргументом, который был у всех на устах:
— Девушке уже девятнадцать, это почти сформировавшаяся женщина, — я говорил медленно, отмеряя слова. — А ты до сих пор держишь ее в золотой клетке. Папочка запрещает ей всё. Тебе самому не кажется это диким, неестественным?
На том конце послышался глухой, утомленный вздох.
— Ты пойми, она у меня единственная. Мое сокровище, — произнес он с нотками отцовской драмы. — Вот и оберегаю, как могу. Куда я ее, совсем неопытную, пущу? В этот волчий мир?
Я нажал на кнопку выключения звука на секунду, чтобы выдохнуть ругательство. Я был не согласен, но спор по телефону был бессмысленным. Я просто промолчал, позволяя тишине давить на него.
Наконец, после мучительной паузы, он выдавил с неожиданной надеждой в голосе:
— Может быть... может, ты возьмешь Лею под свое крыло?
От такой отчаянной глупости меня пробило нервным смешком, который я поспешил скрыть, чтобы он не услышал. Этот идиот хочет, чтобы у меня был вечный стояк?
— Нет, — отрезал я, не моргнув глазом, с максимально холодной интонацией. — Мест нет.
Он, видимо, почувствовал мою ледяную интонацию или, что более вероятно, распознал мою ложь. На секунду в трубке повисла тишина, а затем послышалось его раздражённое, но тихое замечание:
— Старшим людям нехорошо лгать, Кайрос.
Это была не просьба, а упрёк, который резанул по самолюбию, но я не собирался оправдываться. Я прекрасно знал, что лгу, но это была ложь во спасение — мое собственное.
— Хорошо, — просто сказал я, ощущая горький привкус вынужденного согласия. — Я приму её.
Всё. Решено. Мне не нужно было слышать его радостного вздоха, чтобы понять, что я только что сам загнал себя в угол. Телефонный разговор оборвался, оставив меня наедине с холодной, тяжелой мыслью: Лея теперь будет под моим крылом.
Я медленно опустил трубку, ощущая, как ладонь немеет от напряжения. Приму её. Эти два слова, брошенные в конце разговора, теперь звенели в голове, словно приговор.
Итак, она хочет работать у меня под крылом. Какое наивное, инфантильное желание. Она, избалованная дочь, которую отец держал в стерильной теплице, думает, что моё "крыло" — это мягкая подушка и шоколадки.
Я усмехнулся, глядя на тёмный экран телефона, словно на своё отражение. Она получит свою работу. И она увидит, что такое настоящий мир, который я строил годами.
— Что ж, Лея, — прошептал я в пустоту зада, мои глаза сузились. — Ты просилась на работу?
Ты получишь её. Я покажу ей, как это — работать по двенадцать часов в сутки, без единого выходного. Я выбью из неё всю эту изнеженность. Она либо сломается, либо научится выживать в моём мире. Никаких поблажек. Никакой опеки. Только стальная дисциплина и настоящий ад.
* * *
Я наблюдал за ней.
Она не просто ходила, а металась по этажу, словно напуганный ягнёнок, заброшенный в волчью стаю. Её движения были хаотичны и лихорадочны, глаза широко распахнуты, полные чистого, нефильтрованного ужаса. Она пыталась успеть везде и сразу.
Я же, не отрываясь, смотрел, как мои указания, которые были словно горы, сыпались на её хрупкие плечи. Это была работа, которую мои лучшие сотрудники распределяли на целую неделю — скрупулёзные отчёты, бессмысленные, но срочные поручения, постоянное нахождение в трёх местах одновременно.
Я загнал её. И наслаждался этим.
Пусть почувствует этот темп. Пусть поймёт, что такое реальная цена свободы, которую она так жаждала. Её отец оберегал её от малейшего дискомфорта, а я намеревался выбить эту детскую наивность за один день. Она выглядела так, будто сейчас рухнет, но упорно продолжала бежать.
В тот момент я понял: Лея, бегущая на пределе, — это то, что нужно было и ей, и мне.
Я вызвал Лею в кабинет и присел за стол, беря в руки стопку бумаг. Это была её работа — результат нескольких часов лихорадочной, изнуряющей гонки. Я пробежался глазами по отчётам, тщательно, даже издевательски медленно.
— Хорошо, Лея, — произнес я, и в моём голосе не было ни тени тепла, только холодное удовлетворение.
Я увидел, как её плечи опустились, а грудь поднялась, она сделала такой глубокий, облегчённый выдох, что, казалось, впервые за день наполнила лёгкие воздухом. Она думала, что прошла испытание. Наивная.
Я поднял глаза и, не меняя тона, отдал ей эту стопку обратно.
— Переписывай всё.
Слова прозвучали, как выстрел в тишине. И тут же я увидел, как на лице Леи отразился шок, чистый, невыносимый. Она замерла, её глаза округлились, как у пойманного зверька.
— В смысле переписывать?! — Вырвалось у неё, и этот крик, полный отчаяния и обиды, был с трудом сдержан. Она впервые позволила себе показать, как сильно я её достал.
Я не оставил ей времени на раздумья или протесты. Мой голос стал резким, как удар кнута:
— Быстро, Лея.
Я видел, как она сдержалась, чтобы не совершить безумство. Её руки, стиснутые на краю стопки, дрожали. Она, наверное, мечтала запустить этими проклятыми отчётами мне прямо в лицо, дать волю ярости и усталости. Но она не посмела. Она проглотила обиду и молча, почтительно приняла свою участь.
Она так и не нашла сил ударить меня. Вместо этого Лея не сдержалась и разразилась плачем.
Гнев, который она пыталась скрыть, мгновенно сменился горькими, детскими рыданиями. Крупные слёзы хлынули из её широко распахнутых глаз, беззвучные, сотрясающие всё её тело.
Она стала похожа на маленького, потерявшегося ребёнка, на кого-то настолько уязвимого, что мне, к собственному удивлению, внезапно захотелось её обнять, спрятать от этого мира и от самого себя.
В этот краткий миг вся моя ярость и холодное презрение исчезли, уступив место совершенно новому, инстинктивному чувству.
Я оторвал взгляд от её заплаканного лица и с обжигающей ясностью осознал: вот почему Владислав так отчаянно оберегал свою дочь. Не из-за жадности, а из-за этого проклятого, первобытного страха увидеть её сломленной. Он боялся того, кем я только что стал для неё.
Но этот момент сочувствия длился не дольше удара сердца. Я резко вернул на лицо маску холодной жестокости.
— Ну-ну, пуговка, — произнёс я, и моё обращение прозвучало почти ласково, но это была лишь изощрённая форма приказа. — Вытирай слезы. И работать.
________________________________
В следующих главах будет много милашности и совсем немного мордобоя)
Телеграмм канал: @norafaire