Глава 23
Мы так и сидели на полу, прислонившись к холодной стене, сплетённые пальцами, пока за окном не стемнело окончательно. Никто из нас не двигался.
Первой заговорила Билли. Не поворачивая головы, глядя куда-то в темноту комнаты.
–Можно я... — она запнулась, — взгляну на тебя? Я так соскучилась.
–Конечно, — ответила я.
Она подняла руку и очень медленно, коснулась пальцами моей щеки. Провела по скуле, остановилась у виска, заправила мою выбившуюся светлую прядь за ухо. Её взгляд скользил по моему лицу с такой сосредоточенностью.
–У тебя глаза... — прошептала она, — я никогда не видела их так близко. Они не просто карие. В них есть золото у самого зрачка.
Я молчала, боясь разрушить этот момент. Её пальцы спустились к моей челюсти, очертили линию подбородка.
–И здесь, — она коснулась ямочки под нижней губой, — я сто раз смотрела, как ты жуёшь жвачку на уроках, и думала: каково это целовать тебя прямо сюда.
–Теперь знаешь, — выдохнула я.
–Теперь знаю, — эхом отозвалась она.
Она замолчала, и я поняла: она ждёт моего разрешения. Она ждала, чтобы я сказала: продолжай. Я взяла её ладонь и прижала к своей шее, туда, где бился пульс.
–Ты можешь смотреть, — сказала я, — я никуда не уйду.
Её дыхание перехватило.
–Лекси...
–Я разрешаю тебе, — перебила я.
Она смотрела на меня очень долго. А потом её пальцы начали своё путешествие.
Шрам на подбородке — «упала с самоката в семь лет, папа сказал, что так даже круче». Ключицы, выступающие больше, чем стоило бы.
–Ты плохо ешь, Лекси.
Она расстегнула верхнюю пуговицу моей водолазки, потом вторую. Остановилась, встретилась со мной взглядом.
Билли замерла. Её взгляд медленно скользил по моим плечам, по впадине между ключиц, по тому, как вздымалась и опускалась грудь от участившегося дыхания.
–Ты красивая, — сказала она, — ты не представляешь, насколько ты красивая.
–Я не чувствовала себя красивой очень долго, — честно призналась я.
–Значит, я буду напоминать тебе об этом каждый день, — она коснулась губами моего плеча.
В какой-то момент я поняла, что плачу от того, что меня впервые в жизни рассматривали не как проблему.
–Я люблю тебя, — прошептала Билли мне в живот, — я так сильно тебя люблю, что это убивает меня. Потому что я не знаю, как мне теперь жить без тебя.
–Тебе и не придётся, — я запустила пальцы в её волосы, распуская тугой пучок.
Утром она снова уехала.
Я слышала, как она возится на кухне, как тихо звонит ключами, как замирает у двери напоследок перед уходом. Я притворялась, что сплю, чтобы не видеть этого прощания, чтобы не разрыдаться снова. Она подошла, поправила одеяло, поцеловала меня в висок.
Я пролежала в кровати до одиннадцати, вдыхая запах её шампуня с подушки. Потом заставила себя встать, умыться и съесть тот самый бутерброд, который она оставила на тумбочке.
В школе шёл четвёртый урок. Я сидела на подоконнике в своей теперь уже почти уютной квартире и смотрела, как по стеклу стекают капли начинающегося дождя. Пальцы сами потянулись к телефону.
Я: «Как ты?»
Ответ не пришёл ни через минуту, ни через две и даже ни через полчаса. Я уже начала паниковать, всё ещё надеясь, что экран моего телефона наконец вспыхнет.
К восьми вечера моя входная дверь щёлкнула. Я побежала к входу, непонимающе и немного испугано уставившись на измученное лицо Билли.
–Прости. Я знаю, — сказала она, увидев моё лицо.
–Почему ты не отвечала мне? И почему приехала так поздно? Что-то случилось?
Брюнетка молча сняла с себя мокрую от дождя обувь, оставив её сохнуть на входном коврике, сделала пару шагов вперёд к шкафу, открыла его и повесила свою кожаную куртку.
–Мне пришлось остаться в школе допоздна, проверять тетради и проводить какое-то мероприятие на тему алкоголя и наркотиков. Телефон разрядился, зарядки с собой не было.
–Вот оно что.
–Прости, Лекси. Если бы я знала, что ты будешь паниковать, я бы одолжила у кого-нибудь зарядку и ответила бы тебе, но времени совсем не было.
–Конечно, я буду паниковать, Билли! Я уже напридумывала себе всякое. Как в школу приезжает Гилберт, полиция скручивает тебе руки.
–Господи, Лекси! — засмеялась Айлиш и схватила меня за оба плеча, — со мной всё в порядке, видишь? Всё хорошо.
На следующий день я решила выйти в школу. Мне нужно было отвлечься от всего, что произошло. Сегодня был мой последний сеанс с Армстронг, и я была обязана на него прийти.
Кабинет школьного психолога всё так же пах старыми книгами. Те же стены, тот же тусклый свет, то же коричневое кожаное кресло, в котором она сидела с видом человека, который знает о тебе всё, хотя не знает ничего.
Я плюхнулась на диван напротив, сложила руки на груди и уставилась в окно. За стеклом моросил противный, холодный дождь, идеально подходящий под моё настроение.
–Алексис, рада тебя видеть, — начала Армстронг, — как твои дела?
–Отлично, — буркнула я, не отрывая взгляда от дождевых капель.
Она что-то записала в своём блокноте. Я уже ненавидела этот звук – скрип ручки по бумаге, означающий, что она ставит мне очередной диагноз.
–Ты знаешь, что это наша последняя встреча в этом формате? — спросила она, — дальнейшая терапия будет решаться отдельно.
–Знаю.
Пауза. Она явно ждала, что я скажу больше. Я молчала.
–Алексис, я должна быть с тобой откровенна. За время нашей работы я составила определённое впечатление о твоём состоянии. И я обязана его зафиксировать в своём заключении.
Я перевела взгляд с окна на неё. Она смотрела на меня в упор, без той фальшивой доброты, которую обычно изображала.
–Ты представляешь опасность для окружающих, — сказала она, — ты находишься в стадии активного употребления наркотических веществ. У тебя были попытки суицида, ты не имеешь устойчивых связей со сверстниками. Это портрет человека, способного на неконтролируемые поступки.
–Кто вам вообще сказал, что я сейчас употребляю? Я не делала этого!
–Это всё подтверждается твоей госпитализацией.
Каждое слово вбивалось в меня, как гвоздь. Я молчала, сжимая кулаки под мышками сложенных рук.
–Как ты сама себя чувствуешь в связи с этим? — спросила она.
Я долго смотрела на неё, потом очень медленно заговорила:
–Ну, давайте подумаем. Сначала мои родители погибают. Я остаюсь одна. Потом выясняется, что тётя, которая должна была за мной присматривать, исчезла. Потом мне ищут новую семью, но никого не находят. Потом хотят забрать в приют. А потом меня заставляют прийти сюда и узнать, что я, оказывается, опасна для окружающих. Как вы думаете, какие чувства это вызывает?
Она молчала, глядя на меня с непроницаемым лицом.
–Счастье? — продолжила я с нарастающей злостью, — гордость? Желание жить и радоваться каждому дню? Или, может быть, полное ощущение, что мир — огромная помойка, где каждый только и ждёт, чтобы тебя добить?
–Алексис, я понимаю твой гнев...
–Нет, — перебила я, — вы не понимаете. Вы сидите в этом кресле, в этом кабинете с книгами, которые никто не читает, и ставите диагнозы людям, которых видите раз в неделю по часу. Вы не знаете, какого это — жить моей жизнью.
Она сделала пометку в блокноте. Меня это взбесило окончательно.
–Вы вообще слышите, что я говорю? Или только записываете?
–Я слышу, — ответила она спокойно, — и я вижу, что ты очень остро реагируешь. Это подтверждает мои наблюдения об эмоциональной нестабильности. Я всё понимаю, это всё из-за проблем, навалившихся на тебя.
Я рассмеялась.
–Знаете что? Делайте своё заключение. Пишите всё, что хотите. Мне уже всё равно.
–Это не так, — она покачала головой, — тебе не всё равно. Именно поэтому ты так злишься. Потому что тебя задевает, что я вижу правду.
–Какую правду? — я подалась вперёд, — что я наркоманка? Что я опасна?
Армстронг отложила ручку.
–Ты права в одном, Алексис. Я не знаю, каково это – потерять родителей в 16 лет. И я не знаю, каково это – бояться приюта. Но я знаю, что моя работа – понять, как тебе помочь.
–Помочь? — я горько усмехнулась, — вы хотите мне помочь, записав в «опасные для общества»?
–Я хочу тебе помочь, записав то, что вижу. Потому что если я напишу, что у тебя всё хорошо – тебя оставят в покое, но не дадут настоящей помощи. А если я напишу правду – может быть, тебе наконец дадут того специалиста, который тебе нужен.
Я помолчала.
–Кстати, о специалистах. Кто будет оплачивать твою дальнейшую терапию? У органов опеки на это нет средств, если только не будет доказана крайняя необходимость.
Я замерла. Вот оно. Вопрос, которого я боялась.
–Я... — начала я, лихорадочно соображая, — я не буду говорить школьному психологу, кто оплачивает мои сеансы.
–Имя, Алексис.
–Я не могу.
–Не можешь или не хочешь?
Армстронг смотрела на меня долгим взглядом. Я чувствовала, как по спине течёт холодный пот.
–Хорошо, — наконец сказала она, — просто будь осторожна, принимая от любого человека деньги. Люди не всегда те, кем кажутся.
Звонок спас меня. Уроки закончились, и вместе с ними – этот адский сеанс.
Я вылетела из кабинета, едва не сбив кого-то в коридоре. Сердце колотилось где-то в горле. Надо было срочно найти Билли. Надо было сказать ей, что Армстронг что-то заподозрила. Надо было рассказать ей, как в целом прошёл мой сеанс. Но наша встреча в стенах школы могла бы показаться подозрительной окружающим, поэтому я резко остановилась, прислонившись к холодной стене, и закрыла глаза. Дождь за окном всё ещё моросил. А где-то в западном крыле школы, в кабинете 13, меня ждала Билли. Но я не приду к ней. Лучше напишу сообщение.
Я: «я закончила свои дела. Ты как?»
Билли: «поняла тебя. Уже закрываю свой кабинет».
Оказалось, сегодня у неё было мало уроков, и она специально осталась в школе на час подольше, чтобы подождать меня.