изумрудный холм | hs

Ты стал моим Богом, и когда ты уйдешь, я стану безбожной.

Вы — хищная и нежная.
И мне мерещитесь…
Михаил Зенкевич «Лора»

Ornella.

♬ Marina — Soft To Be Strong.

На дне океана проживает не Спанч Боб, а я. Моя жизнь превратилась в кучу ненужного металлолома на свалке. Неуверенность в себе, комплексы, желание содрать кожу, громко закричать, что внутри я совершенно другая, не такая, как снаружи глушили любую жажду просыпаться по утрам. Мне надоело видеть недовольное выражение на собственном лице. Надоело стоять под душем и не иметь желания коснуться себя, чтобы смыть пот. Бередило от осознания, что я выйду на улицу и испорчу кому-то настроение своим внешним видом. Мои соседи часто смотрят в мою сторону с отвращением, потому что большую часть времени последние четыре года я провожу в запертой комнате. Мои родственники поражаются, как я до сих пор живая, моему бледно-зеленому цвету кожи, моим повадкам и привычкам. Я давно перестала походить на человека для своей семьи: не развлекаюсь в барах, не путешествую, не работаю, не учусь, ни с кем не встречаюсь, не строю будущую семью. Я — существо, которое питается дешевой дрянью и носит зашарпанную одежду; не ухаживает за своим телом и выглядит на минус один по пятибалльной системе оценок. Я просто имя и фамилия, паспортные данные. Я есть, но меня нет.

После концерта «Бон Джови» я всю неделю ходила с улыбкой на лице и липнула к Стайлсу, обнимая то сзади, то спереди, готовила ему завтраки из искренних побуждений отблагодарить за участливость в мой адрес. Его приятно обнимать, неважно, отвечает он или нет. Вероятно, его тело создано для объятий, потому как ровный изгиб спины, плечи, грудная клетка и живот — ко всему без разбора нравится приникать и тереться щекой. От него всегда исходит тепло, даже когда он раздражается и фыркает, все равно лопатки горячие и мои губы приклеиваются к ним сквозь ткань одежды, не вслушиваясь в возмущения в сторону погодных условий или если что-то не выходит сделать. Мне благоугодно ощущать его присутствие рядом, я не акцентируюсь на злости, просто молча обхватываю руками и провожу свои дни в коконе спокойствия. Этот концерт сделал моё лето, мой год, всю мою жизнь.

Энн вернулась из Умбрии раньше запланированного и пришла к выводу, что хочет остаться в Монкрифф подольше — синоптики прогнозировали в Чешире ливни и грозы, а в Тоскане напротив стояла безоблачная погода с утра и до ночи. Я не возражала — дом был пуст после внезапного отъезда отца, я заканчивала работу в Эльдучино и собирала вещи, перевозя их из гостиницы обратно в деревню. Мне было на руку то, что мама Гарри остаётся с ним, потому что в мои планы входило уехать в Верону на несколько дней. Я с чистым сердцем оставила их вдвоём, а сама на поезде добралась до романтичного городка, предварительно забронировав номер на сутки.

Отель представлял собой дворец XV века, имел частный сад с изящными статуями, фонтанами и маленьким храмом в ионическом стиле. Сад был скрыт от посторонних глаз несколько столетий, а сейчас у посетителей есть возможность прогуляться под вековыми деревьями или взобраться на вершину холма, чтобы насладиться романтическим ужином с видами на замок Кастельвеккьо. Мой номер, бывший когда-то оранжереей резиденции, наполнен расписанными сводчатыми потолками, фресками XVII века, неизменно поражающими воображение; пол выложен оригинальной керамической плиткой. После крепкого сна с открытыми окнами с видом на город, я позавтракала на террасе щедрой тарелкой папарделле (широкой плоской пастой) с соусом рагу из дикого кролика, запила бокалом белого вина «Понте д’Оро» Галестро и отправилась на продуктивную, как ожидалось, прогулку. Намеренно оставила наушники в отеле — хотелось пропитаться атмосферой, услышать десятки разных акцентом прибывших туристов, плеск фонтанов и музыку уличных музыкантов, бессменно радующих проезжающих мимо людей. Они, скорее всего, больше никогда не встретятся, а неосознанно создают друг для друга впечатления о городе, регионе и стране. Взмывающие в небо шпили, украшенные изящной каменной резьбой, парящие островерхие арки, колонны и роскошные росписи Сан-Дзено-Маджоре, мозаичные украшения, скульптуры, статуи, арки Скалигеров, античные Порта Борсари, романтичный мост Понте Пьетра, тенистые аллеи сада Джусти, полотна Боттичелли, Беллини и Мантеньи, балкон Джульетты… Верона напоминает айсберг, где самое интересное спрятано «под водой»: узнать можно лишь во время неторопливого променада, через стекло машины открыть все загадки никак не выйдет.

Моя основная цель посещения Вероны заключалась в поиске вдохновения и новой одежды. Мне хотелось отыскать такие вещи, в которых было бы не только удобно, но и радостно находиться. В итоге получились романтические выходные, в ходе которых я отпаивала себя вкусным вином в попытках узнать свой внутренний мир и предпочтения лучше. Высшая форма заботы о себе кроется в обычных днях, когда рутина не подразумевает подарков, а ты преподносишь их себе, не ощущая, будто это неправильно или ты не заслуживаешь подобного. Ты просыпаешься по утрам и это уже веская причина для торжества. За два дня я успела сходить на массаж и растянуть каждую мышцу своего тела, посетить винтажные магазинчики и сыскала необычные детали для своего гардероба, заглянуть в художественный магазин и приобрести наборы красок, пигментов, кистей.

— Что будем делать, рыба мóя? — удерживая мои волосы на весу, задалась говорливая парикмахерша.

— Вы знаете, — я взглянула на неё в отражении зеркала, полностью растеряв где-то стесненность и нерасторопность, — мне по жизни не повезло влюблять, лишь бездумно влюбляться. В следующий раз, когда я взгляну на себя, я хочу влюбиться. Мне больше не нужны поклонники, обожатели, ценители моей вымышленной красоты, комплименты… Это пустое и, увы, ничего не меняет. Я прекрасно понимаю, что любовь к своей личности не приходит по внезапно возникшему желанию, над этим необходимо работать каждый день, заботиться, уважать, питать новыми знаниями и открытиями. Но я хочу научиться искусству любить всю себя целиком. Не для кого-то постороннего, а для себя самой и своего будущего. Я хочу безрассудно влюбиться в себя, чувствовать мурашки от одной только мысли, что я у себя есть, что я уникальная, глубокая, чувственная, что быть мной — это привилегия, наслаждение, удовольствие. Я устала быть творцом и мечтаю стать музой. Тайной, которую есть смысл разгадывать, которая несёт в себе столько полноты жизни, энергии, эмоций, что ей не нужен никто, она каждый день наполняет себя сама до краев. Я хочу увидеть, что это есть во мне. Увидеть, узнать, восхититься и полюбить.

Она с внимательным прищуром выслушала меня. По-особенному грустно поджала губы, большим пальцем проводя по кончикам моих волос. Запрокинула мою голову в маленький керамический умывальник и направила струю прозрачной воды на макушку.

Мне до удушения захотелось ощутить себя красивой, женственной и плавной. Не напоказ, всем любопытным на потеху, а внутреннего обоготворения изгибов бедер и талии, лица, подбородка и шеи, впадинок ключиц и пупка. Втирать масло в кожу и ласково гладить её между делом. Красить губы помадой и наносить на мочки ушей капли любимого парфюма. Баловать себя лишним часом в постели и кормить каждое утро сочными фруктами. Срезать цветы в саду и ставить букеты в каждой комнате — жестоко, но грациозно. Встречать потоки ветра с улыбкой на лице и получать удовлетворение от мелочей, даже когда случаются большие неприятности. В туфельках взбегать по лестнице, торопясь на новое представление в театре и не бояться опоздать, чтобы лишний раз остановиться, поправить макияж и прическу. Перестать преследовать эту дурацкую условность «производить хорошее впечатление» и вести себя, как чувствуется, не изменять собственному темпераменту. Подолгу сидеть у моря, вслушиваясь в брызги волн и собственное дыхание, не прикрываясь книгой, блокнотом, музыкой, рисованием или любым другим занятием. Пригласить себя на свидание и весь вечер водить по лучшим заведениям, предлагать вкуснейшие блюда и напитки, выполнять самые желанные прихоти и капризы.

Захотелось гармонии.

Вот ведь странная чертовщина: если этого хочется, быть может, ему надоело сидеть на глубине и оно стремится освободиться? Говорят же, что не бывает дыма без огня, значит, и огонь без дыма невозможен. Я чувствовала, как ножнички соскребают концы длинных прядей, срезая пластами мою нервозность, грубость, повышенную сомнительность. Все никак не могла открыть глаза, бродя по своей голове, заглядывая в каждую комнату. Там так одиноко и зыбко, что становится холодно, как если бы с неба сыпался снег. Казалось, сердце не выдержит пытки, остановит свой привычный ход и дух покинет моё тело. Кто бы только знал, как хотелось мне прельщаться собой.

Через час и сорок минут после промывки, стрижки, покраски и укладки меня наконец развернули к зеркалу, представляя обновленную версию, как бы презентуя: «Смотри, сегодня ты можешь быть такой». Как переменчива наша жизнь — нам позволительно стать кем угодно, в наших силах охватить весь мир, любую страну и город, а само осознание тотальной свободы так пугает, что мы тоскуем на пустом месте и придумываем обстоятельства, по которым точно «не можем» чего-то совершить. Скептически настроенные люди наверняка засмеют моё мнение, дескать, не у всех есть возможность изменить свою жизнь. Так вот, я знаю про сложную политическую, финансовую и экономическую ситуацию в Африке, к примеру, или в Саудовской Аравии, где женщинам и мужчинам предоставлено непростительно мало прав. Ведь я говорю непосредственно про нас, тех людей, кому религия и правительство позволяет выезжать из своей страны и путешествовать по миру, поступать в университеты и работать, зарабатывая себе на жизнь. И от этого вдвойне обиднее — мы получаем карт-бланш и бездумно не пользуемся им, в то время как в другой точке планеты кто-то готов умолять о мизерном шансе.

В поезде на меня не переставал поглядывать парень, то и дело осматривая мой внешний вид. Я чувствовала себя максимально некомфортно под прицелом, ранящим в упор. И так долго, так настойчиво он смотрел, что, в конце концов, мне стало не по себе, и я ткнулась в книгу, стараясь отвлечься. Потому что его глаза, его лицо жалели меня и под ложечкой привычно засосало. Я по-прежнему вызывала в людях отвращение, они смотрели на меня и думали: «Как ей живется с такими огромными щеками? Хорошо, что у меня таких нет». Мы сидели друг напротив друга, и мне чудилось, что я маленькая бактерия, попавшая под микроскоп ученого, изучающего всю меня насквозь. Не помогала «Лолита», тихий стук по рельсам, умиротворяющий пейзаж за окном. Было страшно, что вот-вот, сейчас он скажет что-то оскорбительное и это разрушит мой мир.

— Прошу прощения, можно? — незнакомец осторожно тянет ко мне свою ладонь, пальчиками касаясь моего плеча. С серьезным выражением на лице стряхивает с одежды скользкого жука, виновато улыбнувшись. — Хотел сделать это всю дорогу. Гадкое создание.

Я холодно и надменно усмехнулась своему подсознанию. Мои страхи в который раз переиграли сюжет. Людям, в сухом остатке, ты безразличен. События, случающиеся каждый день, в корне своём не имеют эмоциональных ноток. События просто происходят, у них нет задачи навредить и унизить, ты сам окрашиваешь их яркими или темными тонами, смотря, как это влияет на твою жизнь в разные моменты.

— Не страшно. Спасибо большое, — участливо киваю головой, наблюдая, как чёрная точка на ковре перебирает тонкими лапками, уползая под кресло, на котором я сижу.

Я перевела глаза на собственное отражение в окне, вдоль которого полосами бежали тосканские поля и луга. Я привидением неслась ввысь, вдаль, а сквозь моё несуществующее тело проходили очертания холмов и густых деревьев. Нежданно-негаданно мне стало стыдно перед собой не за то, как я выгляжу, а за то, как веду себя по отношению к своему внутреннему «я» и его оболочке. Ни о каком сопереживании никогда и речи не шло, я привыкла клевать себя за любую оплошность, даже когда это не являлось оплошностью. Маленькие червячки в моей голове заставляли относиться негативно к любому прожитому дню. Я не умею сочувствовать себе, только унижать и презирать, потому что всю жизнь стремлюсь к совершенству. Мы ненавидим свое тело, свое поведение, свой смех и в этом виноват окружающий мир: пропаганда идеальных фигур, идеальной улыбки, идеальной кожи, идеальной одежды, идеальной дружбы, идеальной семьи, идеального пикника. Нам постоянно навязывают общепринятую красоту, как мы должны говорить, двигаться, чувствовать и что должно нас интересовать. Как часто вы слышите фразу: «Это, конечно, не так, как на картинках, но тоже неплохо»? Я — каждый день. Это звучит из уст близких и посторонних мне людей, в социальных сетях и на форумах. Никто как будто и не подозревает, что настоящая совершенность кроется в уникальности: вы восхищаетесь улыбкой Моны Лизы потому, что она одна-единственная, похожих копий не существует. «Звездная ночь» Ван Гога, где небо покрыто вихрастыми волнами, мало похожа на настоящий небосвод, это — фантазия автора. До того периода, пока картина не стала доступна для широкого круга людей, такой хаос и магия творились исключительно в его голове, а теперь с полотном знакома вся планета и многие хотели бы повесить его у себя в спальне. Как раз по причине уникальности, ведь нигде больше вы не отыщите непосредственно такого причудливого пейзажа. Однако почему-то именно копиями становимся мы сами, подгоняя себя под популярные течения. А ведь любое противоречие в тебе — это и есть ты.

Сойдя с поезда в Эльдучино, я помчалась к Федерико. Мне не терпелось обсудить с ним детали новой татуировки, которую я хотела набить готическим шрифтом чуть ниже сгиба локтя на левой руке. Через три часа в сигаретном дыму в тесной подвальной коморке, на моей коже расцвела новая жизнь, гласившая:

Я — это не то, что я думаю о себе.
Я — это не то, что другие думают обо мне.
Я — это то, что я думаю, другие люди думают обо мне.

Мы, как люди, живущие в обществе, не можем себя видеть и формировать без отражения наших чувств в других людях, без оценки других людей. Мы не можем определить мнение о себе без того, какое мнение о нас имеют другие люди. Как они нас воспринимают, как подтверждают либо опровергают наши таланты или наши предположения о себе. Есть ли звук падающего дерева в лесу, если рядом никого нет? Разумеется, нет, потому что любому звуковому сигналу нужен приёмник в виде человеческого или животного уха. Без этого приемника звука не существует. Падение дерева произведет вибрацию воздуха, но она не станет звуком, пока её не услышит ухо. Равно как и человек не может формировать картинку себя без общества.

Возьмем, к примеру, проблемы с весом, не имеет значения — стрелочка на весах ползет вперед или назад, булимия ничем не отличается от анорексии, это болезнь и расстройство не только желудка, но и работы всего организма в целом. В эпоху Возрождения социальная среда художников и скульпторов воспевала пышные формы, благодаря чему люди с лишним весом могли позволять себе обнажать свою фигуру и не стыдиться её. В наше время многие считают это некрасивым, журналы и передачи обсуждают сотни диет, как сбросить «лишний» вес, хотя лишним он считается лишь потому, что в какой-то момент общество решило, что у моделей идеальные параметры, а всё, что объемнее, можно выбросить в мусор до приведения тела «в порядок». Из-за этого у многих подростков с самого детства вырабатываются десятки комплексов, от которых они страдают потом всю жизнь. Они уверены, что это некрасиво, потому что общество в этом убеждает каждый день. Но если сейчас во все журналы поместить картины Рубенса, а инстаграмные звезды начнут рассказывать, как активно питаются по особым диетам, чтобы набрать вес, часть населения перестанет ощущать себя некрасивыми или не заслуживающими любви. Вот и получается, что мы слепо следуем за тем, что общество говорит и что оно продвигает в массы, мы подчиняемся большинству, живя не собственными принципами, а навязанными извне. Знаем ли мы вообще, что нравится нам на самом деле? Что для нас красота, свобода, любовь или ненависть? Знаем ли мы, чего действительно хотим?

Мои родственники всю мою жизнь доказывали мне, что я состою из одних лишь недостатков и со временем я сама начала задумываться: а может, это правда? Самая трагичная ошибка в моей жизни. Я стала не жить, а существовать, подвергая сомнению каждое свое действие, каждый выбор, каждый следующий шаг. И такая ясная картинка моей жизни в детстве превратилась в размытое пятно, когда я повзрослела, потому что я разучилась доверять себе, окружающим людям, всему добру, что пытается проникнуть в мою жизнь. Выбор осознанного человека в том, чтобы окружать себя такими же осознанными, психологически здоровыми людьми, которые не стремятся принизить тебя, чтобы самоутвердиться за твой счет. Которые будут поддерживать, давать возможность быть собой и развивать себя; те, кто и дают то самое, нужное тебе подтверждение тому, что ты можешь, что ты талантлив и достоин всех получаемых наград за свой труд. Которые не станут отрицать твои достижения и амбиции.

Всё привело к тому, что я полностью закрылась от мира и с каждым днем становится только хуже: я уже боюсь беседовать с людьми, перестала высказывать свои мысли (хотя раньше мне все говорили, что со мной приятно вести диалог), перестала ходить по магазинам и покупать вещи, уходовую и декоративную косметику, забросила путешествия. Я перестала выходить из дома без потребности купить еду и даже на прогулки больше не тычусь, чтобы не встретить кого-то, не подумать лишний раз о том, как отвратительно выгляжу. Чувствуете, как постепенно сужается круг? Вокруг меня — только я, и не удивительно, что я зависима Гарольдом, он приносит мне свежее дыхание, которое я не могу почувствовать больше ниоткуда. Все мои мысли, возникающие при взгляде посторонних людей на меня — это не их мысли, это только моя проекция себя, только мое отражение отношения к себе. Мы все в плену своего жизненного опыта, своих установок, что мы все оцениваем через призму своей головы — чем больше она отравлена негативом, тем чаще мы видим этот яд во всем вокруг. Это не имеет ничего общего с тем, что думает человек, это только наши мысли и наше отношение к ситуации, которое мы приписываем ему.

Было бы здорово, пойми однажды все неуверенные в себе люди, что именно то, какие они «не такие» и делает их совершенными.

♬ Conor Maynard — All My Love.

Я вернулась в Монкрифф с десятками пакетов в обеих руках и на порог своего дома ступила с короткой стрижкой до плеч цвета кофейного ликера; кончики волос чуть-чуть завернуты кверху. На ногах белые остроносые балетки с мордочками лисичек, шорты свободного кроя с высокой посадкой оттенка яркой фуксии, вместо oversize-рубашки белый атласный топ на тонких бретелях — маленькая победа над собой. Открыв дверь и, не успев, как следует сориентироваться в пространстве, меня снесло внушительным смерчем с ног, оторвало от пола и закружило в воздухе, словно я весила не больше щепотки сахара. Пакеты рассыпались по прихожей. Круг крепких ладоней, суматошное дыхание на ухо, обрывистые прикосновения к моей коже изначально обрадовали, а следом насторожили, чересчур обреченными они были.

— Ты спятила? — Гарольд болезненно сжал пальцами мой подбородок, задирая лицо к себе, с мстительной остротой вгрызаясь в мои глаза нефритовыми буравчиками. — Где ты была?

— В Верону ездила. У меня краски закончились.

Сбитая с толку, я беспорядочно носилась взглядом по его лицу, чтобы разгадать замысел такого резкого поведения. Всхлипнула, вставая на цыпочки на мгновение — цепкая мужская ладонь сползла на горло. Когда я успела натворить что-то непростительно плохое? Он осекся, словно спохватившись, что в пылу гнева чуть было не бросил то, чем нельзя швыряться. Пророс через меня руками, душно обвил двумя лианами, вновь блокируя любое движение в сторону.

— Я подумал, ты опять сбежала. Теперь уже насовсем. Ни записки, ни сообщения, на звонки не отвечаешь, никто не в курсе, потому что никого не предупредила…

Я аккуратно высвободила верхнюю часть туловища, поднимая руки вверх, дотронулась холодными пальчиками до взбудораженной кожи на задней части его шеи и мигом одернула их, коснувшись кипятка. Гарри стоял весь вспотевший, крепко стиснув зубы и плотно зажмурившись, быстро-быстро дышал, будто испытывал приступ клаустрофобии. Лицо страдальчески-грустное, под ресницами мокрая вода, область под нижними ресницами и веки опухшие, раскрасневшиеся. Я опасливо провела ладонью по волосам склонившейся ко мне головы, предпринимая ещё одну попытку спуститься к затылку, неспешно и плавно перетекая вниз.

Большим пальцем стираю влагу с подрагивающих ресниц и позволяю себе настоять тихо, но внушительно:

— Я не собиралась никуда сбегать. Я была убеждена, что вам так хорошо с мамой наедине, что ты даже не заметишь моего отсутствия. Привезла две книги, за которыми гонялась полгода назад по всей Италии, теперь стану читать их тебе каждый вечер. Это будет потрясающе…

Мягко целую сомкнутые губы, передавая всю тоску и скуку по нему за последние два дня, все сумасбродные мысли и мечты по ночам. Обнимаю мускулистые плечи, боковым зрением замечая прислонившуюся к косяку Энн в проеме кухни со скрещенными на груди руками. Я соскучилась. Его губы смелеют, язык медленно движется в поисках моего; глубокий, сентиментальный, притягательный поцелуй, зеркально отражающий Гарольдовский темперамент, горячий влажный рот ощущались убийственно пронизывающими. Втягивает меня в себя, зубами стискивает тонкую кожицу, жует, пробует, экспериментирует, забирая оставшийся во мне воздух. Приходится вдыхать его поцелуи, чтобы выжить, чтобы окончательно не задохнуться. Я точно вижу, о чём он думает, чувствую все нутро взглядом. Его корежит, как металл в огне и эти вибрации передаются мне. Я ловлю их, начиная вздрагивать от каждого соприкосновения, теряя сознание и вменяемость. Каждый раз он целует так, словно делает приговор: «Никто не сможет превзойти меня, никто не способен повторить нечто подобное с твоим сердцем».

Вкрадчивый голос пробирается в раскисший мозг:

— Куда делись волосы?

— Потерялись по дороге домой, — сияюще улыбаюсь, прижимаясь к его лбу своим, встречая ртом потоки горячего дыхания. — Не нравится?

— Я потом на ушко расскажу, как мне не нравится, — он выпустил наружу хриплый смешок. От интимного, исключительно мужского звука по коже побежали мурашки.

Пузырьки шампанского с языка перенеслись в живот, внутри желудка вертится кипа незнакомых ощущений: значит, я ещё увижу его этим вечером. Быть может, у нас даже появится возможность поговорить наедине. Или выбраться из дома и погулять возле моря. Вдвоём. Предоставленные природе и друг другу. Никогда раньше не чувствовала этого предвкушающего фейерверка внутри, когда отсчитываешь секунды до момента уединения от посторонних глаз, до очередного разговора и молчания, до объятия и томления вблизи контура чужих губ при столкновении вашего дыхания.

— Я освобожусь через час, — возвещает Гарри, указывая подбородком на ровный ряд детской обуви чуть поодаль разлетевшихся пакетов. — Никуда не исчезнешь за шестьдесят минут?

— Если нужно, я могу и дольше подождать.

— Зато я не смогу, — неохотно размыкает руки на моей спине, оставляя беглый поцелуй на лбу. — Скоро вернусь.

Поджимаю губы, смотря на отдаляющийся от меня затылок, который направляется в гостиную, и перевожу глаза на мисс Твист, подозревая увидеть придирчивый взгляд. Вместо этого она скромно улыбается, отслеживая мои движения, жесты и реакции, словно заново знакомясь.

— Будем ждать Гарри или пойдём ужинать уже сейчас? Я накрыла на стол в патио.

— Ничего не ела полдня, — отвечаю честным шёпотом, быстро подбирая пакеты и бросая их в кладовку. — Давай начнём без него, а он уже присоединиться позже.

Мама Стайлса на расстоянии казалась мне очень воспитанной, сдержанной женщиной. Мне всегда думалось, что каждая вторая фраза из её уст звучит поучительно, раз она сумела воспитать своих детей таким образом, что они несут подобные законы в массы. Но при личном знакомстве я ничего сверхъестественного не увидела. Энн была обычной женщиной среднего роста, с выдающимися формами тела, которые время от времени не стыдилась открывать. Подстриженные до плеч темно-каштановые волосы придавали её лицу свежесть, причёска позволяла сбросить с внешнего вида лет десять-пятнадцать, омолаживая блестящие на солнце щечки и глаза. Она не разбивала беседы, не перетягивала спектр внимания на себя, не обращалась к молодежи назидательно, пытаясь показать, будто умнее или опытнее их. Энн открылась мне заботливым другом, с которым можно сходить на концерт любимой группы, обсудить актуальные новинки в мире кино и музыки, а когда все надоест, отправиться вместе в длительное путешествие. Все в ней указывало на комфорт, что ты непременно испытаешь при близком общении, кем бы ты ни был, какие бы предпочтения не имел. И этот внутренний огонь, жажда продолжать узнавать что-то новое, трендовое, делал Энн непохожей на женщин её возраста, которые считают себя слишком степенными или слишком значительными для того, чтобы увлекаться подростковыми фильмами или книгами, в то время как Твист не видела в этом ничего зазорного и с любопытством поддерживала разговоры с людьми разного возраста.

Наблюдая за женщиной в обыденной среде, я старалась подловить скрытые секретики поведения. И здесь меня тоже ждало разочарование. Энн не манипулировала своими внешними данными, не флиртовала, как Гарри или Верóника, не стреляла глазками, не покоряла интеллектом. Ей достаточно внимательно выслушать собеседника, а потом несколькими предложениями обрисовать свою позицию и взгляд на определённую ситуацию, не оставляя равнодушными никого из присутствующих рядом. Энн не говорит «Я хочу». Энн спрашивает: «Что тебе необходимо? Как я могу помочь?». Слушает с терпением и участием, предлагает руку помощи, непредвзятость, полное сердце и огромную душу. Она не словами, а делом показывала, насколько приятно быть вежливым и добрым человеком. Возможно, предположила я, ей даже не пришлось воспитывать своих детей — иногда достаточно стать для них правильным примером, вести себя благочинно и дальше они сами последуют за тобой.

Было необычно просто находиться дома. За месяц я привыкла работать в Эльдучино, все время быть в движении, сотни планов и дел, что нужно выполнить. Мы с Энн сидели за столом, ужинали стейком, который она мечтала научиться готовить по моим тетрадям с рецептами (с четвёртого раза таки вышло пожарить мясо в нужных пропорциях), и болтали о моих покупках. Я рассказывала об очередном путешествии в Верону, куда обожают ездить все туристы, что связываются со мной в сети и записываются на мои экскурсии. Тихий и укромный городок, если бы не приезжающие каждый день толпы. После я нашла разумным поинтересоваться, что же происходило в деревне за эти дни, и ничего положительного не услышала:

— Хорхе по неизвестной причине запил, вчера весь день ругался матом, Гарри под вечер пришлось идти и успокаивать его, чтобы на всю улицу не возмущался. Феликс с Энрике поссорились, дедушка запретил ему приходить к тебе до конца недели в качестве наказания. Сильвия последние сутки обхаживает лошадь на ферме — та не может разродиться, и ей необходима медицинская помощь.

— А почему Гарольд так странно ведёт себя?

— Сегодня он уже просто грустный — последствия сильного потрясения. Два дня назад, не увидев тебя в твоей спальне, он позвонил Маттео, тот сказал, что ближайшие дни вы не работаете. Дальше десятки звонков тебе, паника, ожидания вечера, потом утра, потом ещё одного вечера… Он морально истощен, но это пройдёт. Сегодня утром прибежали всполошенные дети, озадачившись, что очередного урока не будет из-за твоего отсутствия. Гарри предложил им провести занятие вместо тебя и те с радостью согласились.

Я отложила вилку и откинулась на плетеную спинку стула. Провела указательным пальцем по длинной ножке бокала. Как он мог подумать, что я собралась оставить его и Бланко? Ведь всю неделю не отходила ни на шаг, за редким исключением уезжая в город.

— Извини, я правда не думала, что это обернется таким взрывом.

Энн улыбнулась одними уголками губ.

— Однажды Лиля Брик сказала: «Страдать Володе полезно, он помучается и напишет хорошие стихи».

— Я не хочу, чтобы Гарри страдал, — хмурюсь, делая небольшой глоток розового вина. — Скажу больше, я мечтаю избавить его мозг от преследующих мыслей, чтобы не думал о смерти, разочарованиях, не поддавался наплывам неуверенности в себе. Он ведь такой отзывчивый, нежный мужчина. Печали не место в его теле и голове.

— Между вами что-то было? — повседневно задаётся женщина, проезжая ножом по сочному мясу и, отрезав мягкий кусочек, отправляя его в рот. — Сомневаюсь, что он стал бы так метаться ради соседки по комнате — ну уехала и уехала, взрослый же человек.

Метаться? Ради меня?

Я обеспокоенно сглотнула, подыскивая более точные и правильные слова для определения наших отношений. Впустила внутрь ещё немного вина.

— Если ты про поцелуй, то это просто лекарство от внутренних разногласий. Громкий раздрай затихает, когда появляется тот, кто согласен тебя целовать. Ты на мгновение забываешь, что состоишь из недостатков и передаешь всю свою боль в заботливые руки. Между нами ничего нет, даже толкового общения. Все как-то слишком рвано, слишком нестабильно, слишком эмоционально.

— В чем же дело? Если, как ты говоришь, он отзывчивый мужчина и находиться с ним рядом для тебя нормально.

— Дело в моей любви, из-за которой я не могу быть для Гарри верным другом. Иногда мне хочется ничего к нему не испытывать, чтобы мы проводили много времени вместе, придумывали разные козни противным соседям, веселились и устраивали детские вечеринки каждый вечер в моем дворе, но это не для меня. Не для того, что я чувствую. У меня не получается смотреть на него без восхищения чертами лица, красивым профилем, каждой чернильной татуировкой на коже, непроизвольной улыбкой на влажно-розовых губах, каждой эмоцией и жестом, смехом и задумчивостью. Гарольд не понимает, до чего разрывающие внутренности чувства наполняют меня, когда я слежу за ним, понимая, что никогда не могу стать кем-то похожим для него. Не осознает, что мне больно, до какой степени он красивый и чуткий, как сильно проник в мой мозг. Я вижу смазанный силуэт повсеместно, чувствую его силу, ритм, значимость, чувствую лихорадку в его голове. Я влюблена, зависима, подвластна. Как же делать вид, будто ничего не происходит, если меня трясет? Я думаю о нем, когда он со мной и когда в сотнях километров, в обед и с утра, в любую погоду и при любом настроении, когда злюсь, фыркаю, ненавижу, разорвать готова или раскрошить голову о стену. Всегда его эмоции стоят на первом месте, беспокойство не выключается даже во сне: чтобы не расстраивался, не фокусировался на плохом, чтобы не подвело здоровье, руль не дернулся в очередном повороте. Я никогда не имела его, как вещь или как человека, но до судороги в мышцах боюсь потерять. Меня самой не станет в ту же минуту.

Я медленно говорила, уставившись на небо, говорила, говорила, говорила, запоздало ощущая, как по скуле скатывается прозрачная капля, а вторая торопится вслед за ней, слетая с ресниц.

Моё раскаяние в грехопадении сопровождалось молитвой и слезами.

— Я хочу овладеть им физически и морально, чтобы он думал обо мне, ждал встречи, проматывал совместные моменты в голове с улыбкой на губах. Хочу, чтобы испытывал глубокую потребность во мне, хочу стать важной. И что из этого я могу получить в реальности? Да ничего, он уедет в конце лета и на этом все закончится. Какой смысл привязываться тогда? Хотя куда уже больше.

— Меня едва смущает перечисление твоих желаний и поцелуй в прихожей, — отстраненно произнесла Энн. — Тебе мало того, что ты уже имеешь? Что мой сын ещё должен сделать, чтобы показать тебе, насколько ты важна, насколько он проникся всем, что между вами происходит?

Слова испугали. Я резко опустила на неё взгляд: чернота недовольства исказила прежние светлые черты. Я обидела её? Как будто мне мало того, что я обидела Гарри… Черт побери, я должна жить одна, пока смерть не придёт за мной.

— Как ты так легко с ними справляешься? — возмутился Стайлс, обходя веранду и садясь за стол. Потянулся к бутылке вина, подливая алкогольный напиток мне и матери, с воодушевлением принимаясь накладывать салат в тарелку. — Они выжали из меня все соки сотнями вопросов и уточнений.

— В тебе их и так немного было, — сочувственно она провела ладонью по волосам Гарольда. — Я замерзла. Пойду, накину что-нибудь.

♬ Мот — Ливень (feat. Артём Пивоваров).

Я опустила наполненные слезами глаза, рассматривая свои пальцы и поджимая губы, чтобы ни они, ни подбородок не дрожали. Не провожаю женщину взглядом, потому что краска стыда заливает лицо. Сердце болит и это не метафора, боль пронзает и отдает в левое плечо.

— Прости меня, — мычу неразборчиво из-за скопившейся во рту слюны за время молчания.

— За что? — Гарри беспечно жует зелень, приправленную оливковым маслом, неспешно наслаждаясь приготовленным блюдом.

— Хочешь сказать не за что?

— Хочу сказать, что все в порядке. Ты жива, здорова, вернулась в хорошем расположении духа. С остальным будем разбираться постепенно.

— Похоже, я разозлила твою маму, — всхлипываю, неожиданно для себя шмыгнув носом. Звук получается слишком громкий, привлекая внимание Стайлса. — Мне лучше пойти и попросить прощения сейчас или дождаться, когда она вернётся?

— Не думаю, что всё так серьёзно, — парень только сейчас поднимает на меня глаза, отрываясь от тарелки, с непониманием распахнув ресницы при виде моего заплаканного лица. Чёрные волоски бровей послушно уходят вразлёт от залома на лбу. — Ты… Что произошло?

Столкнувшись с ментоловым цветом откровенно открытых для меня сейчас глаз, я теряю выдержку и, не отдавая себе отчёт, начинаю плакать, ощущая вновь вскрывающуюся глубокую рану внутри. Ее края щиплет, как если бы я опрокинула присыпку, которая должна лечить, а по итогу лишь сильнее ранит. Истерика накрывает слишком внезапно, я не успеваю подготовиться и спрятаться от внешнего мира, от его глаз.

— Вам обоим лучше уехать отсюда, — произношу слова отрывисто, не переставая вздрагивать и всхлипывать. — Пожалуйста, просто уезжай и забудь сюда дорогу.

Гарольд опускает нож и вилку на тарелку, звякнув столовыми приборами. Недоумевающе смотрит нечитаемым, пустым взглядом, сейчас не выражающим ничего, кроме попыток залезть ко мне в голову и как следует покопаться там, чтобы понять причины смены курса.

— Что могло кардинально измениться за один час? Тебя вообще нельзя оставлять ни на минуту?

— Она сказала, что ты… — мотаю головой, салфеткой вытирая влажные щеки. Ловлю губами воздух, повторно вспоминая едкие слова, и захожусь новым беззвучным воем, содрогаясь в спазме. — Я не смогу повторить этого вслух, извини. Мне стыдно, если я заставляю чувствовать тебя негативные эмоции и постоянную тяжесть.

— И хочешь, чтобы я перестал это испытывать, уехав?

Киваю, присасываясь к стакану с прохладной водой, надеясь, что это хотя бы остановит слёзы.

— Ты думаешь, оно исчезнет, если я перестану видеть тебя?

Он кружится вокруг моего молчания, предлагая новые и новые версии толкования. Я бездумно киваю.

— Если бы все было так просто, я бы давно уехал. Ты видела, что случилось за два дня твоего отсутствия. Предлагаешь проживать так каждый последующий?

Не знаю, что ответить. Не знаю, где найти достаточное количество кислорода. Не знаю, как перестать рыдать, ведь нужно найти способ. Паника в груди поднимается неописуемая, когда я лишь на миг представляю, как он в самом деле собирает чемодан и уезжает. И что мне тогда делать? Боли станет вшестеро раз больше, я не нахожусь в процессе привыкания, я уже привыкла и не смогу оставаться безразличной, если приеду в Монкрифф и не увижу его дома. Куда мне потом бросаться? Разве что с обрыва в море.

— Она сказала, что ты бы не стал вести себя подобным образом, если бы человек не был для тебя важен, — через силу выдавливаю из себя, чувствуя уже знакомый позор, застилающий мои глаза.

Я боялась, что он подумает, будто это моя выдумка. Такая нелепица. Посмотрите, это ничтожество возомнило себя особенной. Это неправда. Я ничего не мнила, я знаю, что собой представляю и никогда бы не посмела охаметь до такой степени, чтобы напридумывать и выплюнуть эту желчь из своего рта.

— Моя мама неплохо разбирается во мне, — хмыкнул Стайлс, откинувшись на спинку стула. Я испортила ему аппетит.

— И что теперь делать?

— А зачем что-то делать?

— Предлагаешь дождаться, когда само пройдёт?

— Я не стремлюсь к тому, чтобы это прошло, — сухо регламентирует Гарри. — Меня всё устраивает.

Вероятно, у теплоты есть лимит, в какой-то момент она исчерпывается. Я не чувствовала больше рядом с Гарри себя, как возле батареи. Воздух стал густым и ветреным. Мы отстранены друг от друга и отдаляемся с каждой секундой. Становится холодно, неприятно, мокро. Лето превращается в позднюю осень: туманный утренний лес, иней, корочка льда. Мне душно и хочется его обнять. Сейчас это мерещится единственным, что в состоянии разрушить отчаяние.

— Что значит «всё»? — глухо цежу, вырывая откуда-то из глубины себя хрипоту.

— Это значит всё: тело, мысли, взгляды на жизнь, сомнения, увлечения, одиночество, пристрастия. Я заберу всё, если будет позволено.

Свожу брови к переносице, слабо соображая, куда движется этот разговор. Гарольд, в отличие от меня, выглядит расслабленным и не испытывает дискомфорта. Его изящная кисть прижата к лицу, средний и указательный пальцы поддерживают висок, безымянный и мизинец покоятся на губах, поблескивая серебряным мерцанием от колец. Чёрная рубашка с коротким рукавом и широкие брюки цвета слоновой кости ничего не перетягивают, тело находится в покое, не ерзает и не пытается найти удобную позу. Когда он удерживает самообладание, я завидую, потому что сама, как оказалось, ничуть не спокойная. Хотя мне всегда чудилось, что я — само равнодушие.

— Кем позволено?

— Тобой.

Я дернулась, услышав кроткий и вместе с тем буднично очевидный тон мужского голоса. Воздух стал костью поперёк глотки. Морская волна вздулась у меня под сердцем.

Он бредит?

— Ты знаешь отрывки моей жизни, какие-то детали, делаешь свои выводы из моих заключений, произнесенных вскользь. Как можно так легкомысленно бросаться словами?

— Мне уже остоебенило это слышать. Ты, блять, говоришь, что любишь меня, зная отрывки и детали из моей жизни, ни разу не поговорив лично! И это я легкомысленный?

Я покрываюсь мурашками. Переход от дворняги к разъяренному доберману был чересчур стремительный, не успеваю сориентироваться и отреагировать безразлично. Шумно сглатываю, вжавшись в спинку стула. Вены плавятся, по спине скатываются капли испарины.

— Извини, — берет себя в руки, но по дрожащему голосу понятно, что Гарольд не спокоен, как был раньше, а наоборот взбудоражился.

Это моё влияние, я — раздражитель. Именно за это я бесконечное количество раз прошу прощения.

— Я лишь хотел сказать, что ты несправедлива. Я бы знал гораздо больше, не выстраивай ты барьер под потолок. Он давно проломил крышу и упирается в небо. Как ты предлагаешь перелазить его?

В этом маленьком отрезке низкий голос напоминает мне интонацию Энн. Злятся они одинаково.

— Не особо расстраиваюсь на этот счёт. Я выносливый. Месяц назад не имел и половины доступа ко всему, что имею сейчас.

Источник вновь полон влаги, перед глазами встаёт белесая пелена и сдавливает горло. Высохшие слезы стягивают кожу, по которой стекают новые дорожки, я не могу изобразить никаких эмоций на каменном лице, оно застыло, заплаканная кожа отполировано сверкает, как скульптура Святого Лаврентия от талантливой руки Лоренцо Бернини. Со мной невыносимо — если раньше я навязывала себе мысль об этом, то теперь убедилась. Я проклятый, недоверчивый, потерянный человек. Я — зло, от меня одна разруха да разочарование.

— Как исправить все, что происходит сейчас? Как перестать причинять тебе боль? Ты же живешь с собой, ты знаешь, как угодить, чтобы стало лучше. Что мне сделать?

Один на один с его глазами сравнимо с виселицей. Потому что они такие нежные. Я ненавижу любить их. Я люблю ненавидеть до потери пульса. Я скоро чокнусь.

— Боюсь, это невозможно.

— Я понимаю, что ничего не умею, но… В конце концов, ты можешь закрыть глаза и переключиться с меня на того, кого хотел бы видеть рядом с собой. Я не обижусь, честно.

— Ты всегда все неправильно понимаешь и отчасти в этом причина невозможности, — он опалил меня бешеным взглядом и я замолчала. — Ты не сумеешь перестать причинять боль, пока сама испытываешь её, когда я рядом. Это так не работает. Я все равно не смогу почувствовать удовлетворение, если оно не укроет и тебя. Я с уважением отношусь к «Бон Джови», нечасто слушал их музыку, но концерт уж точно запомню надолго и не благодаря Джону, а благодаря тебе. Ты была проводником бешеной энергии в тот вечер, я видел в тебе кайф и сам ловил его оттенки. Ты была счастлива и я тоже. Если ты грустишь, если тебе тяжело успокаивать эмоции внутри, если ты плачешь, я не могу щелкнуть пальцами и превратиться в живчика, я погружен в твои эмоции, твоё разочарование, досаду, печаль. Я весь в тебе, а как в таком случае можно разделять эмоции на «твои» или «мои»? Выход только один — быть счастливыми или несчастными вместе, одновременно. Иначе все равно не получается, ты же сама видишь.

Я закрыла лицо ладонями, озадаченно потирая лоб, пока пальцы не сползли на губы и там и остались, перекрывая подбородок. Внутри меня боролось столько противоречий, столько вопросов, столько неизведанных ранее чувств. Всё, что Гарольд говорил, окунало меня в кипящую серу гавайского вулкана. Говорят, нельзя переходить определенную черту — сера просто убьет своей токсичностью. Кажется, что задохнешься вредным воздухом, но продолжаешь жить, что хуже, ведь продолжаешь испытываешь едкость в носу, в горле, в ушах, перед глазами, во всем теле.

— Ты слышал, о чем мы говорили с твоей мамой?

Стайлс отвел глаза, решив не отвечать на заданный вопрос и оставить мне мои догадки.

— Это не потому, что я упиваюсь своими чувствами. Мне никак не удаётся взять их под контроль. Я не хочу доставлять эмоции, способные разрушить или огорчить тебя. Поверь мне, пожалуйста, я бы сделала всё, что угодно, чтобы избежать этого. Я бы хотела отдать всю мягкость, подарить самые радостные дни, разнообразить самыми запоминающими моментами. Прости, что я не та, кто способен сделать тебя счастливым человеком.

— Ты не клоун на представлении. Это я ворвался в твою жизнь, а не ты в мою. Ты не должна подстраиваться и заставлять себя перестать ощущать что-то только потому, что я образовался во весь рост перед твоими глазами. Или изменять себе и натягивать улыбку, когда хочется уйти. Уходи. Уезжай. Отрезай волосы. Выбрасывай одежду. Рви картины. Разрушай скульптуры. Прогоняй меня. Что угодно. Это ты. И я приму всё от тебя, кроме услужливой вежливости.

♬ Bexy — Wish We Had History.

— Зачем ты это рассказываешь?

Его рука ложится рядом с моей. Я чувствую теплоту, исходящую от верхних точек его кожи.

— А я говорил, что ты мне нравишься? Очень, — он близко придвигается, поддаваясь вперёд. С интересом разглядывает меня, проводя пальцем по своим губам. — Я хочу продолжать беседовать с тобой, следить за твоей работой в мастерской и дома, узнавать важные мелочи характера и поведения. Я доволен тобой. Глубокая, заботливая, внимательная, яростно защищающая тех, кого любишь. Ты не замечаешь этого, но я вижу твою красоту. Твою значимость, твою отвагу, твою решительность, с которой ты сражаешься со своими сомнениями. Я вижу всё, чего не видишь ты.

Мне начинает казаться, что бутылочку с зелёным дурманом из «Игры престолов» разбили в моей голове. Чертовы гормоны уже ненавистны мной.

— Я хочу, чтобы ты знала, что я чувствую. Ты очень взыскательна. Обо всем размышляешь и всему придаешь значение. У тебя всегда своя версия происходящего, никак не связанная с оригиналом.

Очень странные ощущения. Я откидываю голову назад, поворотами разминая шею. Чувствую пьянящие флюиды, тягучий мед, вязкий сандал, густой шоколад. Сглатываю и облизываю губы, приоткрывая ресницы. Никогда ещё так сильно не хотела поцеловать его. Всего. Целиком. Я жажду до того глубоко… Это физическая боль.

— Говорил, только немного в другой формулировке, — огрубевшим голосом выталкиваю из себя, тяжело вздымая грудь.

— Я кадрил тебя, — смешливо ухмыляется Стайлс.

Опускаю глаза, касаясь костяшками ладони загорелой кожи чуть ниже локтя. Задумчиво следую ребром указательного пальца по чёрным ободкам татуировок, теряя волю. В голове дерутся тысячи мыслей, я застреваю между ними, как семечки фейхоа застревают между зубами, путаюсь, затыкаю каждую дыру тряпкой, чтобы не кровоточила.

Он внезапно наклонился и впился не поцелуем, а голодным укусом в выемку между моими ключицами.

— Тебе же хорошо со мной, признай это, — шепчет, прижимаясь губами к коже. — Почему ты не хочешь признать?

Перевожу взгляд на лицо Гарри, до пор рассматривая мельчайшие изгибы носа, лба, глазниц, век, бровей. Стыд от его откровенных прикосновений настаивает зажмуриться, игнорировать, забыть, а порок склоняет продолжать и не останавливаться. Мне так стыдно ощущать это своей кожей. Он и сам, как воплощение безнравственности: пошлые мокрые губы, затуманенный взгляд, острые зубы. Сердце тяжело бухнуло в груди. Остановилось. Еще раз бухнуло. И снова замерло, пульсируя. Мышцы живота сводит, будто меня лупят по нему ногами.

— Ты меня наизнанку выворачиваешь. Прекрати, пожалуйста, — застенчиво выдыхаю.

Я могу поклясться, что никогда в жизни не предполагала такого развития сценария.

И вдруг понимаю, что он был прав. Я действительно его боюсь. Не реакции на себя, а его — харизматичного, красивого, взрослого мужчину, у которого есть настоящие, а не придуманные мною в голове потребности. Я боюсь провести рукой чуть ниже намеченных точек на теле, потому что страшусь показать свои желания, словно делаю неподобающие намеки. И к этому все движется — я боюсь оставаться с ним наедине, потому что не знаю, как действовать, когда между нами считанные миллиметры. У меня никогда не было мужчины, я опасаюсь этих интимных моментов между двумя людьми, а тем более по отношению к человеку, с которым связано столько моих фантазий. Раньше я была уверена, что с легкостью смогу преодолеть границы в голове, а теперь понимаю — мне хочется спрятаться под одеяло и не показываться из-под него, потому что я ничего не понимаю во взаимодействии мужчины и женщины, и как это работает в реальной жизни. Я лишь думаю, размышляю, представляю, но ведь это сакральное таинство. Если меня заполняет стыд от такой невинной связи, то я не сумею выразить своими движениями все, что испытываю. А внутри — катаклизмы. И я абсолютно беспомощна в том, чтобы доставить удовольствие и показать, насколько глубоко откликается во мне каждое его движение и слово в мой адрес. Я бы хотела уметь смотреть так, чтобы по одному взгляду было понятно, сколько желания охватывает моё тело.

Он отвлекся на мою руку, которой я смахнула волосы, и поймал, нажимая большим пальцем на пленочку:

— Её не было раньше. Новая татуировка?

— Жизнь продолжается, поучительные моменты происходят, я оставляю знаки на теле, — тихо объясняю, не повышая голос. Гарри с интересом рассматривает шрифт и выбитые предложения, выглядя задумчивым.

— Схожу за кофтой, не хочу, чтобы ты простыла. Сегодня холодный вечер.

…И не только вечер, про себя дополняю я, смотря ему в след. Воздух гуляет между моих бедер, вынуждая кожу пульсировать и дрожать, волосы непривычно облепляют лицо короткими прядями. Лёгкость их так для меня необычна, что я неосознанно начинаю бороться со стихией, а после нескольких попыток прекращаю свои старания, все равно в них нет смысла. По плечам, спине пробегает холодок, тёмные тучи постепенно сжирают тусклое солнце, отнимая возможность любоваться чарующим закатом. Я перемещаюсь на качели, заботливо привинченные Гарольдом к ветке высокого дерева в моем саду, отталкиваюсь от земли и воспаряю над ней, как бабочка над цветком. Запрокидываю голову назад, вглядываясь в темно-синее небо, знаменующее морской шторм, не ощущаю своего тела, разгоняясь в необъятном пространстве.

— Ты точно заболеешь такими темпами, — тормозит меня Стайлс, поймав за ноги.

Надевает через голову мягкую чёрную толстовку и, предусмотрительно дожидаясь, пока я влезу в рукава, обтягивает ткань по животу и спине. Я в одночасье оказываюсь в подвижном шаре из приятного на ощупь материала, поправляя широкий воротник. Боковым зрением прослеживаю, как Гарри садится напротив меня на корточки, чтобы, когда я перестану возиться, дотронуться до моих волос. Крошечный жест привлекает моё внимание, я поворачиваю голову, чувствуя, как пальцы неверяще прорезают пряди.

— Прости, что мы снова чуть не поругались сегодня. Я очень-очень хочу, чтобы все было по-другому.

— Я никуда не тороплю. Ты можешь сомневаться, сколько нужно, прежде чем придёшь к цели. Только когда ты сама находишь вывод и обмозговываешь его, он усваивается и запоминается. Как с теоремой о том, что любви не существует. Помнишь? Ты была так взволнована своим открытием. Я помню…

Доверительно трусь щекой о его руку, глубоко вздыхая. Не знаю, что движет мной, когда с губ слетает:

— Я люблю тебя, — и вновь срабатывает эта дурацкая привычка забалтывать, потому что все равно не услышу в свой адрес то же самое: — Неправильно, бездумно, неоправданно. Так люблю.

Гарольд прикрывает ладонью мой рот, окончание крохотного слова тонет в тишине.

— Не паникуй. Успокойся. Прочувствуй это.

Иногда молчание спасает от равнодушия. Уж лучше оно, чем «я никогда не смогу полюбить тебя».

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Частичка для названия главы: ♬ Banks - Godless. В оригинальном варианте фраза звучит: «Потому что ты был моим Богом, а когда ты ушел, я стала безбожной».