изумрудный холм | hs

Опьянённые друг другом и больше ничем до самого восхода солнца.

Чем задаваться вопросом, сколько живет любовь, наслаждаться минутой — не лучший ли способ ее продлить?
Фредерик Бегбедер

Ornella.

♬ Ben Howard - These Waters.

Август дышит в спину: вечера становятся холодными, тучи слоняются по небу чаще, чем солнечные лучи, выходить на пробежку с утра теперь нужно в велосипедках, а не шортах. Срывающий листья с деревьев ветер усиливается, грозовые дожди идут чаще. Я оживаю, когда слышу треск молнии, зов шторма, танцую под дождем, контролирую погодные условия, по обыкновению медитирую в поле. Природа пленяет своей скромной красотой, ни одна кисть самого талантливого художника не способна повторить предвечернее освещение. Тёплые тона она умело соединяет с прохладными, зеленоватыми и желтыми, будто играет с оттенками, покоряет своей поэтичностью, колоритом. Солнце только близится к закату, летние лучи его простираются по бескрайним деревенским полям.

В один из таких безмятежных вечеров мне вспомнилось - Гарри однажды сетовал, что хочет знать, куда я уходила вместо ужина с отцом и сестрой. Я сидела с книгой на веранде, размышляя над очередной прочитанной страницей, иногда поглядывая на лежащего в гамаке Стайлса. На мне свободного кроя штаны с завышенной талией оттенка кофе с молоком и лёгкий белый топ с открытыми плечами; Гарри в своем хлопковом комбинезоне выглядел, как дитя в колыбели. В центре заднего двора стоит широкий стол, накрытый белой чистой скатертью, главной деталью, притягивающей взгляд, является желтый букет из пижмы — Гарольд вместе с Энн гуляли на лугу и вернулись не с пустыми руками. Рядом с букетом стоит серебряный поднос с маленьким фарфоровым заварочным чайником и ваза-кувшин с поддоном. Тут же чашка с блюдцем. Простые деревянные стены, дощатые полы, раскрытые настежь окна без занавесок, удобная деревянная мебель: я давно не видела свой дом таким молчаливо-погожим.

Пришло время, когда мне самой захотелось показать, чем я занимаюсь, когда хочу снять усталость. Я пригласила его на вечернюю прогулку до фермы, но из этой затеи вышли настоящие сборы на пикник. Эйч сунул в сумку покрывало и фрукты, тщательно упакованные мной в пластиковые контейнеры сырную, колбасную, мясную нарезку, гроздья винограда, свежие черри, сбрызнув их оливковым маслом. За два месяца в Италии он подловил крошечные детали и превосходно ориентировался в особенностях рутинной жизни итальянцев. Я в это время любовно сложила в свой рюкзак кисти и карандаши, атлас с представленными произведениями искусства ⅩⅧ века в Греции, разноцветные мелки, альбом для рисования. По дороге к конюшне мы завернули к Марио, и пока я отвлекала парня просьбами о паре бутылочек вина, Гарри перепрыгнул забор его огорода, вырезав для нас миниатюрную дыню и арбуз.

Глаза молодого человека расширились, когда я привела его к конюшне и попросила Энрике выпустить Маис. Сдержанно улыбнулась, потрепав кудряшки Стайлса на макушке, вручила ему рюкзак и пошла к лошади навстречу. Черничный нос ткнулся мне в ладонь, шершавый язык облизал пальцы — она обожает привкус моего крема для рук, в нем есть эфирное масло с каплями тростника. Поглаживаю ровную гриву, склоняя голову и заглядывая в пронзительные в чёрные глаза. Удивленно приподнимаю брови, понимая, что Гарри остался на месте.

— Чего ты там стоишь?

— Не думаю, что это хорошая идея, — недоверчиво покосившись на подковы Маис, сморщился парень. — Я лучше тут побуду.

— Иди сюда, — приглушенно хихикаю его робости, протягивая свободную руку. — Иди, не бойся.

Ловлю изящное мужское запястье, притягивая Гарри ближе к себе. Обхожу и прижимаюсь грудной клеткой к прямому изгибу лопаток, продеваю зажатые в кулак пальцы своими, с усилием распахивая ладонь. Слышу, как бухкает его сердце, как пульсируют вены-реки на сгибах локтей, на шее, на спине. Он стискивает зубы и по скулам волнами перекатываются желваки, вздувая гладкую кожу. В успокаивающем жесте прикладываю губы к родинке на линии твердого плеча, оставляя сразу несколько маленьких сухих поцелуев одновременно. Направляю его открытую ладошку своей по горячей коже лошади на шее, вдоль которой тянутся толстые жилы.

— Она тебя тоже боится. Чувствуешь?

Гарри почти не реагирует, слабо кивает, осторожно гладя напряженное тело животного. Его нежные пальцы спускаются вниз, скользя по сияющему в лучах заката загривку, разделяя длинные пряди.

— С ней нельзя резко. И тогда она подпустит ближе. Нельзя воображать, будто ты управляешь, руководишь ею. У неё нет хозяина — мой шрам тому подтверждение. Она всегда свободна и в любой момент может унестись за горизонт, если захочет.

— Ты точно о ней рассказываешь, а не о себе? — хмыкнул Гарольд, бросив через плечо короткий взгляд.

Меня вело от до дрожи мужского, интимного, персонально Гарольдовского звука.

Как бы объяснить, где найти слова?

У всех мужчин и женщин разное дыхание, я заметила это не так давно, хотя раньше не вникала в, казалось бы, мелочь. Но если прислушаться, звуки, издаваемые разными полами, звучат по-разному. Вероятно, это зависит от голосовых связок, что окрашивают наши голоса в самые непривычные уху тона: низкий и высокий, хриплый и грудной, писклявый и детский. Создаются разные вибрации, благодаря чему любой издаваемый смешок звучит совершенно иначе от женщины и мужчины, от ребёнка и взрослого, от человека к человеку. Все мы хмыкаем и шепчем отличительно от любого существа на планете. Я облекаю это в слова потому, что смотря ролики в социальных сетях, стала обращать внимание и считаю это важным дополнением и особенностью. Благодаря просмотрам любительского и профессионально снятого порно, я слышу живые интонации, стоны, рычание, как женское, так и мужское. Открытие, что все мы выдыхаем с индивидуальными звуками, потрясло меня. Ведь это так интимно, приватно, каждый выходящий из нашего горла звук — уникальный, нигде больше услышать невозможно, лишь мы в состоянии его создать.

— Покатаемся? — пытливо гляжу на Гарри, переместив и вторую руку на его живот.

Моя поддержка больше не требовалась, они с Маис поймали энергию и теперь узнавали друг друга: она обнюхивала ткань полосатого комбинезона, иногда цепляя зубами тряпичный кармашек на животе, он с любопытством рассматривал каждую деталь поводьев, расцветку глубоких глаз и копыт, ладонью монотонно гладя бок живота.

— Я подожду здесь. Не хочу, чтобы ей было больно тащить на своей спине мой вес.

— Ей не больно. А тебе хочется, — настаиваю, видя тлеющее мерцание в разгульной мятной зелени. Персиковые солнечные лучи придают радужке таинственное сияние. — Тебе бы следовало сесть на один бок, чтобы не растянуть с непривычки мышцы на внутренней стороне бедер — будет сильно бо-бо потом. Скорость Маис всегда непредсказуема, я боюсь, как бы ты не свалился на землю.

— Хочешь заставить меня выглядеть нелепо? — посмеивается Гарольд, переливаясь игривыми ямочками. — Я же не знаю техники.

— Тебе и не нужно знать, пока я с тобой. Будь нежным и всё получится, — целую в плечо на прощание, отстраняясь.

Наклоняюсь к Маис, попросив перенести вес на задние ноги и сделать поклон, пока я держу копыто. Ладонью нажимаю на холку, побуждая опуститься вниз и как только лошадь слушается, убираю давление, благодарю за помощь, чтобы она понимала мои мотивы и слушалась. Поглаживаю ладонью спину, предусмотрительно укладывая Маис на бок: голова направлена в сторону, а ноги намеренно оказываются далеко от меня - ошибки учтены и заучены. Она припала на колени, медленно опустила тело на землю и растянулась на боку. Это самое уязвимое положение — я добивалась доверия три года.

Моя ладонь служит устойчивой поверхностью для Гарольда, пока он взбирается на спину лошади, постоянно извиняясь и разговаривая с ней. Это выглядит так трогательно, мне в самую пору улыбаться во все тридцать два, что я и делаю, жмурясь от солнца. Перекидываю ногу и оседаю на ровной спине, спуская ступни по бокам живота, ощутимо надавливая на него пятками. Тяну ремешок на себя, давая Маис знак, что она может подняться, обеими ладонями сжимая поводья.

Мужские ладони скрещиваются у меня на животе, сбивчивое дыхание резонирует с моим затылком, отпрыгивая от кончиков волос.

Не хочется торопиться, я нахожу равновесие, когда Маис твёрдо становится на ноги и медленно руковожу её направлением, степенно глажу бок лодыжкой, давая понять, что доверяю ей. Для Гарольда такой опыт, такая я вновинку, он осторожно всматривается в мои движения, старается балансировать, не липнуть ко мне, но не всегда получается из-за шатающейся поверхности лошадиной спины. Я хотела сохранить наше времяпрепровождение в тайне. В секрете ото всех. Безмолвно надеялась, что никто не встретится на пути по случайному стечению обстоятельств.

— Давно ты овладела искусством управления лошадью?

Маис взбрыкнула и фыркнула, неторопливо шагая по песчаной тропинке.

— Я не управляю ей, — настойчиво повторяю, напоминая. — Три года назад я попыталась с первого раза запрыгнуть, резко задергалась и она тут же сбросила меня на землю, после чего я не подходила к ней четыре месяца. Энрике объяснил, что нельзя так своевольно вести себя с лошадью, нельзя быть резким и неорганизованным. Если уж ты забираешься к ней на спину, то должен действовать чётко и уверенно, ровно держать осанку и плавно сливаться всем телом с телом животного, ощущать вашу связь, доверять и дать довериться ему. Постепенно я стала ухаживать за ней, приходить чаще, отслеживать рутину, узнавая характер и повадки ближе. Я не воспринимаю Маис, как низшее существо, которое подвластно человеку. Это неправильно, ведь она не безликая вещь, она живая, способна реагировать и действовать.

Букашка, насекомое, пресмыкающееся — ни к кому нельзя относиться неуважительно, мы дышим с этими созданиями одним воздухом, двигаемся в одном пространстве, делим одну планету на всех. Отличаемся лишь тем, что ходим, а не ползаем или летаем, но когда-то давно мы тоже прыгали по деревьям, так что не имеем никакого морального права заниматься живодерством, считая себя более развитыми существами.

— Для начала я поняла, что она из себя представляет, а потом уже приступила к обучению технике езды верхом. Каждый день я боюсь подходить к ней, но когда остаюсь наедине, это ощущение испаряется. Я слышу её тяжёлое дыхание, чувствую, как она льнет к моей руке, как довольно жмурится, когда я мою её, расчесываю и глажу. Под кожей сумасшедший пульс, жилистые прослойки, нечеловеческая сила, с которой она может преодолеть многое. Ты подчиняешься её напору, потому что не в состоянии противостоять, а как известно: «Не можешь прикрыть банду — возглавь её».

— Это хорошо, что ты раньше ты ни с кем такого не делала. Я бы умер, узнав, что кто-то ещё видел тебя такой.

Гарри улыбнулся, мечтательно глядя вдаль, где солнце катится к горизонту, как бильярдный шар в лунку. На границе между небом и землёй он белеет, становится покладистым, уже не душит своим жаром, а слабо греет, превращаясь в регулируемую батарею. Все листья, подсолнухи, цветы, что были повернуты личиками к небу, мерно клонятся к земле, сгибаясь под напором тяжести от насыщенного дня. Поля стоят в безмолвии: больше нет рабочих на плантациях, не слышен гул копыт и громкие разговоры, никто не тревожит сапками, косой, серпом, ножом и лопатами уязвимую землю, траву, виноградники. Природа сбрасывает с себя оковы человеческого вмешательства и успокаивается, выдыхает, стирает влажный пот.

Синьор Бланко, когда мы возвращаемся на ферму, выглядит замученным: лоб исполосовали глубокие морщины, темно-фиолетовые круги пролегли под глазами, сухощавые плечи клонятся вниз, находясь всегда опущенными от невидимой тяжести — последние двое суток он боролся за жизнь рожающей лошади и её малыша. Сколько же испытаний выпало на судьбу этого мужчины. Мне жаль его. Сначала дочь вышла замуж за сына врага, после внук лишился ног, родители которого вынуждены были отправиться на поиски денег, счастья и лучшей жизни, а мальчик остался с ним. Мальчик непростой, с характером и хрупким миром внутри, готовый спорить и отстаивать собственную позицию до победного. И он тащит, тащит его за шкирку наверх, один-единственный сражаясь за парня, работая на ферме, принося свежие продукты каждый день, запрещая и стараясь контролировать неугомонное сердце Феликса, таким образом проявляя свою заботу и любовь к нему. Он устал и готов бросить всё, уже не в состоянии адекватно реагировать на жизненные фортели, но молча сцепив зубы двигается вперёд, не видя конечной цели, не зная, зачем это нужно, не понимая, что там впереди. Слепо и флегматично. Только вперёд и вперёд, как загнанная на огород лошадь тянет за собой плуг, глубоко проникающий в землю, чуть ли не зубами впрягаясь в надежду скорее вырулить из замкнутого круга.

♬ Bastille - Those Nights.

— Спасибо, что открыла мне эту сторону своей жизни, — с энтузиазмом произносит Гарри, долго рассуждая на тему моей любви к природе и всему живому. — Я бы тоже убегал сюда, вместо разговоров. Здесь вообще слова не нужны, достаточно чувствовать.

Я молча шла рядом и внутри меня не было ничего, кроме едва уловимого умиротворения, благострастия, удовольствия. Я и сама не до конца разобралась в себе, почему пригласила его на эту прогулку. В этот вечер мы оба были меланхоличными, хотя печали я не чувствовала. Не спорила, не отбивалась, почти не говорила — обычный вечер наедине с собой, своими мыслями, глубоким безмолвием. Я могу сравнить это состояние с гусеницей в коконе: безразличное лицо, чётко выполненные движения руками и телом, снаружи ты кажешься пустым и равнодушным, а в это время внутри по извилинам мозга мерно вышагивают мысли, одна рассудительнее другой. Никто не кричит, не ведет себя экспрессивно, никакой эмоциональности, просто внимательное созерцание, к чему же это приведёт. Или с чтением книги — некоторые люди выглядят так, когда погружены в сюжет, а во мне это состояние может включиться внезапно. Обычно, находясь с кем-то в такой период, меня начинают тормошить, чтобы «развеселить», а то слишком тихая, вот только я не грущу, просто пропадаю на какое-то время в другое измерение, как в фильме «Интерстеллар». Бабушка обожает, когда со мной это происходит — она сразу даёт какую-то работу и я без скандалов её выполняю, главное не дергать меня в этот момент и не вырывать из моих мыслей, иначе я становлюсь раздраженной и могу громко среагировать, хлопнув за собой дверью. Гарри же, по непонятным причинам, вообще ко мне не лез. Я как будто одна, но все это время находилась с ним. Могу с уверенностью сказать, разделить на двоих ещё и эту особенность своего характера было максимально непривычно, маленькие детали слишком личные.

Мы пришли на пляж уже когда солнце исчезло из виду, оставив после себя залитое темно-розовым вином небо. Цвет граничил с кроваво-бордовой гаммой, различия были разве что в оттенках. Ветер иногда подгоняет воду и темно-синие волны причаливают к песку, разбиваясь в белоснежную пену. Воздух остыл, заметно похолодало. Стайлс занялся растопкой костра, а я растянула на песке покрывало, выгрузила фрукты и принялась их очищать, разрезая и складывая в контейнеры горстями. Пока открывала бутылку с вином, успела глотнуть внутрь кисло-сладкой жидкости, в который раз про себя похвалив Марио — он талантливый винодел, нужно будет поинтересоваться у него рецептами и секретиками. Из своего рюкзака достала переносной мольберт, складывая деревянную конструкцию и установила её на песок.

Гарольд повесил на верхние края полотна две лампочки с фонариками внутри, что вмиг озарили пространство теплым желтым цветом. Мне нравилась его внимательность, она проявлялась буквально во всем: в разминках с Феликсом по утрам (он не пропустил ни одной), в провожаниях Сильвии домой, когда на улице темнело (она живёт на другом конце деревни), в работе с моим отцом, в поведении с детьми, в уважительном отношении ко всем социальным статусам от церковного служащего до водителя и фермера. Мне нравилась ответственность, с которой ему важно не просто поговорить с человеком, а выяснить, что именно его не устраивает, как он может повлиять, чтобы все наладилось. Он не употребляет алкоголь, если рядом бегает малышня, не повышает голос, ведет себя, как адекватный человек и, полагаю, это привлекает сильнее всего остального. За последние сто лет мужчины и женщины успели натворить бед, из-за чего нормальный мужчина, который не матерится через слово, не навязывает свое мнение, не устанавливает правила, придерживает дверь, помогает накрыть на стол, не стыдиться помыть пол и сам может приготовить ужин, если ты за весь день на ногах устала, много улыбается и бескорыстно хочет привнести в твою жизнь что-то хорошее, смотрится, как инопланетянин. А ведь Гарольд самый обычный. Такой, какими и задумывали всех нас: открытый сердцем, доброжелательный, воспитанный. Таких мужчин на свете миллионы — и все любящие, верные, внимательные. Только другая половина планеты имеет противоположные черты, из-за чего подобные Стайлсу оказываются в быту большой редкостью.

Я занялась набросками пейзажа карандашом, а Гарри забрал фотоаппарат и, пока огонь медленно разгорался, пошёл вперед по кромке берега, безостановочно запечатлевая красивый закат и морскую гладь. Порой он разворачивался ко мне, щелкая издалека, я бы не заметила, если бы после каждого затвора камеры не раздавался звук. Большая часть моих волос лежала ровной волной на левой стороне головы, остальные пряди заправлены за правое ухо, ушная раковина которого украшена массивной серьгой, тянущейся вниз до самой мочки поблескивающими звездочками. Слои ровного горизонта на листе сливались с мысленно очерченным мною морем, потребовалось немного времени, чтобы разметить себе пропорции, смешать краски на тонкой четырёхугольной дощечке и приступить к работе.

Пальцы становятся продолжением кисти, выводят плавные линии облаков, неба, пляжа теплыми оттенками, сочетанием красного с золотым, светло-бежевого, золотисто-песочного цвета. Я растворяюсь в картинке перед глазами и на холсте, с одержимостью ищу необходимые мелочи, что отражают именно этот вечер, надеюсь передать его настроение особенным, отличающимся от того, что я писала раньше. Пена облизывает берег, пропитывается мягкостью, как лечебным бальзамом, скользит невидимыми нитями от моего сердца по рукам к полотну и точно той же дорогой возвращается обратно, но уже с энергией, исходящей от рисунка. Мне становится легче, когда я высказываю свои мысли таким образом: тон неба вдали затемнен, потому что я ощущаю дыхание осени, хоть она ещё совсем далеко; морские волны борются между штормом и штилем — это моя душа делится надвое, выступая и защитником, и стрелком; отблеск от пламени отлетает маленькими искорками, демонстрируя мой ядовитый, острый, эгоистичный характер. В природе столько хранится образов, символов, которыми можно передать свое состояние. Чистая, без примесей, магия.

♬ Dawn Golden - All I Want.

Я очнулась, когда небо покрывали точечки звёзд, а руки окончательно испачкались от въедливых красок. Размяла шею поворотами головы, затекшая спина вынудила взмахнуть плечами. Взгляд перемещается с яркого полумесяца вниз и останавливается на Гарри — он похитил одну из моих тетрадей, сосредоточенно черкая по странице ручкой. Одна нога запрокинута лодыжкой на согнутую в колене вторую, открытый листок приходится поддерживать свободной ладонью, чтобы тот не соскальзывал от быстро движущихся чернил и давления пальцев; во рту зажат крохотный ручной фонарик, свет которого направлен прямо на тетрадь. Меня окатывает такой тёплой волной нежности, что в груди становится щекотно. Мой ангел со мной, он в гармонии, он увлечен, он творит. Улыбка далась с поразительной лёгкостью. Я поднялась, оставив краски высыхать, отодвинула пустой бокал в сторону и на коленях поползла к нему, бухнувшись рядом на свернутую под его головой сумку.

— Не замерзла? — шепелявит из-за кончика фонаря во рту, заставляя меня заулыбаться ещё шире.

— Чуть-чуть, не смертельно. Сейчас у огня побуду и быстро согреюсь.

Вынимаю мешающую деталь из его губ и направляю бледное мерцание на бумагу, не особо всматриваясь в слова, все равно не пойму ни единого.

— Как будет на итальянском звучать «идёт от сердца»? — зачеркивая несколько строчек, интересуется Гарольд.

Я повернулась со спины на правую сторону, укладываясь под его теплым боком удобнее.

— Venire dal cuore.

— А «ты мне нравишься»?

— Mi piaci tanto.

— А…

— Любовник «amante», хочу тебя «ti desidero», — закатываю глаза, беззастенчиво фыркая.

— Я хотел спросить другое, но мне нравится направление твоих мыслей, — лукаво заявляет Стайлс, хихикая и награждая мой лоб поцелуем.

Я закрыла глаза, представляя, как он мне улыбается, и тихо вздохнула, находя лицом его шею. Горячая. Чувственная. Любимая.

Мы часто так сильно хотим чего-то, что разрушаем всё до того, как оно успеет начаться. Мы зацикливаемся. Фантазируем. Воображаем. Ожидаем. Волнуемся. Сомневаемся. А нужно просто позволить этому развиваться естественным образом.

— Я так и не ответила тебе тогда. Мне хорошо с тобой. Лучше, чем с кем-либо.

— А ещё не рассказала, зачем волосы обрезала. И про татуировку новую. Ты опять скажешь, что это никому не интересно, но я хочу знать.

Он отбросил ручку и тетрадь, взяв меня за руку, и потащил на себя. Я не поняла, чего он хочет, но не остановила движение. Выключила фонарик, и мы остались в темноте, над головой только звезды и слабый блеск вышедшего на небосвод полумесяца, но тот парень слишком далеко, чтобы суметь окинуть наши тела светом. Я так ловко перелилась с постилки на живот Гарри, что и пискнуть возмущенно не успела.

— Я по-прежнему хочу видеть тебя, но мне лень переворачиваться на живот, — он капризно зевнул, скрестив ладони на выглядывающей полоске кожи на моей пояснице.

— Это самое нелепое объяснение, которое я только слышала в своей жизни, — стесненно усмехаюсь, прислушиваясь к незнакомым ощущениям.

— Привыкай. У меня ещё много странных фишечек для тебя, на всю жизнь хватит хохотать.

В жизни все оказалось не так, как в моих выдумках. От вздохов мужской грудной клетки внутри рождалась та же реакция, что и вблизи его губ — интимные щекочущие искорки кувыркаются внутри, миллионы нервных окончаний превращаются в пульсирующие электрические шнуры. Я веду пальцем по ровному лбу, переносице, твердой линии нижней челюсти, что рисует мужской силуэт на фоне ночного неба. Больше не наблюдаю оттенок глаз, но вижу, что они открыты и смотрят на меня, домогаются взглядом. Не скрываясь, он ждет, пока я подберусь ближе, чтобы вцепиться зубами, как клыки тигра в филе антилопы. Что-то проникает в наши сердца. Должны ли мы впустить это?

— Не брился целую неделю, сплю по семнадцать часов в сутки, совсем расслабился и перестал следить за собой. Выгляжу отвратительно, правда?

— Правда, — с улыбкой соглашаюсь, целуя выемку подбородка под его нижней губой.

— Нужно взбодриться и привести себя в форму, съёмки через два дня, а я — итальянская версия домовёнка Кузи: нечёсаный и заросший. И ты все равно с чувством обнимаешь это существо.

Сравнение меня рассмешило. Я тихо хохотнула, впервые находясь сверху, а не снизу его лица, с любопытством изучая реакции своего организма. Отторжения нет, страх — немного, стыд практически блекнет вместе с потоками тёплого дыхания. Его спокойствие успокаивает меня, я чувствую себя расслабленно, зная, что нам ничего не угрожает. А ещё нравится, что рядом никого нет. Я могу совершить любое преступление: поцеловать или прижаться, и об этом никто не узнает.

— Мне вообще нет дела, каких размеров на тебе штаны и футболки, рубашки, куртки, длинные или короткие твои волосы. Я порой даже не замечаю, что на тебе одето. Не знаю, когда этот момент наступил, я не уследила за ним и никогда не размышляла на тему твоего внешнего вида в реальной жизни, за пределами сцены. Там же под модной или немодной одеждой все равно ты находишься, твои мысли, твои моральные ценности. Какая разница, что ты носишь? Единственное, что может меня привлечь — бесконечная усталость на лице. За этим я действительно слежу. Все остальное проходит мимо, как календарные числа.

— А мне не веришь, когда я тоже самое говорю в адрес тебя, — он недовольно цокает языком, продевая пряди моих волос длинными пальцами.

Мне приятно, что ему это доставляет такое удовольствие. Никогда раньше никто не касался меня с очевидным удовлетворением и желанием продолжать, а не одергивать руку.

— Я верю. И я на самом деле часто хвалю себя за какие-то вещи, но почти сразу мне становится стыдно, что моё поведение чересчур высокомерно и напоминаю себе свое место.

— Ещё полай, как собака, — саркастично издевается, переходя на шепот: — О-р-н-е-л-л-а.

— Мм?

— Я бы хотел переселиться в твою душу на один день и навести там такой беспорядок, чтобы все бутыльки с придирчивым контролем попереворачивались, смешались со снадобьями любования собой, очарованности собственной личностью, принятием себя от макушки до пяточек снаружи и внутри. Я уверен, эти качества не испортили, а украсили, раскрыли бы тебя для себя самой. Только тогда это уже будешь не ты, а кто-то другой, ведь сделано все не из твоих побуждений, а постороннего человека. Мне это не нравится. Лучше дождусь, когда ты сама придёшь к таким выводам. В этом будет больше правды и удовольствия для нас обоих.

Самое романтичное признание, которое я слышала в своей жизни, язвит подсознание. Ему не нравится, что кто-то способен испытывать ко мне искренние чувства и снова пытается насолить, зацепить, больно задеть. Ведь это и вправду трепетное признание, никто не говорил со мной в подобном тоне, с нежностью и жаждой защитить от нападок грызунов внутри головы. Ни у кого не возникало смелости с ними бороться. Никто не уважал мои рамки настолько, что готов был просто находиться рядом, пока я разбираюсь со своими комплексами.

— Ты очень отзывчив ко мне.

— В моей голове много мыслей, посвящённых тебе. Самое время озвучивать их, пока ты снова не убежала. До сих пор поверить не могу в реальность происходящего, когда вспоминаю тот вечер с Феликсом, тебя с чемоданами. Мы только знакомились, я не предавал значения деталям, но сейчас часто обдумываю твой поступок. И если бы все получилось, тебя не было бы здесь сегодня. Земная жизнь людей — максимально необъяснимая никем вещь. Я иногда злюсь на Тео, хотя должен благодарить его, если бы не рабочие, ты бы осталась во Флоренции, а я никогда-никогда не узнал, что причина отъезда во мне. Ничего не знал бы о тебе, твоих скульптурах… Так бы и осталась в моей голове девочкой, бегающей по полям в поисках велосипеда.

Я приподняла голову, сводя брови к переносице.

— В каком смысле?

— Это я его спрятал тогда, — объясняет Гарри и на его губах оседает по-мальчишечьи хулиганская ухмылка.

— Как это возможно?

— Твоя теорема «я нравлюсь тебе потому, что ты нравишься мне» бессмысленна. Ты заинтересовала меня раньше, чем я узнал о фотографиях и концертах. Первые дни в Монкрифф оставлял цветы в двери, а одним утром внезапно обнаружил тебя, вытаскивающую их все разом. Хотел извиниться за тот инцидент с первой ночью, но никак не мог тебя застать. Решился ехать на велосипеде следом.

— В поле? — от неожиданности распахиваю ресницы, стараясь поспевать анализировать его слова.

— Да, мы доехали до воды, а дальше ты села в лодку и переплыла на другой берег, что меня разозлило. Я не мог продолжать слежку и как дурак стоял на месте, ожидая твоего возвращения. Но тебя не было. И тогда я придумал спрятать твой велосипед, чтобы хоть так отомстить.

— Грязнющий обманщик, ты знал направление к реке! — вспыхиваю, выразительно округлив глаза.

— Мне нужна была причина вытащить тебя с собой. Знай ты, что я в курсе, как добраться, не согласилась бы поехать. А мне хотелось провести с тобой время, — оправдывается Стайлс, погружаясь в воспоминания: — Я увидел тебя уставшую, с испачканным лицом и понял, что повел себя, как кретин. Зарекся своевольничать, принял решение дождаться твоего появления и поговорить, как адекватный парень, а не странный сталкер. Так что я могу по щелчку пальцев опровергнуть твою теорию о внезапном рождении жалости или чего-то там ещё. Интерес к тебе и твоим увлечениям появился намного раньше.

Мир раскололся надвое. Я гляжу ему в лицо, пытаясь оценить на глаз уровень вменяемости. Преодолеть столько препятствий ради меня одной? Попахивает безумием. Хотя кто, если не я, знает, что такое настоящая одержимость до дрожащих ладоней. Смотрю и считаю сверкающие звезды в тишине. Одна. Вторая. Третья. Как после бури. И я только что пережила маленькую бурю. А мы оба ещё живы.

— Ты столько усилий приложил, чтобы попросту бегать за мной столько дней. Прости, что испортила тебе все лето.

— Видишь, ты ничему не учишься. Опять обвиняешь себя. Хочешь сказать, в этом нет моей вины? Ведь если бы я чётко и честно говорил с тобой с самого первого дня, если бы целиком рассказывал о своих переживаниях, возможно, ты бы открылась мне раньше. Виноваты все, включая соседей, знакомых, случайных прохожих. Все и никто одновременно. Это было и есть восхитительное лето. Со своими плохими днями, с неприятными разговорами, со смешанными впечатлениями, с превосходными эмоциями, захватывающими дух. Палитра ощущений самая разнообразная, она помогает обрисовать образы целиком и уделить внимание деталям.

Мне хочется сказать, что я идиотка, но я сдерживаю себя, потому что хочу уже чему-то научиться наконец-то. Заменяю на «как же сильно я ошибалась все это время». Придумала образ в голове, перенесла по трафарету на реального человека и вот, что вышло. Ведь я знала, что Стайлс внимательный парень, но почему-то когда он стал проявлять это в мой адрес, словно забыла, что это все тот же Гарри, чью музыку я слушаю. Я боялась оказаться не права, разочароваться и разочаровать, нашла лучшее на тот момент решение — оставить образ в голове и отстраниться от живого человека. Там, в церкви, он предельно точно выудил это из меня. Столько недель подряд искал способы подобраться ко мне ближе, а я зациклилась на своих страхах, убеждениях в собственной непоколебимости, прикрываясь эфемерными любовью и уважением, которого не проявляла к настоящему Гарри, только к обитающему в моей голове. На находящегося каждый день поблизости я забила огромный болт. Моя отстраненность не имела ничего общего с учтивостью, я лишь убеждала себя в этом. Я даже не знаю, могу ли говорить слова о любви к нему теперь. Вдруг, это распространяется только на публичную личность? Я запуталась.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Частичка для названия главы: ♬ Kesha - The Harold Song.