изумрудный холм | hs

Мятежная красная гвоздика растет, пока я разлагаюсь.

Твоя душа перевешивает мою собственную.
Что, если я скажу, что разобью тебе сердце?
Если я скажу, что у меня есть проблемы, из-за которых я такая злая?
А что, если я знаю, что разрушу твоё сознание, разорву на части?
А если я скажу, что я соткана из опрометчивости и ничтожности?
А если я уйду ещё до того, как успею прийти?
Возможно, ты сможешь остановиться, не начав.
Возможно, ты увидишь, что я, может быть, слишком сумасшедшая, чтобы меня любить. [1]

Чтобы нравиться женщине, мужчине мало быть хорошим, периодически надо быть плохим, а подчас просто негодяем, главное вовремя и со вкусом.
Валиуллин Ринат «В каждом молчании своя истерика»

Ornella.

♬ Sabrina Carpenter - Bad Time.

— Мы можем ехать? — интересуется Маттео, позвякивая ключами в ладони.

— Сегодня ты свободен от своих обязательств, — сухо информирую, вешая дорожную сумку на плечо. — У меня встреча с одногруппницей в Эльдучино, я остаюсь в городе.

— Может, тогда свидание, все же, можно спасти? — с улыбкой играет бровями, склоняя голову набок, как нашкодившая собачка.

— Извини, мы давно не виделись, думаю, это и без того будет очень эмоциональный вечер.

Шагаю на выход из храма, пересекая небольшой тротуар в два шага.

— Береги себя, — слышится за моей спиной.

— Взаимно, — нехотя отвечаю, скрываясь внутри гостиницы. Уверенно направляюсь к администратору, протягивая паспорт. — Одноместный номер на неделю, пожалуйста.

— Поссорились с парнем? — лукаво улыбается девушка, глядя в окно на уезжающий «Ягуар».

— Работаем вместе, не более, — достаю из кармана сумки деньги, бросая купюры одна за другой на стойку, выжидающе стуча по ней пальцами.

Она смутилась, опустив глаза к экрану компьютера, и скромно поджала губы, промычав:

— Прошу прощения, — протянула паспорт вместе с ключами, указав мне на лесенку, ведущую наверх.

Никакой встречи ни с кем не планировалось, мне просто нужен был повод слинять от Тео. Возвращаться в Монкрифф я не собиралась, ночью сгребла в охапку все наличные, что только имела при себе, собрала вещи на неделю вперёд, точно зная, что не вернусь. Мне там нечего делать после разгромной вспышки и стрельбы в Стайлса на вылет.

Я сорвалась, потеряла контроль и мозги, сдуру вывалив все, что сгрызало до костей. Хорошо хоть вовремя прикусила язык и промолчала про Сильвию — только сцены ревности в моем доме не хватало. Мне повезло, что он не стал устраивать облаву на меня и пытаться «поговорить, обсудить», потому что я точно знаю — в таком состоянии я послала бы его нахер. И загвоздка не в вежливости, просто он оказался ничем не лучше тех идиотов, считающих, что узнать человека на расстоянии невозможно. Все его сказанные слова о том, что любить можно кого угодно, в том числе и известного человека, что ему не кажется это сумасшествием или чем-то неправильным — изначально ложь, инсценировка, способ понравиться. Ничего, блять, связанного с правдой. Я видела его презрительный, осуждающий взгляд. Видела, как скулы дергаются от каждого моего слова, как кадык ходит ходуном. Я видела страх в его глазах при одном взгляде на меня. Он боялся, что я попытаюсь его поцеловать, коснуться, попытаюсь сделать хоть что-то, к чему он привык. Он шарахался от меня, как от чумной, будто видел впервые, будто не мог поверить, что это все ещё я стою перед ним.

Но больше всего меня прибивало к полу то, что в таком состоянии я действительно могла броситься на него. Была настолько взбудоражена, что возбуждалась от прищуренных глаз, от сверкающего на лбу пота в свете ночной лампы на кухне, от пульсирующих кровью вен. От согнутых на кромке чашки пальцев. Я хочу ощутить их на себе, снаружи и внутри, хочу укусить каждый, поцеловать тыльную сторону ладоней, изучить и обвести языком каждую татуировку и изгиб. От меня разительно веет смертью. Разрушением. Неистовой злостью. Ненавистью. Безумием. Ненормальным желанием. Мои руки трясутся, а жилы топорщатся на руках и ногах, на шее. Я перестала узнавать свое отражение в зеркале и свои мысли в голове. Ему лучше держаться от меня подальше, а мне от него, иначе я подчинюсь инстинкту, попытаюсь забрать его навсегда, а когда этого не получится — покончу с собой. Все закончится трагедией.

♬ Bebe Rexha - I'm Gonna Show You Crazy.

Они спохватились, что меня нет, только на четвертый день. Ну как «спохватились»… Спохватился. Как всегда, тот, кому больше всех не имется. Честно, уж лучше бы папа приехал или Маура. Впрочем, было ли им дело, что меня нет? Большо-о-ой вопрос.

Я остолбенела, увидев Гарольда, уложившего подбородок на скрещенные руки на подоконнике храма. Знакомая мне жёлтая рубашка с маленькими желтыми веточками по всей длине ткани, короткие подкатанные рукава натянулись в плечах из-за позиции, в которой он стоял. В откровенном распахнутом вырезе на груди посверкивал серебряный крестик, мелькали частички обнаженной кожи.

Стаскиваю косынку, пряча её в кармашек комбинезона, чувствуя, как нагнетается обстановка. Как будто мы поменялись местами и теперь уже его глаза источают раздражение, усталость, нервозность. Он спит вообще? Мешки под глазами с каждым днем все глубже и глубже, на акклиматизацию не похоже — он давно успел бы приноровиться к часовому поясу.

— Тебе шло, зря сняла.

Уйди, опасное существо, уйди. От греха уйди, я прошу.

— Давно караулишь? — обтираю о плечо пот со лба, застыв на одном месте, как истукан.

— Минут сорок, ты так порхала над скульптурой, что не заметила моего появления.

Представляю, в каких позах он мог меня видеть — ползающую на карачках, вспотевшую, безбожно поглощенную одним только носом для скульптуры… Ну и картина, конечно. Мерзость.

— Могу я узнать, почему ты здесь?

— Потому что дома тебя невозможно выловить. Особенно, когда ты перестаешь там появляться, — режет меня выцветшим зелёным стеклом с серой окантовкой и даже не думает останавливаться, вызывающе уставившись в упор.

— Да я просто…

— Мне не хочется знать причины, я с недавних пор боюсь их слышать, — мрачно, злобно, распространяя черную ауру вокруг себя.

Я заткнулась, получив двести двадцать вольт по мозгу. Заслужила это.

— Птичка, где мы можем поговорить, чтобы нам никто не мешал? Никто — это значит никто, даже твой реставратор.

— Птичка? — съеживаюсь от неожиданной ассоциации с собой.

— А кто ты? Застенчивая, пугливая, потянешься пальцем к крылышкам — шурх между веток и нет тебя, уже где-то в воздухе вертишься. И так быстро, что догнать не успеваешь.

Нежность протискивается сквозь слой агрессии, ломает его голос, заставляет смягчиться.

— Я однажды в Новой Зеландии ходил в Парк Бабочек, куда каким-то образом затесалась колибри. Ну, смотрители не стали её прогонять, каждый день подкармливают, она там же, вместе с бабочками и живёт. Придумали аттракцион — в маленькую ложечку воды наливают, ты становишься с протянутой рукой и ждёшь, пока она подлетит к тебе. Мне стало интересно, я тоже решил попробовать. Протянул руку, стою, жду. Подлетает. Садится на самый кончик ложечки, сёрбает клювом водичку, а стоило мне только плечом повести в сторону, смылась, не дав даже себя рассмотреть, как следует. Ты и есть та колибри, только в человеческом обличье. Мне везёт, что я встречаю, вижу вас, вы оставляете неизгладимый след в моей жизни, ноникогда не позволяете приблизиться, оставаясь просто красочным воспоминанием.

Не хочу быть воспоминанием. Это чувствуется так, будто меня больше нет, и никогда не будет. Но я же здесь. Живая.

— Хватит.

— Чего хватит? — хмурюсь, внезапно ощутив рой недобрых мурашек по позвоночнику.

— Всего. Уходить, убегать, улетать, уплывать, уползать. Остановись и послушай хоть раз то, что я сам хочу сказать тебе, а не то, что ты себе представляешь, что я мог бы сказать. В чем причина, почему ты так боишься меня?

— Я не боюсь, — надменно изгибаю бровь, скрещивая ладони на груди.

Такая позиция является для меня более привычной и устойчивой, я ощущаю себя лучше.

— Боишься, — с наслаждением вбирает флюиды моей тревоги, как летучая мышь — микроволны. — Не можешь выдержать взгляд, начинаешь глубоко дышать, когда видишь, страшишься моей тени во дворе. Разрешаешь жить в своём доме, а сама куда угодно деть себя готова, только бы не ощущать затылком моё присутствие. Боишься, дорожишь, хочешь получить, но никогда в этом не признаешься, потому что гордости слишком много, нельзя ведь прогнуться.

Я официально хочу отложить все перечисленные чувства по отношению к нему, которые правдивы, вгрызться в шею и разодрать горло. Он не посмеет разговаривать со мной в таком тоне, как будто хорошо знает меня или понимает, с чем я борюсь каждый день. Он понятия не имеет, как тяжело мне просыпаться каждое утро и не резать себе вены, как трудно оставаться на поверхности, а не идти под воду. Он ничего обо мне не знает. Делаю шаг за шагом вперёд, стремительно приближаясь к окну.

— Ты начинаешь походить на тех самых братьев и сестер, кто пытается загипнотизировать своих родственников, внушив им мысли, которые они потом будут переваривать в голове долго, а через время — выдавать за свои собственные.

Он рассудительно кивает по мере того, как я приближаюсь, через пару секунд уже смотря на меня снизу вверх.

— Наш случай отличается лишь тем, что ты осознала это раньше, чем я озвучил.

— Осознала, смирилась, приняла попытку к решению проблемы, — цежу сквозь зубы, сжимая кулаки.

Я очень сильно хочу ему врезать. Никогда бы не подумала, что Гарольд в реальной жизни способен вызвать во мне такую чистую ярость, зудящую под кожей. Перелезаю через подоконник и спрыгиваю на асфальт, теперь находясь с ним лицом к лицу.

— Своеобразное решение — тайком скрыться в закате, никак не обсуждая это со второй стороной.

— Зачем?

— Ты меня уважаешь?

— Разумеется.

— Вот за этим и нужно, — скрипит зубами и этот звук такой отчётливый, что даже я его слышу.

— Я думала, тебе нет дела.

— Да, ты думала, — безразлично соглашается, ничуть не меняясь в лице. — Ты много думаешь. Я уже начинаю сомневаться, что слова о том, что парням на тебя наплевать — правда. Может, ты просто опять решила все за них, потому что дохерища думала?

Это слово… Такое часто используемое мною слово раздалось так нагло и оскорбительно, цинично и желчно, грубо, пошло, агрессивно. Моя ладонь сама потянулась к длинной шее, перехватывая тонкую кожу ногтями под подбородком. Меня трясло, как в припадке, перед глазами остальной мир пошёл пятнами, вижу только черты его лица — чёткие и резкие, ожесточенные.

— Ты не посмеешь топтаться по моей жизни ногами. Тебя не было со мной, когда я задыхалась, когда мне было больно, когда хотелось сдохнуть, но я продолжала терпеть. Когда надо мной издевались, подшучивали, коверкали мои принципы и взгляды на мир. Когда меня прогибали под себя, ломали, скручивали в узел, когда я на стену лезла, сидела под потолком и выла там от безысходности. Тебя никогда нет рядом, только твоя копия, живущая в моей голове и в наушниках. Ты ничего не знаешь, ты не понимаешь, что я чувствую. Не смей произносить свое «дорожишь» с таким высокомерием, не зная, что это слово значит для меня. Не смей бить по больному, не смей издеваться, ухмыляться, не смей осуждать. Ты не понимаешь, чего стоит каждый день…

— Я понимаю. Понимаю, — эхо жалось к моему уху вместе с ладонью, плотно притиснувшей мой затылок.

Я больше не держала его горло, лишь изворачивалась от цепких длинных рук, слишком быстро атакующих меня. Я не хотела. Клянусь, я не хотела сдаваться, не хотела уступать. И я бы не уступила, если бы он не перехватил мои запястья, насильно удерживая их за моей спиной. Не могу терпеть, не могу держать это в себе, я безмолвно выла, царапалась и кусалась, в настоящем же слепо вырываясь из этих бесконечных лиан. Ощущаю на себе движение его мышц, дыхание и враждебность, от неё хочется погрести себя заживо под землю.

— Этого ты боялась? Что я буду делать то, что ты перечислила, когда узнаю о твоих переживаниях? Опасалась, что на секунду все они окажутся правы и выиграют, что я окажусь другим на самом деле, а ты — разочаруешься? Испугалась, что я не тот, кем меня видишь ты? Поэтому ни разу не говорила со мной?

Заткнись. Замолчи. Никогда больше ничего не произноси. Закрой свой рот, просто закрой его. Воздушный змей расправляет крылья внутри, распиная мои органы и доставляя физическое неудобство. Болит печень, лёгкие, почки, болит хребет, лопатки, ребра. Болит пищевод, желудок, грудь и живот. Болит. Болит. Болит. Почему эта любовь превращается в одну сплошную гематому, когда куда не тронь — везде больно? Каждое слово выжигает отдельный пласт эмоций внутри.

От физического сопротивления я быстро выдохлась, вспотела, голова закружилась и перед глазами все качнулось. Руки ныли, но что-то внутри ныло громче, поэтому про тело я не могла достаточно много думать, фокусировалась на чувствах.

— Пусти. Больно, — облизываю пересохшие губы, лбом уперевшись в мокрую ложбинку между его ключицами. Я готова выпить море одним глотком.

— Я отпущу, но тогда ты добровольно сядешь в машину, — все так же терроризирует моё ухо грудной голос.

— Сяду. Пусти.

Закрываю глаза, молча выжидая, пока он отстранится. Отшатываюсь на безопасное расстояние, когда цепи с моих запястий спадают, тенью проходя мимо высунувшихся в окна постояльцев гостиницы, администратора и персонала. Залезаю в салон автомобиля, ощутив резкую боль в левом плече.

— Сильно болит? — он косится на мое предплечье, которое я растираю от онемевшей судороги, щелкнув ремнем безопасности внизу сидения. — Я не хотел непомерно, не рассчитав силу. Прости.

— Следи за дорогой, — опускаюсь ниже, закрываю глаза. Левое предплечье огнем горит, я хватаюсь за него ладонью и рвано дышу.

— Здесь есть больница?

— Просто езжай вперед! — раздраженно рявкаю, теряя терпение. — Вокруг слишком много людей, знающих меня. Я не хочу еще и тут порасти мхом сплетен.

Жмурюсь, отворачиваясь к окну, а когда приоткрываю ресницы, вижу очередную любопытную морду в окне на первом этаже. Высовываю ей средний палец, с каждой йотой осознавая, что внутри меня просыпается бешенство. Машина задрожала и тронулась, сначала медленно и осторожно, а потом быстро и бесшабашно. По спине рвануло болью, перед глазами заплясали цветные искры. Я откинулась обратно на сидение и расслабленно выпустила весь воздух из легких, ощущая облегчение от того, что больше не вижу чужие глаза, изучающие меня до микрочастиц. Гарольд внезапно разогнался так, будто за ним черти погнались. Я никогда не ездила на такой скорости — даже колеса скрипели. Сначала мне это нравилось, дескать, ветерок, охлаждает, приятно телу стало, но когда меня начало вилять из стороны в сторону по салону от такой тряски и тошнить (что для меня нехарактерно, меня не укачивает в дорогах), перед глазами замаячила верная смерть: я просто разбиваю виском стекло, выпадаю на асфальт и при падении расшибаю голову. Быстро, надежно и экономно. И напоследок лицо отца, когда ему говорят: «Орнеллы больше нет. Попрощайтесь с телом». Резко открываю глаза, понимая, что мы действительно несемся по трассе, а картинка превратилась из разборчивой в одну сплошную серую полосу, хватаюсь за кресло, рискуя вылететь в лобовое в два счета.

Ничего не вижу, никаких очертаний — серые, белые, желтые полосы за стеклом, все они не в состоянии даже намекнуть мне, где мы находимся, что находится вокруг и как это остановить. И я бы выпрыгнула прямо сейчас, только что будет с ним? Не прощу же себе, вдруг что, вдогонку пойду на дно. Инстинкт пробудился раньше, чем остальной организм, я попыталась перехватить руль, перелезть к нему на колени, чтобы закрыть собой обзор и заставить потерять контроль над машиной. Ладонями стала свирепо разжимать его пальцы, ногами ныряя к педалям, мгновенно щурясь от боли, с которой его бедра прижали меня к рулю. Вот же сука! Толкаю его плечами от себя, теперь уже изо всех сил стремясь достать до педали, чтобы заглушить этот ад наконец-то. Бью щиколоткой по мужской икре, сталкивая её с газа, и на издыхании выжимаю тормоз. Машина, сильно разогнавшись, не может резко затормозить, и мы продолжаем катиться вперед без возможности обрести равновесие. Я уперлась ладонью в дверцу, желая на неё опереться, но почувствовала, как она резко открывается, а сама я вылетаю вниз головой, не успевая ни за что зацепиться. Мужская ладонь почти поймала в воздухе мою голень, прямо за секунду до того, как меня перевернуло и проелозило несколько раз по песчаной дороге.

Тело остановилось уже на обочине, собрав по пути все камни, прочертив ими тонкие кровавые линии на моей коже. Перекатываюсь на спину, громко и обильно кашляя — пока летела, наглоталась песка, и казалось, будто в мое горло забралась сухая горчица. Дышать нечем, глотку раздирает на части, голова бесконечно кружится и сознание готово отрубиться в любую секунду, я силюсь сделать вздох, а получается только очередной кашель в воздух фонтаном из песка. Мою голову слишком неожиданно зажимает пара широких ладоней, закрывает уши и быстро трясет, сквозь вакуум слышу сдавленный голос, от которого уже блевать охота, ощущаю, как в лоб тычется что-то такое же горячее и влажное, как мой собственный.

♬ Freya Ridings - Blackout.

— Прости, прости, пожалуйста, прости, я не знаю, что произошло, такая бесконтрольная злоба, — хрипит Стайлс, прижимаясь к моему лбу своим. Его ресницы дрожат, бледные щеки с трудом глотают воздух, как будто он заставляет себя делать это. — Что болит? Позвоночник? Спина? Ребра целы?

— Я пока плохо понимаю, — стараюсь вытолкнуть себя вверх, вытягиваюсь на локтях, ощущая поддержку одной ладони на пояснице, а второй под коленями. — Спасибо, — неразборчиво кряхчу, опираясь на плечи Стайлса, но запоздало понимаю, что, не приложив никаких усилий, начинаю подниматься в воздух.

Морщусь, уткнувшись взглядом в свои колени — изодраны, как и локти, комбинезон в некоторых местах протерся и оттуда хлещет кровь. Голова сильно болит и виски давит, лоб ноет, подбородок, щеки… Все болит, но я чувствую тело, а значит, ничего не сломано и инвалидная коляска мне не светит. Так, пару дней дома поваляться.

Гарри открыл заднюю дверь машины и аккуратно — так, словно никогда ещё не приходилось ходить своими ногами — посадил меня на сидение, разрешая ступням в прочных кедах свисать в воздухе. Полез искать аптечку, а я поправила футболку на плечах, двигаясь внутрь салона, ощущая неприятное жжение на коже.

— Сильно лицо изуродовано? — осторожно выманиваю из него правду, надеясь по глазам все сразу понять.

— Как будто раньше ты к нему относилась как-то иначе, — неосознанно брошенное в запале бурчание с размаху ударило меня в челюсть.

Картинка перед глазами пошатнулась, я едва не покатилась назад — свезло, что уже сидела на широком сидении. Схватилась за кожаную спинку, ощущая вскачь погнавшееся куда-то безумное сердце. Моё лицо никогда не было испорчено автокатастрофами, ранами, швами, синяками по-настоящему. А я ненавижу его так, словно оно обожжено кислотой и разлагается, извергая гной.

— В аптечке нет ничего из того, что могло бы сработать антисептиком, — громко заявляет Стайлс, копаясь в маленькой коробочке.

Вдруг поднимает голову, открывая дверцу пассажирского сидения, достаёт из бардачка бутылочку одеколона и меня прошибает током — в точности такая же размерами, как в моей прикроватной тумбочке… И цвет такой же… Боже, я сейчас действительно сознание потеряю.

Судорожно сглатываю, вжимаясь в кресло, когда Гарри обходит машину, расхлябано разрывая слои ваты, и садится рядом со мной, взбрызгивая её, пока не станет влажной. Перекладывает одну мою ногу на свои, медленно прикасаясь к ранам.

Я стерплю это. Некуда деваться. Закрываю рот ладонью, прижимаясь щекой к спинке, и жмурюсь. Ничего, будет мне уроком — никогда не садиться в машину с Гарри.

Никогда. Не. Садись. С. Ним. В. Машину.

— Злишься? — неуверенно шепчу, смотря на молчаливый, поникший профиль.

К боли и щипающему зуду я привыкла, пейзаж за окном в виде заброшенной окраины Эльдучино порядком поднадоел, все равно ничего интересного.

— На себя — невыносимо. С удовольствием бы морду себе набил. Сделаешь это ради меня?

Слабо улыбаюсь, опуская голову, и дую на взбудораженные ранки, которые Гарри уже успел обработать. От кожи приятно пахнет его одеколоном, но из-за того, что запаха становится слишком много, в носу чешется, глаза начинают слезиться, голова идёт кругом.

— Прости, я ехал к тебе не такой злой. Просто за час в дороге все скопилось вместе, начал анализировать наши отношения, вспоминать все с самого начала, и оно как-то само превратилось в бешенство. Если бы твоя нога не дотянулась до тормоза, мы сейчас были бы мертвы или сильно ранены.

«Ехал к тебе», «анализировать наши отношения»… Я не понимаю, от чего меня начинает вести — от хриплого полушёпота, от словосочетания в мой адрес, от напряженных скул, ярко выделяющихся на хмуром лице или от этого долбаного одеколона, что уже стал едким, заполнил собой весь салон и мои лёгкие. Так, это нужно прекратить, иначе я превращусь в лужу и не смогу сообразить ни одной толковой мысли в голове.

— Для чего-то же преодолевал расстояние, руки выкручивал, тащил меня за собой, чуть не убил на эмоциях. Думаю, самое время поговорить о причинах твоего резкого появления.

Он бросил на меня затравленный взгляд, будто сам не одобрял, что все перечисленное относится к нему. Вздохнул и выбросил окровавленную ватку из салона, бережно откатывая штанину комбинезона обратно вниз. Неужели не впервые такие гонки? Мне-таки придётся сегодня узнать о нем что-то новое?

— Зачем ты приехал?

Стайлс виновато опустил глаза, скручивая ворсинки на разорванных швах ткани.

— Я хотел попросить прощения за то, что ничего не сказал тебе в тот вечер. И раньше тоже. Что вообще не пытался поговорить с тобой, а постоянно пятился назад, не решаясь давить на тебя. Мои сомнения не привели ни к чему хорошему — ты просто утвердилась в своих убеждениях и удостоверилась в своей правоте, что и вылилось в те твои слова о поклоннице и знаменитости.

Я сказала ему правду, как живу и что чувствую. Я не пыталась выбирать слова покрасивее, мне важно было донести то, что сидит у меня внутри, чтобы он перестал думать обо мне, как о влюблённой дурочке, которая нуждается во внимании звезды. Мне достаточно того, что так думает Маура. Я хотела, чтобы он понимал моё поведение и не стремился «сделать мою жизнь лучше», раз уж «судьба нас свела». Это лишнее.

— Это как-то повлияло на… То, что ты… То, что у тебя…

На мои чувства к нему — это он пытается спросить?

— Нет.

— Хорошо, потому что на меня повлияло. Я понял, что единственный метод, благодаря которому мы можем разобраться во всем этом — искренний разговор. Ты уже несколько раз кряду демонстрировала, что готова к диалогу, а меня как заклинило, я не в состоянии и слова сказать, когда ты открываешь мне свои мысли.

Устало тру пальцами переносицу, закрывая глаза.

— Просто поехали домой. Не нужно тебе жить в гостинице и платить за каждую ночь пребывания, когда у тебя есть свой дом. По большому счету, все, кто сейчас в нем находятся, просто выперли тебя из твоей зоны комфорта в силу разных причин. Я, родственники, ученики оккупировали твою территорию и практически заставили тебя уехать. Это неправильно.

— Мне удобнее быть тут — до работы два шага ступить и не нужно вставать в пять, чтобы добраться до города.

— Я могу привозить тебя, если ты не хочешь находиться в одной машине со своим… — он вертит на языке подходящие слова, выглядя при этом не самым дружелюбным парнем, — начальником.

— Всегда была уверена, что твоё сердце чуткое и сопереживающее, даже когда меня настойчиво убеждали в обратном.

Осторожно спускаю ноги с сидения, садясь прямо, и выпрямляю спину, медленными движениями расплетая длинные косы.

— Приедешь?

— Нет. И это не слепое упрямство, это осознанный выбор, — с каждым движением освобождаю больше волос, вытряхивая из них песок. — А тебе лучше отправиться, пока окончательно не стемнело.

Он мечется и в какой-то момент мне кажется, что он испытывает безысходность. Только в чем причина? Я же освобождаю его от обязательств, он может вернуться в Монкрифф и проводить привычную рутину так, как это было до сегодняшнего дня. Правда, сомневаюсь, что я сама теперь смогу относиться к себе и к нему так, как это было до случившихся событий.

— Я так сильно тебя обидел?

Отрицательно мотаю головой, опуская взгляд на свои ладони. Становится так тоскливо, что хочется плакать.

— Он тебя обидел?

Да причем тут он вообще? Мы не общаемся практически — Тео на своей волне, я на своей.

— Я себя обидела, Гарри. И обижаю последние лет десять. Дело не в вас всех, даже не в наличии тебя здесь. Я просто… Очень сильно терпеть себя не могу. Понимаешь? Мне хочется разодрать свою кожу и вылезть из неё наружу, как это обычно происходит в ужастиках. Знаешь этот момент, когда из грудной клетки прорисовывается ладошка? Вот, что мне мечтается сделать.

Вместо того чтобы отстраниться и сесть за руль (чего я добивалась), Гарольд насупил брови, думая о чем-то. Потом перевёл глаза на меня. Заглянул в лицо.

— А почему? Что тебе так сильно не нравится в своей внешности? Есть же что-то, из-за чего все это началось. Нос, уши, подбородок, губы, что конкретно? Ты можешь это исправить, не прибегнув к пластике?

— Не знаю. Наверное. Фигура у меня папина, что для девочки не очень красиво: широкие плечи и спина, слишком крепкие бедра и икры, я не могу пойти в зал — если буду заниматься на тренажерах, они станут накачанными, как у мужчин. Начинает прорисовываться второй подбородок и щеки пухнут, у меня слишком тонкие брови и губы, единственное, что не вызывает отвращения на лице — лоб и миниатюрный нос. Мои руки от плеча и до локтя сбитые — такая же история, как и с икрами, нельзя их качать, иначе я превращусь в груду мышц. Мои растяжки на животе и груди слишком тёмные, да сама форма груди мне не нравится. Я как будто родила тройню и не отрывала их от молока до семи лет, поэтому она не подтянутая, а какая-то… Не эстетичная. Мне страшно представить, что будет со мной в старости, если уже сейчас приходится долго выбирать бра, чтобы все это «великолепие» выглядело хоть немного приемлемо. У меня жирный тип кожи, благодаря чему я ненавижу лето — малейший скачок температуры и все тело превращается в липкий кисель, противно даже смотреть на себя, не то, что прикасаться. Из-за частых экспериментов с волосами в подростковом возрасте, луковицы стали отмирать и если не укладывать пряди каждое утро, можно будет проследить мой череп, потому что волосы редкие и тонкие, я уже в самом деле начала лысеть.

Вижу ладошку, стремительно двигающуюся к моей, и мотаю головой, предостерегая:

— Не надо. Она липкая. В воздухе же ещё парит. Поэтому я и не удивляюсь, что такие мужчины, как Тео, держатся от меня подальше. Кому нужен комок проблем, если я даже сама себе не нужна? Мне хочется избавиться от себя и просто закончить это. Я устала каждый день испытывать собственную несостоятельность.

— Ты сама себя в этом убедила или кто-то помог? — темнота возвращается к успокоившемуся малахиту, это не к добру.

Без шуток, я начинаю его опасаться. По-настоящему. Я больше не вижу сладкого мальчика с ямочками на щеках, и это сбивает с толку, нагоняет на размышления о том, почему он не спит и по какой причине не разглашает своих мыслей. Иногда он… жуткий.

— Мои родственники часто говорили о моих внутренних качествах и о том, что я — сплошное недоразумение, которое не адаптируется в мире, если не прекратит быть ленивой и ни к чему не стремящейся. А когда ты попадаешь в школу, там уже все само собой происходит. Ты видишь худеньких девочек, с которыми общаются мальчики, а тебя обходят стороной и это воспринимается либо болезненно, либо пофигистично, зависит от настроения. Настоящую, искреннюю ненависть я начала испытывать к себе не так давно, года два-три назад, раньше несерьёзно было, волнами — то приходило, то уходило.

— Это из-за потери мамы? Она любила тебя, а когда её не стало, ты перестала ощущать то, в чем нуждалась, — ищет причины Гарри, бережно перекладывая мои воспоминания на разные полки, освобождая место для одних, убирая другие.

— Частично. Но и одновременно нет. Все валилось комом: отчисление из университета, смерть мамы, переезд в Монкрифф, полное отстранение от друзей и знакомых, а потом и от людей в целом, концентрация на собственных недостатках, осознание, что я медленно превращаюсь в то, что и предрекала мне бабушка, и, как последствие, признание собственной ничтожности.

Он поднял руку, запуская пальцы в мои волосы, и откинул часть прядей назад, открывая шею и лицо.

— Видишь, ты и сама все понимаешь. Эти комплексы возникли не потому, что их невозможно побороть, а потому что рядом не оказалось ни одного человека, который мог бы убедить тебя в обратном и показать, сколько хорошего в тебе есть. Все просто закрыли глаза и уши, а ты восприняла это на свой счёт, мол, ну понятно, я же такая отвратительная, вот вы все и разбежались, оставив меня одну.

Сердце постепенно ускоряет свой ход, плавно перетекая от спокойного состояния обратно в сумасшедший ритм. Зачем он делает это?

— Может, я совсем и не нужен тебе, просто был единственным, кто оказался поблизости, когда это было жизненно необходимо. Если ты избавишься от комплексов или хотя бы придушишь их, то поймёшь, насколько свободным человеком можешь быть. Тебе больше не придётся сидеть в своей комнате и смотреть на то, как живёт кто-то. Ты будешь жить сама, чувствовать все те эмоции и знать, что ты имеешь смысл, твоё пребывание здесь имеет значение, а твои недостатки, которые есть без исключения у всех, будут создавать баланс, уравновешивая, а не истощая твоё внутреннее «я».

Пытается убедить меня в том, что я однажды перестану испытывать к нему то, что накрывает меня сейчас с головой? Для чего? Я ведь много раз повторила, что моё — это только моё, оно внутри меня, я не распространяю это вокруг себя. Я никого не виню, ни судьбу, ни рок.

— Ты не хочешь ликвидировать себя, только стремишься перестать чувствовать все эти ноющие ощущения в своем разуме и в своём теле. Я уверен, если я сейчас попытаюсь столкнуть тебя с обрыва, ты схватишься за мою руку и будешь держаться за неё до последнего, потому что на самом деле не хочешь умирать. Ты стремишься жить, а твоя неуверенность в себе все рушит, принимая любую попытку к бегству, как угрозу, еще сильнее цепляется за тебя и внушает, что ты никогда ничего не сможешь, поэтому даже пытаться не стóит.

Я сидела, понурив голову, уже не понимая, зачем завела с ним разговор о его приезде. Чем дольше он сидит рядом, тем глубже препарирует меня и причиняет невыносимую боль. Мучит, режет, крутит, сверлит по живому, лезет щипцами под кожу и вынуждает вытаскивать всю гадость, заталкиваемую мной так долго внутрь, наружу, на обозрение перед любимым человеком, которого я, может, больше в своей жизни не увижу никогда.

Все-таки поддевает снизу мою ладонь, крепко стискивая её пальцами, чтобы не выбраться, и разворачивает за руку к себе лицом.

— Стóит. Пока ты дышишь, пока мозг работает, пока ты можешь себе позволить мечтать и представлять. Если твоё подсознание до сих пор, даже после пережитого лютого трэша, способно визуализировать планы, как выбраться из западни, стóит прислушаться к нему. Нельзя позволять себе смотреть только в одном направлении, когда мыслей в голове так много и хороших и плохих. Ты можешь сомневаться, бояться, понимать, что тебе грозит опасность — инстинкт самосохранения для того и необходим животным, чтобы спасать свою шкуру, но это никогда не должно брать верх над твоим сознанием. Ты же замечаешь в людях доброту, искренность, мягкость, чувствуешь и отдаешь заботу, поддержку, внимание, в тебе это есть, равно как и ненависть, презрение, злость, неподдельная ярость. Ты сбалансированная личность, тебя есть, за что любить и за что относиться с осторожностью. Никто не знает тебя лучше, чем ты. Никто не будет рядом с тобой ночью, когда ты не можешь уснуть, кроме тебя. Когда ты стоишь посреди оживленной улицы, никто не понимает, что происходит у тебя внутри за спокойным выражением лица. Только ты. Это всегда только ты сама. И ты прекрасна. Потому что нет другой такой Орнеллы, думающей о мальчике Феликсе, о сухих растениях на её кухне, о рисунках и скульптурах, о Гарри Каком-То Там Стайлсе, в конце концов. Будет другая Орнелла, сотни других, внутри которых десятки мыслей и разногласий, они будут думать о путешествиях, музыкантах, своих проблемах с родителями и парнями, о котах или енотах, собираться с духом, чтобы сказать кому-то что-то важное. Но это никогда не ты. Ты одна такая, можешь ты это понять? Ни разу. Больше нигде. Никоим образом нет другой похожей.

♬ BØRNS ft. Lana Del Rey - God Save Our Young Blood.

— Не «какой-то там», — тихо возражаю, подушечкой большого пальца поглаживая вбитый в его ладонь чернильный крестик. — Не обижай его, ты просто с ним не знаком. А если бы узнал, какой он потрясающий, тебе бы точно понравился.

— Сомневаюсь, — хмыкнул Гарри, отворачиваясь к окну. — В голове этого парня такой бардак творится.

— Он просто сбалансированная личность. За те уважение и доброту, с которыми он относится к другим людям, ему можно простить немного сумасбродства.

Он вдруг улыбнулся, и тень с его лица сама по себе сползла, сменившись безоблачным небом. Пробежал языком по внутренней части щеки, показывая свои ямочки. От накатившей нежности меня разносит на атомы. Так будет всегда, я знаю — это моя внутривенная реакция на него. С первого дня, столько лет без остановки.

— Ему 25, а ощущение, будто до сих пор 14. Я пытаюсь его вытащить на свет, показать, каким миром он обладает сейчас, сколько у него новых возможностей и перспектив, как много всего он добился, а вместо радости получаю в ответ растерянность и совершенное незнание, что со всем этим миром делать. Он по-прежнему боится разочаровать свою семью и тех людей, которые доверили ему свои сердца, тех, кто следует за ним вперёд, кто верит в него. Он боится осуждения, пусть оно и неизбежно. Боится шепота за спиной, последние полгода-год голоса снова стали громче, они не шепчут, а кричат, тыкая носом в то, что так старательно этот подросток хочет скрыть. Личная жизнь должна оставаться личной, но никого это не волнует, все продолжают сочинять, и сочинять, и сочинять, и сочинять, и сочинять. Сфабриковать статьи, подделать фотографии и выдумывать новые якобы факты. Я тяну его вверх, а он упорно пятится назад, не воспринимая мои слова и аргументы в пользу того, что доступно ему сейчас. Он словно не слышит меня, как глухой, слепой и немой, не воспринимает похвалу и улыбку в свой адрес, подозревает всех и каждого, боится опять стать заложником чьих-то планов. Даже здесь, на краю земли, находятся те, кто согласен с этими кричащими голосами: твои отец и сестра осуждают его за качества характера, за моральные принципы, за иные взгляды на современные реалии. Все, от чего он бежал, упрямо настигает его и здесь, как будто нигде от этого невозможно спастись. Я начинаю бояться за него. Вдруг, это опять сломает, как тогда?

Молоточки в моих висках стучат набатом, грудь часто поднимается и опускается, дыша неравномерно, гулко, тяжело. Тяжело. Провожу свободной ладонью по вспотевшему лбу Гарольда, не удивляясь, что тот оказывается холодным. Это всегда так тяжело. Невесомо вплетаю пальцы в кудрявые пряди, в одном ритме без резких движений поглаживая волосы. Глубоко вздыхаю, попадая в плен очередного приступа уныния.

— Ты все это и так знала, да?

Я знала. Я многое о нем знаю, многое замечаю. Чтобы узнать своего отца ближе, я читала его книги о строительстве, ходила с ним на работу, часами наблюдая, как он общается с коллегами. Чтобы понять, что именно хотел донести своими работами Ван Гог, что испытывал, и каково ему было сидеть последние часы в своём доме с пулей в теле, я изучала каждое его письмо к брату под лупой, выискивая те нарисованные картины, о которых он рассказывал ему. Чтобы уловить дух Рембрандта, посещала его музей в Амстердаме и картинную галерею, посвященную исключительно его работам. Чтобы быть на одном уровне со своей мамой, я внимательно относилась к её рутине и тому, как она ведёт повседневные дела, как говорит со своими родителями и как заботится обо мне с папой. Чтобы познакомиться ближе с Гарри — пересматривала старые и новые интервью, слушала его рассуждения, подмечала детали в мимике, когда заходила тема о чем-то неприятном или волнительном для него. Слушала музыку, о которой он говорил, смотрела фильмы и читала книги, желая разобраться, почему они ему понравились. Это одно и то же — ты просто хочешь узнать мир, который вертится вокруг важного для тебя человека. Жаль, что многие воспринимают это с насмешкой, делая вывод, будто это одержимость.

— Я никогда не смотрела на тебя через призму выступающего на сцене музыканта. Ты можешь сколько угодно стран и городов объездить, дать интервью лучшим изданиям, выиграть десятки статуэток на премиях. Я буду гордиться твоими достижениями, но от этого все равно ничего не изменится, я не стану относиться к тебе, как к парню с горящей во лбу звездой. Никогда не относилась.

— Тогда перестань дрожать каждый раз, когда я прохожу рядом. Я же не собираюсь причинять тебе вред и ты это понимаешь.

— Как будто я могу это контролировать, — закатываю глаза, разделяя тёмные прядки друг от друга, и смотрю на кудрявые завитки, избегая прямого контакта наших взглядов. — Мне жаль, что я не могу это контролировать.

На глаза накатывает волна прозрачных слез, нижняя губа начинает подрагивать, я пытаюсь прикусить её, чтобы не выглядеть ещё более жалко, чем уже есть. Я не в состоянии просто находиться рядом, как будто внутри меня пустота. Я чувствую, я живая, я не из бетона сделана. Мне больно видеть его, мозгами понимая, что он никогда не сможет испытать ко мне чего-то подобного. Стыдно понимать, что он смотрит на меня и знает, о чем я думаю. Я не хотела, чтобы он знал. Когда ты любишь человека, то позволяешь ему избежать наказания за убийство. Даже если убили тебя.

Завидую людям, которые могут держать чью-то руку во время медленных песен. Я бы хотела держаться за руки, смотреть в глаза и целовать в щёку, пока играет медленная музыка. Я бы хотела делать это с ним, из-за чего чувствую себя такой разбитой, потому что ему это не нужно. Потому что он лучше проводит красивую девушку до дома, чем останется со мной наедине. Потому что ему интереснее уделять время другим людям, а не мне. Потому что это нормально — не испытывать чувств к человеку, который испытывает их к тебе. Ты же не можешь заставлять себя насильно, это чистое издевательство.

Стайлс перекинул руку через мои плечи, подталкивая к себе спину, выгнувшуюся дугой в неудобной позе на сидении, и обеими руками обнял её, носом наткнувшись на небольшую копну моих волос.

— Никогда не извиняйся за свои чувства. Никто не может это контролировать. Солнце не просит прощения за то, что оно солнце. Дождь не извиняется за то, что льется с неба. Чувства просто есть.

Я потеряно вперилась глазами в открытую дверцу машины, не в силах думать, как действовать. Этот вечер так измотал меня, что уже не осталось надежды выбраться из западни. Он здесь, он все знает, пытается как-то уместить это в своей голове и помочь. Это было бы трогательно, если бы не было так унизительно.

— И я говорю это не для того, чтобы самоутвердиться, — поспешно добавляет, обхватывая мой затылок и приподнимая моё лицо к себе. Наверное, эмоции отразились слишком очевидно. — Бог мой, ну почему ты заставляешь меня чувствовать себя таким беспомощным? Как доказать, что я хочу увидеть разные стороны твоей жизни потому, что хочу, а не потому, что якобы должен проявить уважение?

— Да кому это может быть интересно? — презрительно бубню, убирая ладошки с его волос, и прижимаю кулачками к своей груди.

— Мне. Мне интересно. Куда ты уходишь каждый вечер вместо ужина? Куда ты уезжаешь утром и чем занимаешься весь день в храме? Какие книжки читаешь, какие фильмы смотришь, какая музыка у тебя в телефоне? Какие песни ты чаще переслушиваешь, а какие скипаешь на случайном повторе, не обращая на них внимания? Что происходит в твоей голове, когда ты рисуешь или высекаешь что-то? Как проходит твой сбор трав, и что ты делаешь с ними после, когда приезжаешь домой?

— Ты можешь поискать в интернете.

— Мне не нужен точный рецепт, я хочу видеть, как это делаешь ты, потому что мне интересно наблюдать за тобой. Нравится тебе это или нет, принимаешь это как факт или нет, веришь ли, но мне интересно. Я не твоя сестра и не отношусь к тебе, как к влюбленной бедняжке с разбитым сердцем.

Меня оглушает, как если бы я свалилась в реку — водное пространство размыкается, принимая моё тело, и смыкается над головой, погружая в непроницаемый пузырь. Он опускает взгляд по моему лицу, обводя очертания виска и щеки, подбородка, кончика носа.

— Тебя так беспокоит, когда на тебя смотрят?

Бесшумно киваю, понимая — воздуха слишком мало, чтобы чувствовать себя комфортно. Может, я все же защемила грудную клетку при падении?

— И как нам с этим бороться, если не смотреть я не могу? Предлагаешь превратиться в того, кто постоянно отводит глаза?

— Ты говоришь так, как будто хочешь на меня смотреть.

— А ты так, будто не слышишь, что я тебе говорю. Сквозь эту толщу воды никому не пробиться, да?

Жмурюсь, закрывая лицо ладонями, осознавая всю критичность положения. Я чувствую, что со мной сложно, но не хочу быть дополнительным грузом, который тащит все ко дну. Слышу тихое бормотание где-то за ухом:

— Мы однажды взорвемся, если продолжим в том же духе дальше. Если ты уедешь, или я еду, уже ничего не изменится, голова все равно забита под завязку. Поехали домой, — продолжает настаивать. — Ублюдок по тебе соскучился, Феликс третий день себе места не находит, Летти постоянно спрашивает, когда ты приедешь. Просто поехали домой.

Он убирает руки от моего лица, а мне становится жарко от резкого сухого ветра, ворвавшегося в салон открытой машины. По спине соскальзывают капельки пота, хотя тело почему-то бьёт озноб, когда мои пальцы оказываются на длинной тонкой шее, скатываясь большими пальцами по адамову яблоку. У Гарри оно не острое, не ярко выражено и почти не заметно, если горло находится в спокойном состоянии. Но это не тот случай. Тайком крадусь глазами по лесенке от подбородка к губам, вдоль носа к бровям, встречаясь с вязким зелёным болотом. В него просто невозможно не погрязнуть, ты забываешь о времени, о событиях, о реальной жизни и чувствуешь себя под гипнозом, тотально растворяясь в радужке.

— Касайся меня, думай обо мне, смотри на меня, взаимодействуй со мной. Если что-то пойдёт не так, если будет неприятно, я сам тебе об этом скажу. Приказывай себе каждый раз спрашивать меня лично, когда станешь сомневаться.

На свои действия он не встретил сопротивления хотя бы потому, что я впала в кромешный ступор. Тепло, плотность, влажность жёлтой рубашки на теле, что сейчас тесно была прижата к моему комбинезону, чувствовалась, как головокружение. Это не удар током, это контрольный в висок. Буквально ощущаю, как моё лицо плавится и с него слезает кожа, поэтому обвиваю руками твердые плечи, прячась где-то в изгибе, чтобы больше не смотреть в глаза. Парень подо мной вздохнул, явно испытывая облегчение от смены позиции, в которой ему было трудно находиться, вернул ладони на мою спину, зафиксировав одну руку на задней стороне моей шеи под затылком, а вторую обернув вокруг поясницы.

Я сидела тихо, как королек на ветке, не предпринимая попыток оттолкнуть или наоборот приблизиться, со странным удовольствием перебирая его волосы на макушке. Хочется сжать всего в охапку, просто потому что это он, и разделить с ним все, что на душе, чтобы его так же, как и меня, переломало. Потому что люблю, сученыш неуправляемый, так сильно люблю, что из машины бы на ходу выпрыгнула, если бы вовремя не вспомнила, что он внутри останется. Потому что самолично мечтала забрать его вещи от Павезе и сжечь этого выродка в его же доме за те слова, что он произносил в адрес Гарольда — они никогда не были заслуженными. Почему никто из них не видит то, что вижу я? Душа отозвалась болезненной дрожью — ну приехал же, нашёл. Преодолел столько километров, злился, убить был готов, но только уж вместе с собой. А взгляд такой, что и в самом деле уничтожил бы, руки повыкручивал, любого с дороги убрал, дьявольский мой ангел. Сердце бухает: жив, жив, жив, жив… Рядом со мной дышит, окончательно успокоился. Все в порядке, все позади, все под контролем.

— Нам нужно вернуться в город, — приглушенно сообщает минут через сорок после того, как я полностью расслабилась и едва не уснула, клюнув носом в глубокую впадинку ключицы. — Заехать в аптеку, на заправку. И я, если честно, так есть хочу. Ты не хочешь? Ты вообще ела сегодня что-то?

— С самого утра в храме была. Тео уехал во Флоренцию, его вызвали на работу, а я осталась и решила не отвлекаться от работы. Мне совсем немного оставалось, чтобы нос закончить. Им я и занималась все это время.

— Я почему-то так и думал.

— Можно я останусь здесь? — морщусь, как только отодвигаюсь от него. Запекшаяся на свежих ранках корочка крови грозилась лопнуть и вызвать новый приступ боли. — Слишком колени болят, не смогу перелезть на переднее.

— Конечно, сиди. А лучше ляг, я сейчас что-нибудь под голову подложить найду.

Гарри отстранился, вылез из машины, открывая багажник, и бесцельно принялся перебирать вещи внутри: использованные пакеты, коробки, инструменты… Да, похоже, они с папой всерьёз занялись ремонтом моего дома. Сворачивает в ком чёрную толстовку, упрятав внутрь металлическую молнию и змейку, открывает дверь машины с другой стороны, присаживаясь, когда я пытаюсь найти удобную позу и безболезненно лечь.

— Прости, она вся в мазуте и пыльная, но я вывернул наизнанку, должно быть получше, — придерживает мою голову рукой, пальцами стирая кровь со лба. — Потерпи немного, сейчас закупимся нужными лекарствами и все обработаем по-человечески.

Закрываю глаза, погружаясь в темноту, и осторожно дышу, потому что грудная клетка, как и левое предплечье, ноет до сих пор. Сглатываю ком слюны, как только автомобиль качается и плавно трогается, разворачиваясь на трассе обратно по направлению в город. Как же мне отцу это объяснить? А Маттео, когда он увидит? Плевать, я не обязана отчитываться. Скажу, что на пробежке поскользнулась и съехала в кювет.

Пока я пыталась найти, на какой стороне не так неприятно лежать, Гарри заехал в ближайшую аптеку и с горем пополам благодаря переводчику на телефоне достал базовые лекарства, сгодившиеся в такой ситуации. Заправил бак на полную, а потом сообщил мне, что теперь мы едем ужинать. Только не ресторан, только не ресторан, только не ресторан, я практически молилась. После неудачного недосвидания у меня к ним устойчивая неприязнь. Но, слава небесам, нет. Нас ждала странного вида закусочная с кружкой пива и орешками на вывеске. Черт с ним, я сейчас на все согласна, мой желудок урчит, как раненый медведь.

Как только мы зашли в пивную, на нас с подозрительным интересом уставилось несколько субъектов. Наверное, потому, что одежда выглядела дороже, чем у любого из присутствующих внутри. Я непроизвольно зацепилась за локоть Стайлса, прячась за его плечом. Я вроде как не боялась, но в помещении держался сизый сигаретный туман, не самый приятный алкогольный запах и явно не радушные клиенты.

Гарри осмотрел так называемое «меню» на барной стойке, написанное от руки, приходя к заключению:

— Тебе нельзя, потому что сразу после тебя ждёт горстка таблеток. Мне нельзя, потому что отвезти тебя домой нужно, а садиться за руль под градусом — не лучшая затея. Значит, с алкоголем сегодня не сложилось.

Маячившая в мужских глазах ответственность пробудила во мне гордость и вызвала крошечную улыбку.

— Мы можем попросить упаковать еду с собой и убраться из этого места, — едва слышно предлагаю, приникнув к его уху.

— Потрясающая идея, — равнодушно кивает парень, настороженно пропуская высокого мужчину мимо нас к двери.

Пивной живот словно нарочно протискивается медленно, едва не опрокинув на меня пепел со своей сигареты, что срабатывает в моей голове, как красный сигнал: срочно уносить ноги. Разворачиваю к себе картонку с меню, заказываю четыре куска пиццы пепперони, ньокко фритто — пустые равиоли из соленого теста, которые при погружении в кипящее масло надуваются и превращаются в хрустящие подушечки, креветки в чесночном соусе и кальцончелли — закрытую пиццу в форме полумесяца. И раз уж сегодня не до пива, прошу две бутылки освежающего Чинотто из холодильника. Сверкающая вода темного цвета с горьковатым вкусом отлично бодрит.

♬ Astrid S - Hurts So Good.

— Будь другом, врежь мне, чтобы надолго запомнил, — канючит Стайлс, сгружая свертки с горячей едой на заднее сиденье машины, пока я, хромая, обхожу её, чтобы сесть у руля. — Я не могу спокойно смотреть на твои повреждения, зная, что у самого нет ни единой царапины.

— Хочешь помнить? — плюхаюсь в кресло, свободно вытягивая сбитые ноги вперед. — Тогда садись за баранку. Пока не стемнело окончательно, заскочим в одно место.

Тянусь к ледяной бутылке, прикладывая ту донышком к горячему лбу, и откидываюсь на спинку сидения. Сквозь опущенное стекло вечерний воздух обволакивает мою кожу, хоть немного остужая её. Я сижу красная, чувствуя, как стремительно растёт температура — воспалительный процесс запущен. Иногда делаю короткие глотки горькой жидкости внутрь, рукой указывая Стайлсу путь. Он заинтригован, но слушается, изредка переспрашивая, стало ли мне лучше. Наверное, нужно почаще калечить себя на его глазах — он прекращает спорить, язвить, читать морали, только молча поглядывает исподтишка, проверяя, чтобы не отключилась в обморок.

— Ты уверена, что нам сюда? — без особого энтузиазма косится на замызганную дверь, ведущую в подвал, и продолжает стоять у машины, пальцами постукивая по крыше.

Я, не останавливаясь, поковыляла внутрь, проникая в уже давно знакомую атмосферу. В тату-салоне Менуаччи привычно играет тяжёлый рок, обрюзглые стены завешены чёрными простынями, чтобы хоть как-то скрыть ржавчину и плесень, что, тем не менее, не спасает от сырого запаха. По облезлым диванам бегают крысы, их с каждым годом становится все больше — Федерико обожает этих животных, а в подвальных условиях ему даже нет необходимости их покупать, они сами разводятся быстрее. Толкаю плечом железную дверь, слыша шаги Стайлса за своей спиной, и захожу в маленькую комнату три на три метра. Здесь немного уютнее: на стенах висят рисунки, большую часть пространства занимает кожаная кушетка и кресло, по углам потолка разрываются чёрные колонки.

Я хлопнула рисующего что-то в черновике Федерико ладонью по спине, побуждая того вздрогнуть и резко поднять голову, обернувшись. Сдвинуть серую шапку, из-под которой торчат космы жидких чёрных, как смоль, волос, вырубить музыку. В носу кольцо, руки и шея покрыты разного размера татуировками, серая футболка висит, как на высохшем скелете. Он стал ещё худее.

— Ты хоть иногда из этой норы выбираешься?

— Спроси это у себя в следующий раз, когда заляжешь на дно в своей комнате.

Улыбаюсь и протягиваю руки, обнимая парня. Что верно, то верно, мы зеркально похожи. Характеры, взгляды на жизнь, отношение к людям. Я иногда в шутку называю его братцем. Странное слово, но нашим отношениям подходит.

— Придумала что-то новенькое для себя? — игриво подмигивает, обращая внимание на Гарри за моим плечом. — У нас гости?

— Садись, — командую в сторону Стайлса, переводя взгляд на кушетку, а сама вырываю из блокнота Федерико листок.

— Ты начинаешь откровенно настораживать. Что уже придумала? — огрубевшим голосом признается Гарольд, но послушно садится напротив машинки, осматривая рабочее место мастера.

— Шрамы имеют свойство затягиваться, а это останется с тобой навсегда. Ты же хотел помнить.

Я протерла ручной ножик Менуаччи спиртом, острым кончиком лезвия прокалывая тонкую корочку на локте над бумагой. Капля крови прыснула из свежей раны, за ней полетела ещё одна, расползаясь по странице маленькой кровавой кляузой.

— Вот и будешь помнить, к чему может привести твоя слепая ярость.

Его кадык пару раз вздрагивает от двух выразительных глотков, цветная зелень сменяется штормовым предупреждением. Жуткий и какой-то голодный взгляд мне душу вырывает с корнями, в то время как забитая татуировками рука ложится под освещение бледной лампы.

— Бей очертания капли на сгибе локтя, — обращаюсь к Федерико, не отводя взгляда от лица Стайлса.

Сейчас он кажется таким потухшим и измученным. Сегодня слишком много откровений, слишком много слов и скрываемой правды выползло наружу. Пожалуй, он это и планировал, только не мог предвидеть, что будет так больно.

— Как там твои малые? — шепелявит Менуаччи, раскуривая сигарету, а потом приступает к обработке кожи Гарри.

— Взрослеют, начинают понимать всё, становится сложно, — грустно выдыхаю, запрыгивая на стол. — Уже простыми фразами не отделаешься, им подавай нормальное объяснение.

Парень активно закивал, пыхтя белым дымом, как поезда в прошлом веке. Склонился над рукой Гарольда и дальше я слышала только звуки машинки, иногда прерывающиеся на короткие паузы.

— А ты все здесь пропадаешь, — улыбаюсь, указывая подбородком в сторону шкафчика, доверху набитого книгами. — Хоть иногда на улицу дышать выходи. Там знаешь, как красиво, когда все цветёт?

— Не знаю и знать не хочу, — усмехнулся он, как хулиганистый мальчишка, прочертив скользким языком по губам. — Мне и одному хорошо, больше пространства и свободы, никто не пытается перестроить под себя, да и деньги какие-никакие. А на то, чтобы содержать этот подвал много средств не нужно, что удобно.

— Ты заработаешь себе кучу болячек, постоянно тусуясь под землёй. Здесь сыро и холодно.

— Кто тебе сказал, что я планирую жить долго и счастливо?

Не сдержавшись, я стукнула его по плечу, моментально теряя шуточное настроение. Иногда и у меня суицидальные мысли возникают в голове, но они всегда обоснованы, никогда не проносятся просто так, на подобные толчки сподвигают выходки фатума. Когда задыхаешься от безысходности — такие мысли можно понять и принять в голове, но когда они в обычном разговоре поднимаются, начинаешь беспокоиться за таких людей.

— Слушай, скажи своему удаву, что кролик уже устал трястись за свою шкурку под его взглядом. Не украду я тебя, пусть не напрягается так сильно.

— Причем тут я? Он просто итальянский не понимает, поэтому не чувствует себя комфортно, — закатываю глаза на выводы Федерико, листая его блокнот и рассматривая отдельные рисунки, что кажутся мне эстетичными. — Не хочешь во Флоренцию податься и найти себе нормальную работу, подходящую твоим способностям?

— Хочу пропустить пару рюмок. Присоединишься?

Неисправим.

— Не сегодня, — мотаю головой, отбрасывая черновик, поднимаю глаза на Гарри. — За мной приехали, чтобы целенаправленно доставить обратно домой.

— Прынц? — подленько хихикает Федерико, наклеивая прозрачную пленку и выключая лампу.

Я спрыгнула, выровнялась на ноги, достала из кармана пару скомканных купюр, оставила их после себя на столе.

— Увы, не мой. Спасибо большое. Береги себя.

Жду, пока Гарри выйдет из комнаты, и следую за ним по пятам, несмело наблюдая за спиной, обтянутой желтой рубашкой из коттона, что переливается мышцами от размашистых движений рук. Поджимаю губы, выходя на воздух, как будто из другого измерения — не так темно, не так тесно, не так давит. Сажусь в машину, молча пристегиваясь ремнем безопасности, следом тянусь на заднее сидение, забирая шуршащий пакет с наконец-то остывшей пиццей.

— Твой друг? — спустя какое-то время интересуется Стайлс, когда тишина становится такой громкой, что чувствуется на физическом уровне.

Хочу укусить, а потом вспоминаю, что он же еще несколько часов назад говорил, что голоден.

— У меня нет в друзьях ни одного создания мужского пола, я уже говорила тебе, — придерживаю кусок пиццы ладонью, поднося острым кончиком к его лицу, стараясь не отвлекать от дороги.

Мнется. Тяжело вздыхает. Втягивает носом запах сыра и салями, и немного опускает голову вниз, куснув щедрый кусок теста. Вижу, как расслабляется лоб, разглаживаются морщины, спадает напряжение со скул посредством вкусной еды, наконец-то захватившей все рецепторы сразу, и улыбаюсь, салфеткой вытирая уголок его покрасневших губ.

— Мы познакомились пару лет назад, когда я искала мастера, чтобы сделать себе татуировку на руке. До Флоренции, Сиены и Пизы ехать слишком долго, а вокруг одни деревни раскиданы или настолько маленькие городки, что ни о каком тату-салоне речи идти не может. Несмотря на такую обшарпанность помещения, на качество это никак не влияет. Я уже не первый раз к нему прихожу, рисунки ложатся ровным слоем, ничего не зудит, не болит, потому что сам Федерико очень щепетилен к гигиене и боится заражения крови — у него сестра от этого умерла.

— Интересное открытие — у тебя есть татуировки, а я до сих не видел ни одной. Они в интимных местах?

Смешливо хихикаю, пережевывая кругляшок салями, облизываю губы.

— Я с детства люблю живопись. Если есть способ не только нарисовать, но и нанести на свою кожу то, что её украсит, не вижу смысла не воспользоваться возможностью, — уклончиво отвечаю, понимая, что эта тема его заинтересовала. — Зацепила одна фраза в песне, я решилась увековечить её, чтобы помнить, и понеслось… Одна за другой с перерывами в несколько месяцев.

— А какие песни нравятся тебе из арсенала группы?

— «One Direction»? — с любопытством склоняю голову набок.

Он кивает, хватая пальцами бутылку Чинотто, глазами оставаясь на дороге, а губами припадая к горлышку газированного напитка. Сумерки слишком четко прорисовывают его профиль на фоне открытого окна и темно-фиолетового неба с проклюнувшимися сквозь покрывало звездами-бусинками. Крылья рубашки вздрагивают под холодным ветром, пальцы придерживают руль, свободно управляя рассекающим ночной воздух транспортом.

— Все началось с «18» — это была первая песня, которая поселилась в моем плейлисте и я её оставила. Хорошо помню тот июньский вечер, когда вышла на прогулку с звучащими «18», «Night Changes» и «Clouds» в ушах.

— Начала с четвертого альбома?

— Тогда я не знала, что он четвертый, просто скачала их все на ноутбук, чтобы перед глазами мелькали постоянно, напоминая послушать.

— Почему? Тебе пришлось заставлять себя?

— Да, я хотела понять, что в вас особенного и почему все так взбудоражены вашей группой, когда синглы у вас достаточно посредственные.

— Touché [2]! — вспыхивает Стайлс, а я тихо посмеиваюсь.

— Ну ладно тебе, я же изменила свое мнение. Так что можно простить мою предвзятость, — улыбаюсь, переводя глаза на небо. — Одними из первых я добавила себе «Same Mistakes» и «Strong», что медленно перетекли в «Midnight Memories», «Drag Me Down» и «No Control».

— Роковые нотки, я даже не удивлен.

— «Strong» — вполне себе обычная песенка о любви, в ней нет ничего особенного или запоминающегося, кроме яркого припева в твоем исполнении и партии Зейна в конце. Но почему-то она въелась мне под кожу своей простотой и строчка из неё перекочевали на мой затылок.

— Это какая-то метафора? — насупился Гарольд.

Я собрала волосы в хвост и оголила кожный покров чуть выше шеи, подвинулась ближе, открывая его взгляду выбитую чернилами татуировку: «Это так неправильно, что ты делаешь меня сильнее?».

— Я слушала их тем же летом, наперевес с «Perfect», «Love You Goodbye» и «You And I». А к осени впустила в свою жизнь «Ready To Run», «Fireproof» и «Long Way Down», слушая их на повторе. До определенного момента эти песни были моими любимыми, и я устоялась во мнении, что они значимы для меня. Но в один из вечеров в прошлом году я пересматривала интервью «track-by-track» для пятого альбома группы, и заметила какой-то мерцающий блеск в твоих глазах, когда ты говорил про «Infitiny». Решила, раз ты сам считаешь это одной из самых мощных песен, я хочу понять, почему это так. Переслушала её несколько раз, но как-то равнодушно относилась к лирической составляющей, пока не посмотрела несколько живых выступлений. Тогда-то до меня дошло, в чем её грандиозность.

Достаю телефон и поднимаю левую ладонь. Растопыриваю пальцы, подсвечивая кожу ярким отблеском от экрана, демонстрируя маленькую татуировку на ребре безымянного пальца в виде аббревиатуры «aniosctbtsffyaewy», что сокращает подлинную фразу.

— Я не знаю, с какой интонацией произносил в своей голове автор, когда писал эти строчки, интерпретировать можно по-разному, но для меня слова «и теперь я на один шаг ближе, чтобы быть на два шага дальше, и каждый хочет тебя» звучат не так, словно «все вокруг хотят тебя», а как бы метафорой, что даже каждый мой шаг отдаления все равно стремится к приближению.

Стайлс задумчиво провел пальцами по губам, изогнул те в почти незаметной улыбке.

— Я и в самом деле очень люблю эту песню.

— Большая уникальность заключается в том, что обычно, когда ты глубоко чувствуешь песню, ты поешь её с закрытыми глазами. А «Бесконечность» — всегда с открытыми. Сначала меня это сбивало с толку, а потом я поняла, что ты просто хочешь ощущать единство с аудиторией, наблюдать за тем, какие эмоции каждая нота дарит людям. Меня всегда восхищало то, как ты, переняв на себя многие партии после ухода Зейна, не забывал взаимодействовать с залом и поклонниками, даже больше остальных ребят. Не знаю, как у тебя это получается. Наверное, все дело в том, что ты искренне это любишь, поэтому используешь время на сцене по полной: поешь, танцуешь, получаешь и отдаешь десятки эмоций. Так прекрасно, что это всегда взаимно, что ты до сих пор можешь этим наслаждаться и не пресытился, что каждый выход на сцену является чем-то торжественным, а не обыденным, когда уже «ок, давайте закончим поскорее».

Забираю с заднего сидения мужскую толстовку, накидывая её поверх озябших плеч.

— Прошлой осенью я прислушалась к «What a Feeling». Даже не ожидала, что она станет такой важной. Мне просто нравилось под неё танцевать, а когда я стала обращать внимание на текст, перенесла на свою ногу под коленку строчку: «Какие бы цепи не удерживали тебя, скажи, что веришь мне». Этим летом мне пришлась по вкусу «Where Do Broken Hearts Go», хотя раньше я никогда не видела в ней ничего особенного. Сейчас же она стала постоянным гостем в моих ушах на повторе. Думаю, девочка претендует стать гимном моего лета.

— А что-то из моей музыки есть на твоем теле?

Я хватанула ночного воздуха губами, отводя глаза в сторону. Подперла подбородок ладонью и повернула голову к окну, разрешая себе проигнорировать настолько откровенный вопрос этим вечером. И без того сказала сегодня слишком много.

— Все равно однажды это произойдет, — с твердой смелостью заключил Гарольд. — Если необходимо, я подожду.

Надеюсь, это произойдет никогда.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Частичка для названия главы: ♬ Twenty One Pilots - Chlorine.

[1] ♬ Banks - You Should Know Where I'm Coming From.
[2] Touché (фран.) - удар, касание противника во время фехтования. В контексте спора означает, что замечание поразило оппонента.