изумрудный холм | hs

Девочка, ты почти пережила падение.

Тот, кто сначала вытаскивает стрелы из своего сердца, по определению, становится самым опасным стрелком в будущем.
Rita Béart

Harry.

♬ Marina & The Diamonds - I'm A Ruin.

Чуда не произошло. Я рассчитывал, что смогу избежать наказания за свой срыв, для всех оказавшийся апокалиптическим, но в этот раз меня решили всерьёз проучить, чтобы неповадно было. Когда мы приехали по ночи в Монкрифф, я не придал должного значения цвету лица Орнеллы, а оно было не то мутно-зеленым, не то темно-коричневым — градация менялась в соответствии с перемещением по дому. Ни Юджин, ни Маура не издавали лишних звуков, уснув на диване за просмотром какого-то фильма, поэтому она сама сразу направилась в душ, чтобы смыть запекшуюся кровь с тела. Отказалась от ужина, помощи, только запила очередную порцию таблеток водой, пока я уединился на кухне с ликером, и пошла в свою комнату, даже не удосужившись осмотреть новую мебель. Шлепнулась на кровать и уснула.

Меня выворачивало от себя и своего поведения, от саднящего горла, от мрачности, повисшей над нами. Буквально на физическом уровне ощущал изменения пространства между нашими телами. Не мог уловить вибрации — мы стали дальше или ближе, но изменения присутствовали. В голове сидело каждое сказанное слово, взгляд, намёк, она пухла от количества полученной информации. Я вертел в руках скиннер с тонким лезвием, с чернением в виде змеи на нём — нож изогнутой формы малазийского типа, чей кончик с лёгкостью повредил не успевшую зажить рану на девичьем локте. Стащил его со стола Федерико, пока они болтали о чем-то, чего по интонации без знания точных слов я понять не мог. Роняю лицо в объятие ладоней, удерживая голову на весу, пока та пытается треснуться лбом о стол. Это же надо было до такого состояния обоих довести. Внутри боль сменилась гулкой пустотой, как ночью в тоннеле, сквозь туман ничего не видно. Тишина давит. И я не хочу оставаться один, но к ней не пойду, потому что это уже перебор. Она и так меня избегать отныне станет, как ожившего с картины призрака. Хотел все исправить, а получилось — испортить. Глубокий нокаут без десяти секунд на подъем. Следующего раунда не будет.

Меня выворачивало от себя до четырёх утра: сначала морально, потом — физически. Дергало до самого рассвета, пока сознание само не отключилось в холодной кладовой, которую Санторо начал разрушать сразу после моего отъезда в Эльдучино. На матрасе валялись груды кирпичных осколков от разбитой стены, в воздухе стоял запах бетона и пыли. Я расчистил немного места, поджал под себя ноги и так и вырубился, пока назойливый голос не разбудил меня часа через два. Мужчина не собирался останавливать работу только потому, что я хотел спать больше, чем жить. Скомандовал убираться, чтобы освободить пространство для нескольких рабочих, приехавших помочь ему превратить две тусклые коморки в отдельную комнату. Я особо и не возражал, только куда идти не знал. Подумав несколько секунд, направился к Орнелле, вспоминая, что чувствовала она себя перед сном неважно. Что говорить, как вести себя, с чего начать?

Заглядываю в спальню, пробежавшись костяшками пальцев по двери. На часах всего семь утра, а она уже сидит на кровати, оперевшись спиной на подушки, и держит над чашкой маленький бутылек, из которого каплями вытекает тёмная жидкость.

— Я слышала, как тебя на улице вскрывало. Съел что-то не то?

Ага, твоё сердце.

— Они там собираются весь день шуметь? Невыносимо же находиться в доме.

— Он будет возиться с кладовыми, пока не закончит то, что задумал.

Орнелла тихо вздохнула. Выпила содержимое чашки и опять принялась капать настойку странного цвета.

— Не дал тебе поспать? Выглядишь помятым, как будто недавно задремал.

— Не имеет значения, пусть занимается тем, что важно для него. Не хочу опять провоцировать неприятные разговоры об ориентации и мужестве, — чешу взъерепенившуюся зудом спину, закидывая руку за голову. Это уже что-то нервное начинается.

— Я делала ее из разных трав в прошлом году самостоятельно, — она примирительно протягивает мне чашку, не двигаясь с места. — Успокаивает.

— Сомневаюсь, что меня сейчас способно нечто подобное успокоить, — ворчу, но забираю посудину, залпом выпивая содержимое.

Не так неприятно, как кажется на первый взгляд, однако запах и привкус максимально неоднозначные.

— Если не брезгуешь моим присутствием, можешь лечь на кровать, она достаточно удобная для сна. Только закрой дверь на замок — я знаю отца, он умеет быть бестактным и вваливаться без стука. И беруши возьми с тумбочки, иначе все равно никакого толку от закрытых дверей, они сверлят и стучат так, что весь дом содрогается.

Несколько мгновений перевариваю услышанное, анализируя сонным мозгом, правильно ли все понял. Осматриваю себя с плеч до ног, запоздало понимая, что забыл переодеться из-за тошноты. На животе протянулась застывшая желтая дорожка, по цвету не сильно отличающаяся от рубашки, но по запаху… Хорош, красавец, ничего не скажешь.

— Оставь, вечером решим, что с этим делать, — поспешно мотает головой Орнелла, направляя меня рукой к своему шкафу. — Там много футболок, возьми любую.

Я знаю. Наконец-то могу применить данное словосочетание по отношению к ней. Щелкаю замком, сгружаю одежду возле двери, оставаясь в боксерах, и одну за другой перемеряю футболки, ни в одну не влезая. С огромным трудом нахожу на самом дне полок растянутую белую майку-алкоголичку, которую, кажется, использовали лет тридцать назад.

— Откуда столько грязи? Ты упал? — хмурится и опасливо протягивает руку к моей голове, стряхивая с волос белые комочки, когда я сажусь на кровать, подбивая подушку.

— Там бетон… много осталось… я пришёл, а оно… — понимаю, что все равно не смогу толково и внятно объяснить, изнуренно махаю ладонью. — Неудачное стечение обстоятельств.

— Мне не нравится, как ты выглядишь, Гарри. У тебя зрачки как у обдолбанного, заторможенность и чувствительность к свету, ты щуришься.

Перекатываюсь набок, опуская тяжёлую голову на подушку, потому что, по правде говоря, желудок до сих пор вертит в барабане стиральной машинки.

— Что, так скоро? Я надеялся… ты продержишься… дольше, — зеваю, ощущая приступ сильной рези в глазах.

Она склоняет голову набок, смерив меня недовольным взглядом. Потом накрывает лёгкой простыней и протягивает красного цвета затычки в уши. А я думал, они будут не такими аккуратными и маленькими. Проводит пальцами по отросшим прядям на лбу, с въедливой скрупулезностью вычищая их от растрощенных микрочастиц кирпичей.

— И кто ещё кем брезговать должен, — закрываю глаза, больше не в состоянии терпеть вспышки боли, и позволяю себе ослабить нить напряжения, перенося вес своего тела целиком на матрас. Так мягко, что после твёрдого пола кладовки даже непривычно.

Темнота утащила меня от реальности своими щупальцами, плотно обхватив тело усталостью. Наслоившись на мою четырехдневную бессонницу, издёрганные нервы, непрекращающуюся головную боль, очень быстро погрузила в состояние полусна. Сначала было черным-черно, чуть позже заплясали картинки минувшего дня. Зря они это затеяли, я только понадеялся прийти в себя. И меня ждал провал: Орнелла стояла перед глазами бледная, растрепанная, испуганная, а потом вдруг стала отдаляться. Каждый её шаг отзывается на моем теле ударом кулака — и по мере того, как она ускоряется, переходя на бег, пинки становятся чаще и ощутимее. Не останавливается, не дышит, просто монотонно бежит от меня в противоположную сторону, уверенно отбивая ступнями по асфальту один и тот же ритм, избивающий моё тело. Внутренности начинают сворачиваться рулоном, болит солнечное сплетение и грудная клетка, каждый тычок отдаётся эхом в голове, звоном в ушах. На трассу выезжает машина, двигаясь по направлению прямо на нас, без водителя и пассажиров в салоне. Вместо того, чтобы прятаться, она чётко бежит ей навстречу, в то время как меня крутит беспощадно, и, желая догнать, остановить, попытаться помочь, на деле я лишь неразборчиво мычу, всполошено наблюдая за спиной, закрывающей меня от опасности.

Я на шаг ближе, чтобы быть на два шага дальше, и каждый хочет тебя.

♬ Ludovico Einaudi - Le Onde.

Наяву оказалось спокойнее, чем наедине со своим подсознанием, кто бы мог предположить. Я открыл глаза, вместе с дневным светом обретая какую-то смутную опору, уверенность, что мрачный кошмар упрятался в закоулках памяти до ночи. Я обнаружил себя на боку: сложился, скруглил плечи, руки зажал между коленями. Теперь понятно, почему тело болело — оно просто онемело в такой позиции находиться. Орнелла лежала недалеко поблизости, утонув плечами в мягкой перьевой подушке, с приподнятыми согнутыми коленями. Из ушей тянутся провода наушников, к ногам прижат карманный блокнот на пружинах, пока грифель карандаша бегло скользит по белоснежной странице. Спокойная. Внимательная. Флегматичная. Как будто медитировала за рисованием, наедине с любимой музыкой.

Её губы что-то произносят, но до меня звук не доходит, растаяв где-то на половине пути. Сосредотачиваюсь на возникающей из-под её пальцев картинке, вдруг заметив в углу листка проявляющуюся надпись: «Вынь беруши». Надо же, а я и думать про них забыл. Достаю маленькую кнопочку из уха, моментально дергаясь от жужжащего перфоратора.

— Говорю, вижу, что ты наблюдаешь, — не меняясь в позе или выражении лица, повторяет девушка. — У тебя телефон несколько раз звонил настойчиво, проверь, может что-то важное.

Стараюсь бесшумно подвинуться ближе, чтобы рассмотреть наброски на бумаге — издалека ничего не понятно, в глазах рябит, сказывается похмелье. Фокусирую взгляд и часто моргаю, напрягая зрение.

— Из головы или что-то известное?

— Это Бернини, — объясняет Орнелла, хотя я все равно не знаю, о ком она говорит. Наблюдаю за безымянным пальцем, втирающим по очертаниям женской головы грифель карандаша, делая силуэт мягче. — «Экстаз святой Терезы» [1], семнадцатый век.

Скорее всего, я выглядел очень глупо, потому что она улыбнулась, бросив на меня короткий взгляд.

— Крупнейший мастер 17 века. Если ты видел его ранние работы «Давид», «Плутон и Прозерпина» или «Аполлон и Дафна», то поймёшь, о ком я говорю. Имя автора, безусловно, важно, но творение все равно играет главную роль. Он заставляет забывать о материальной весомости мрамора, которую так любил подчеркивать Микеланджело. В его произведениях появляется эмоциональная преувеличенность и шумная театральность, которые так отталкивали зрителей последующих эпох. Слишком много пафоса, помпезности, вычурной патетики.

Опускаю глаза на листок, вглядываясь в набросок. Бессильно поникшая женщина, запрокинув голову, покоится на мраморном облаке. Веки полузакрыты, она словно не видит представшего перед ней ангела, но воспринимает его присутствие всем существом. В судорожном трепете извиваются складки ее монашеского плаща, страдание и наслаждение, мистическое и эротическое сплетаются воедино. Лицо ангела с двусмысленной улыбкой противопоставлено прекрасному одухотворенному женскому лицу. Свет мягко освещает фигуры, белеющие среди позолоты и цветных мраморов капеллы. Благодаря этому фигуры Терезы и ангела кажутся парящими в проеме стены.

— Он сохраняет в мраморе особенности лепки из терракоты, в которой выполнял предварительные эскизы и модели. Тектоническая ясность объемов исчезает, формы становятся мягкими и текучими, как живописный мазок.

— Да, я именно так и подумал, — саркастично киваю, усмехнувшись. — Тебе нравятся его работы?

— Нет, но как отражение тогдашней культуры, безусловно, любопытно изучать и погружаться в атмосферу того времени, — меланхолично рассуждает Санторо, двигая пальцем кончик карандаша. — Самого Джованни я считаю редким подхалимом и придворным шутом — свои самые известные работы он сотворил по заказу кардинала Шипионе Боргезе, тонкого знатока и ценителя искусства, страстного поклонника античной культуры, для которого Бернини реставрировал античную статую спящего Гермафродита. Следом появился и сам портрет Боргезе, воплощенный в бюсте. Уже чувствуешь эту вылизанность знатному господину?

Она тянется к тумбочке за резинкой, стирая несколько корявых линий на облике ангела из-за нестабильного положения ладони.

— Даже на иллюзорно трактованных рельефах боковых стен капеллы расположились, как зрители в ложе театра, смотрящие и беседующие между собой члены семьи Корнаро, один из которых был заказчиком алтаря и капеллы, — легонько постукивает пальцем по маленькой фотографии в углу станицы блокнота, с которой и срисовывает все действие. — И тут выслужился перед знатью.

— Может, он просто благодарность таким образом выражал?

— Конечно, ведь именно за счёт привилегированного положения при папском дворе Бернини решительно подавлял других мастеров. Алессандро Альгарди придерживался спокойного академического стиля. Фламандский скульптор Франсуа Дюкенуа, долго работавший в Риме, отличался тяжеловесной трактовкой форм. А Джованни ходил на дорогие приёмы и восхвалял себя: «Я победил мрамор и сделал его гибким как воск. И этим самым смог до известной степени объединить скульптуру с живописью».

Я потянулся к её наушникам, вытащив один, и забрал его себе.

— Ожидал услышать рок или дип-хаус, — сдвигаю брови к переносице, когда по рецепторам разливается звук виолончели в сплетении с флейтами и отблеском скрипки где-то в глубине произведения.

Орнелла почесала ямочку подбородка почерневшими от грифеля пальцами, внимательными глазами рассматривая рисунок, возникающий от её действий.

— Не могу концентрироваться, читать и рисовать под современную музыку. Это отвлекает, заставляет покачиваться в такт, подпевать, пританцовывать. Классические композиции куда приятнее и не раздражают слух ударными или электроникой, настраивая мозг на безмятежность. Работать под Россини, Берлиоза или Шумана давно стало для меня более приемлемо — ничего не мешает полностью отключиться от внешнего шума. Особенно, когда ты превращаешься в нервный комок, шарахающийся каждого звонка в дверь и телефонного сигнала, боишься просыпаться, чтобы не слышать очередных неприятных новостей, оглядываешься вокруг себя в пустой комнате, опасаясь, что в полном одиночестве ты не один. Я знаю, есть люди, которых раздражает классическая музыка, но я не отношусь к их числу, в частности, когда хочу поймать собственную концентрацию.

Закрываю глаза, вслушиваясь в незнакомую лирическую мелодию, то резко бьющую в сполох, то нежно переливающуюся нежными колокольчиками.

— Это увертюра к опере Россини «Севильский цирюльник». Неподражаемая, правда? Очень люблю её, хотя к самой опере отношусь скептически. Жаль, что раньше великие композиторы, художники, скульпторы долго не жили из-за недостаточного развития медицины. Представляешь, сколько шедевров ещё они могли бы создать? Тот же Беллини, мастер бельканто, ушёл из жизни в возрасте тридцати четырёх лет. Это непомерно короткий срок пребывания в этом мире — ты только обретаешь хоть какое-то понимание, как он устроен, а уже нужно уходить. Мне кажется, по этой причине в нас генетически заложено стремление скорее жить, видеть, поглощать, впитывать, пока мы молоды. Пока мы живы.

— Интересная теория. Выходит, в наших ДНК сохраняется память о предках, и мы пытаемся таким образом взять максимум из того, что было недоступно им?

— У нас ведь есть копчик — эволюционировавший остаток хвоста, который вышел из употребления и организм в нем больше не нуждается. Раньше копчик был хвостом, служивший нашим предкам для поддержания равновесия и помогал первобытным людям объясняться между собой. С течением времени вертикальная осанка и хождение на задних конечностях сделали его не нужной частью. Почему так не может быть с генетической памятью?

Чёрт, а в этом есть логика. Изумленно открываю глаза, прозревая.

— Я читала, что раньше, когда ещё не было изобретено ламп и электричества, людям приходилось жить от заката до рассвета. Они засыпали, как только темнело, просыпались, когда в окна попадал свет, совершали утренние ритуалы и опять ложились спать. И когда сейчас мы можем подремать четыре часа, а потом оклематься и вертеться без возможности уснуть — это потому, что из поколения в поколения наши предки жили в таком режиме.

— Эволюция — грязный процесс, оставляющий в нас много ненужного мусора, — отрешенно озвучиваю, уходя в долгие размышления. — И, что самое интригующее, мы ведь уверены, что человек — высшая точка цепочки. А что, если нет? Что, если мы — всего лишь часть этого процесса, и пока не развились до тех, какими нас придумали на самом деле?

— А самая высшая — это монголоидные черви, размером с десятиэтажный дом, — Орнелла хихикает, переводя глаза с блокнота на меня и обратно.

— Ты думаешь, почему деревья такие высокие? Чтобы этим червям легче было вырывать их с корнем, как петрушку. Хвать — и сразу в рот кустик баобаба.

— Баобаб? — с улыбкой переспрашивает. — Это уже какие-то переростки с физическими нарушениями.

— Но мы же не знаем, какую форму обретет тот вид, что будет стоять во главе!

— Точно-точно, прости, я забыла, — защищается, прыская тихим смехом, и покачивает головой.

Еще пару часов назад я тревожился, что она больше никогда не посмотрит в мою сторону, а сейчас она сидит рядом и улыбается, занимаясь тем, что обычно приносит её умиротворение. Беззаботная, мягкая, уравновешенная. После вчерашнего крушения такая легкость кажется чем-то сродни колдовству. Мелодия в наушнике неожиданно сменяется симфонической музыкой.

— У тебя есть любимый композитор?

— Не ограничивай меня так сильно, — слабо толкает мой подбородок, который опускается ей на плечо, беззлобно усмехнувшись. — У каждого из известных мне композиторов есть горячо любимые мною произведения.

— И наверняка есть самый любимый, — разумно заключаю, содрав приклеенную к уголку блокнота фотографию капеллы.

Подношу к лицу, рассматривая оригинал скульптуры. Почему сегодня она решила нарисовать именно её? Как это связано с внутренними ощущениями?

— Мрачный гений, дебошир, сатанист и жадина.

Я изогнул бровь, звучно хмыкнув.

— Можно просто Гарри Стайлс.

— Я говорила про Паганини, — вдруг заливается смехом Орнелла, вызывая и на моем лице улыбку такой искренней реакцией. — Даже тем, кто считал, что его слава лучшего скрипача в мире раздута, приходилось смириться, когда им доводилось услышать его игру. Для людей, в музыке не разбиравшихся, он устраивал настоящие представления с звукоподражанием — «жужжал», «мычал» и «разговаривал» струнами.

— Сумасшедший, — соглашаюсь, кивая.

— Незадолго до смерти Паганини раскрыл свой секрет великолепного владения скрипкой — полное духовное слияние с инструментом. Надо смотреть и ощущать мир через инструмент, хранить воспоминания в грифе, самому становиться струнами и смычком. Кажется, что все просто, но далеко не каждый профессиональный музыкант согласиться принести свою жизнь и личность в жертву музыке.

Трель телефона ворчит в кармане, отпрыгивая эхом от стен. Приходится подняться и вылезть из-под простыни, чтобы заглушить громкий звук. Вытаскиваю сотовый, принимая звонок мамы, и прижимаю его плечом к уху, со скорбью оглядывая перепачканную ткань шортов. Н-да, вероятно, эту лодку уже не спасти, остаётся только выбросить.

— Я потревожила? Ты занят?

— Всё хорошо. Не брал трубку, потому что спал, — бросаю одежду обратно на пол, перехватывая телефон пальцами, и шагаю к окну, откуда разлетаются белоснежные хлопковые занавески, прикрывающие обозрение на все, что происходит на улице. — Натворил дел за сутки.

Скорбно поглядываю на Орнеллу, приближаясь к её столу. Пальцы сами бегают по шкатулкам и ящичкам, в ходе незамысловатого разговора находя себе развлечение.

— Но меня, кажется, простили, так что я не имею права жаловаться.

— Мы вчера разговаривали с Джеммой…

Начало-о-ось. С этого всегда начинается долгая беседа, потому что я рассказываю сестре то, что не могу объяснить маме, а та просто сдаёт меня! Вот зуб даю, она злится, что я младший ребёнок в семье, меня сильнее любят и поэтому насолить брату — что-то вроде национального праздника.

— Что бы она тебе ни сказала — это неправда. Что бы ей ни привиделось случайно в моем голосе — надуманная фальсификация. Что бы на подсознательном уровне не проскочило, о чем я якобы умолчал или на что намекнул — неприкрытая провокация. Я счастлив, доволен жизнью, отлично себя чувствую и вообще с меня можно картины писать под названием «Учитесь дети, как надо радоваться каждому прожитому дню».

— А как же…

— Я в порядке. Лучше не бывает.

— Хорошо, — сдается Энн, не находя уважительных причин, чтобы продолжать давить. — Я тоже отгородилась от мира и немного поработала. Вышло продуктивно — оранжерея в саду теперь выглядит ухоженной и аккуратной.

— А цветы мои получила?

— Да. Замечательные. Спасибо.

— Они напомнили мне о твоем платье и о том, как я соскучился, — сообщаю, между делом открывая очередной шкафчик, внутри которого — кисти, краски, карандаши и фломастеры, цветные ручки. — Мэри сильно злится, что меня так долго нет?

— Бабушка на пороге ядерной войны. Так что возьми с собой телохранителя, когда приедешь.

Улыбаюсь. Значит, не злится и все понимает.

— Может, пока ты разбираешься в себе, приеду я? Уже год не была в Италии, а у нас идут дожди и холодно. Мне не помешает солнце и тепло.

Опускаю глаза, озадаченно почесывая затылок. Даже стыдно признаваться, что мне некуда её банально спать уложить — в доме вовсю идёт ремонт, а присутствие Юджина тем более все усложняет. Я сам здесь нахожусь, как на вулкане, понятия не имею, останусь ли завтра или придётся искать, куда переезжать — и так каждый день. Никакой стабильности. И как я могу пригласить её в такое непостоянство?

— Прости, у меня батарея умирает. Я перезвоню тебе вечером и мы все обсудим детально, хорошо? Люблю тебя, — жмурюсь, кулаком стуча себя по лбу.

Нужно что-то придумать. Где она может остановиться? Сиена, Пиза, Флоренция — слишком туристические города, слишком шумно. Значит, необходимо присмотреть деревни рядом. Но тогда, наверное, мне тоже придётся с ней уехать? А Монкрифф? А Феликс? А… ну да, и так все понятно.

— Ты выглядишь так, будто находишься на грани панической атаки, — приглушенно признается Орнелла, уставившись на меня во все глаза.

— Мама хочет приехать, а я ума не приложу, что с этим делать.

— Она именно в Тоскану планирует? Посоветуй ей Сицилию: отдельный остров — то, что нужно для такой погоды и уединения.

— Я же тут. Она ко мне хочет приехать, — бросаю телефон на стол, ладонями быстро протирая лицо.

— Так а здесь что не так?

— Нас и так слишком много в этом доме. Не отправлю же я её к тебе в пристройку.

Санторо приподнялась на подушках, вытащила наушники и вернула свой блокнот на тумбочку, медленно садясь в наименее болезненную позу.

— Если причин больше нет, звони, пусть берет билеты. Я все равно работаю в городе днями, мой гостиничный номер никуда не денется, я с удовольствием останусь в нем и дальше. А папе и Мауре веселее пообщаться с человеком примерно их возраста. Наверняка смотрят на нас, как на парочку ни к чему не приученных детей, с которыми не о чем поговорить.

— Это точно. Мне вообще кажется, они считают меня абсолютно отбитым идиотом.

Орнелла глумливо прищурилась:

— Давай дождёмся приезда Энн, и ты будешь не одинок в своих чувствах.

— А то как же, — предосудительно цокаю. — Ты всякими фито-штучками занимаешься, Энн будет от тебя в восторге. Просто покажи, как готовишь духи в домашних условиях, и мама впадет в восторг при одном лишь упоминании твоего имени.

— Так же, как ты в первый день нашего знакомства?

— Ты мне это всю жизнь вспоминать теперь будешь?

— Я не обижаюсь. Просто нравится, как ты сразу начинаешь виновато опускать реснички.

♬ Freya Ridings - Holy Water.

Преодолеваю расстояние между кроватью и столом в один шаг, обхватываю ладонью её голень, и тащу тело на себя, вынуждая скатиться с подушек на матрас. Мама будет здесь, мы сможем провести время вместе и наговориться обо всех новостях. Я покажу ей потрясающую природу и познакомлю с Феликсом, с Энрике, с Летти. Это будет так прекрасно. И Орнелла совсем не против. Такое состояние внутри забытое — хочется весь мир обнять, а начать с одной капризной дамочки.

— Я предупреждаю: у меня все еще ноет тело, я совершенно не готова к новой схватке, — Орнелла выдвигает перед собой руки ладошками вверх, защищаясь от неизвестности, как от злобного клоуна в шкафу.

Ловлю её ладони своими, опираясь на них, когда придвигаюсь ближе, развожу руки в разные стороны, опускаясь сверху длинной тенью, практически полностью накрывая её собой. Сердце подо мной стучит так шумно, что кажется, будто оно занимает большую часть грудной клетки. Сопит, тяжело дышит, вздрагивает с зажмуренными глазами, но подпускает к себе ближе.

— Прости. Не больно?

Поднимаю руки вместе со своими, скрещивая их сзади на своих плечах. Наверное, в её глазах я выгляжу, как ненормальный фетишист, когда делаю так, но она сама подписала себе приговор несколько лет назад. Теперь пусть терпит. Улыбаюсь, чувствуя приятные покалывания от соприкосновения кожи с короткими, едва ощутимыми ноготками.

— Ты за вчерашний вечер уже раз восемьдесят извинился. Я не злюсь. Вернее, злюсь, но не обижаюсь. Боль нужно просто пережить.

Приподнимаю голову, отслеживая эмоции на напряженном лице. Молчит в неподвижной позе, ничем не выказывая ни единой мысли, терпеливо выжидая, когда уляжется буря или когда я отодвинусь.

— Неприятно?

— Непривычно. Чересчур много эмоций.

— Гормоны. Ты сама пришла к такому выводу, — обдуваю прохладным воздухом покрасневшую шею, складывая губы колечком. — Помнишь?

— Мг.

Пытается изобразить непринужденность, но вся, целиком, с головы и до пят сжалась, застыв во льдах. Точно птичка. Взъерошиваю кончиком носа сбившиеся в клубок волосы в изгибе между плечом и шеей, продолжая равномерно охлаждать горячую кожу.

— Давай, дыши глубже и открой глаза.

— Это чувствуется, как клаустрофобия. Пространство сужается и так давит, — отрицательно мотает головой, медленно впадая в панику.

В этом вся проблема. У неё там перед глазами монстры, а если бы она их открыла, то увидела меня и расслабилась. Поднимаю ладонь вверх, стараясь лишний раз не дотрагиваться до кипящих вен, чтобы не спровоцировать резкую реакцию. Подушечкой большого пальца касаюсь надбровной дуги, нежно поглаживая её в одном темпе, концентрируя все ощущения в теле только на этой маленькой точке. Пусть она испытывает движение только здесь, его совсем немного, это можно перенести. Собрать все колючие иголочки в одно место и справиться с ними залпом, убив одним махом.

— Посмотри на меня.

Длинные ресницы беспрерывно дрожат, глазное яблоко под веком быстро дергается, мускулы и нервные окончания под глазами пульсируют, изводя кожный покров. Я буквально могу проследить борьбу её тела, мыслей и желаний. Втроём они создают густой коктейль, совсем не приятный на вкус. Нужно отсоединить страх, недоверие, злость, сотни вопросов и оставить только чистую, ничем не оскверненную жажду. Веко чуточку приподнимается, на волю вырывается тёмный миндаль с медовыми крапинками на радужке. Она все ещё до безумия тяжело дышит, но сама, без чужого вмешательства ведёт разговор со своими противоречивыми ощущениями.

— Видишь, никого лазером не уничтожило, — нажимаю на кончик носа, как на кнопочку, радуясь маленькой победе аки дитя.

— А тебе лишь бы поиздеваться.

— Мне лишь бы пообниматься, только ты все ни в какую, — возмущаюсь с обидой. — Сидит, рисует, в упор меня не замечает. А я существую, между прочим. Вот он я, туточки, два сантиметра расстояния.

— Твоё близкое присутствие имеет привкус токсичности, — тяжёлым от злости голосом бьёт меня по щеке. Это звучит оглушающе больно. Нокдаун. — Я из-за тебя опять хочу есть. Много есть. Мне бы последить за своим питанием, а ты вынуждаешь солености и сладости друг за другом хрумкать.

Ощущаю, как стучит пульс на ее шее, и сам отчего-то начинаю дышать с надрывом, хрипло, часто. Во мне по-прежнему тлеет чувство вины за то, что мой приезд оказался для неё пыткой. Я не хотел, чтобы она сходила с ума и погружалась с головой под воду, но я уже не смогу просто так уехать. Я знаю, что взвою, покинув пределы Тосканы. Сейчас я по-настоящему успокаиваюсь, уже немного знаю людей, местность, я пытаюсь наладить график сна и вернуться к своим заметкам в блокноте. Мне должно стать лучше. Но все, что хочется после вчерашнего вечера — прижать колотящееся тело к себе, нашёптывая извинения в приоткрытые губы и держать поблизости, чтобы больше нигде не поранилось. Вариант с закрытыми дверями мне подходил: не убежит, не отвертится, будет вынуждена отвечать. И пусть хоть тонну съест, только здесь, со мной.

— И я хочу, — мягко целую в щеку, когда короткие ноготки очерчивают угол моей лопатки и останавливаются на середине спины. Расслабилась. Победила. — Идём, приготовим что-нибудь очень вредное. Я видел в журнале рецепт пиццы с сыром и макаронами. Второй день из головы картинка не выходит.

— Так звучит дьявол в моем персональном аду, — горько выдыхает Орнелла, поднимаясь на ноги вслед за мной.

Я отодвинул свои вещи на полу и, щелкнув замком, открыл дверь, моментально теряя любое выражение на лице. Оно просто стирается, заменяясь твердым гранитом, потому что я каменею. Маура сидит на диване и читает журнал, закинув ногу на ногу, а Юджин вбивает в стену рядом с моей головой гвоздь, чтобы повесить над комодом полку. Мы с Орнеллой одновременно переглянулись и замерли, задержав дыхание.

— Да, ебать, ладно! Быть такого не может, — женщина с отвращением дергает верхней губой, стреляя глазами на мои боксеры и голые коленки. — Ты за этим высосал бутылку ночью? Без залитых глаз на неё не встанет? Парень, я реально тебе сочувствую.

Мне настойчиво охота закрыть ей рот: залепить липучкой, зашить нитками, вырвать язык, сунуть кляп до самого горла, что угодно, пока в сознание не толкается мысль, что Маура просто завидует сестре. Ей 33 года, а она до сих пор не испытывала ничего схожего, что чувствует ко мне Орнелла. И сейчас, видя меня на пороге её спальни в нижнем белье, она словно с призраком лицом к лицу встретилась. Как её сестра могла заполучить то, чего так сильно желала? Как она посмела? Это чёрная скользкая зависть к девочке, ее доброте, искренности, смелости мечтать и любить. Счастливый человек никогда не станет распространять вокруг себя негатив, только заботу и поддержку. Уверенный в себе не станет унижать, а неуверенный только этим и будет заниматься, потому что хочет, чтобы хоть кто-то почувствовал себя так же, как и он. Маура мечтает загнать Орнеллу в угол, чтобы не сидеть там в одиночку. И все эти годы у неё прекрасно получалось.

— Объяснишь? — подбородок Юджина перекашивает злоба, а пальцы сильно сжимают деревянную рукоятку молотка, когда он переводит глаза с меня на дочь.

— Что именно я должна объяснять? — стоически держится та, хотя я и призадумываюсь, насколько тяжело ей даётся вот так предстать на суд семьи.

— Картину маслом.

Она посмотрела на мои ноги и сделала шаг вперёд, закрывая мою наготу своим телом в нежно-розового цвета пижаме.

— Мы делали что-то непристойное у тебя на глазах?

— А этот вид приличный по-твоему?

— Мне кажется или мы до сих пор на территории моей комнаты? Или кому-то мешаем?

Я сглотнул, на физическом уровне ощущая противостояние между отцом и дочерью. Я понимаю гнев Юджина, но то, как он подаёт свое волнение за Орнеллу, не выглядит, как забота. Это просто какое-то топорное и первобытное «я сказал и так будет».

— Тебе было на четыре года меньше, чем мне, когда родилась моя сестра, так что не нужно разъяснять другим о хорошем и плохом. Никто ничего постыдного не сделал, чтобы выслушивать урок о морали и этичности.

Осознавая, что она права и аргументы в этой ситуации на её стороне, мужчина начал отчаянно искать способ зацепиться за что угодно, только бы выпустить наружу агрессию. Во мне подобное желание зрело с первой подачи Мауры, кулаки сжались и до этих самых пор были в полной боевой готовности нанести по чем-нибудь пару десятков ударов, чтобы снизить градус омерзения. То, как это семейство выражает свои чувства выбешивает, никто не держит рот на замке, никто не уважает друг друга и не боится обидеть стоящего напротив человека — по больному, так по больному, ничего, переживет.

— Я предупреждал, чтобы ты обходил её стороной, — он изгибает бровь, направляется на меня, а я в это время плавно отодвигаю Санторо в бок, пытаясь уберечь её от случайного попадания в эпицентр. И без того раны ещё зажить не успели, нечего новые зарабатывать.

К тому моменту, как мужчина пересек порог спальни, я уже был подогрет до нужного состояния. Но оставлял ему шанс все исправить, извиниться перед дочерью, загладить свою вину — это не так сложно, главное, быть искренним. Она бы простила, она милосердная и добродушная, а уж к отцу тем более, раз позволяет ему управлять своим домом.

— Ты не имеешь права вот так, просто потому, что тебе захотелось, причинять вред и разрушать! Остановись, пока ещё можно остановиться, — взвыла Орнелла, протискиваясь между нами, и оттолкнула отца ладонями, часто и судорожно дыша.

— Да кого ты защищаешь? — всерьёз рассердился Юджин, упираясь в неё мутным от яда взглядом. — Хочешь быть потаскухой — будь, только так, чтобы я об этом не знал!

Тяжёлая рука взмыла в воздух, хлестнув девушку с оглушающей силой, и её лицо с застывшим растерянным взглядом, на несколько секунд отлетело назад, пока тело не нашло точку опоры, приняв прежнее положение. Ноздри крупного мужского носа раздувались от ярости, бледное угловатое лицо пошло пятнами, а полные губы скорчились от злости, поблескивая слюной. Он даже не собирается на коленях вымаливать прощение?

Она сейчас сорвется. Прямо сейчас я чувствую зреющий взрыв под землёй, он гудит и крадется, урча, как голодный дракон, заприметив свою добычу. Из пасти уже показываются огненные порывы, ещё немного и все сгорит. Слёзы, истерика, паническая атака — я ждал чего угодно и разжал кулаки, чтобы вовремя подхватить, однако ничего не понадобилось.

— Спасибо. Мне жаль, что твоя дочь — ничтожество, за которое пригодится испытывать стыд. Теперь выйди, пожалуйста, из моей комнаты.

Тихо прикрыв дверь за отцом, она прислонилась к ней лбом, стоя с закрытыми глазами. Я боюсь коснуться, потому что понимаю, насколько наэлектризовано тело, оно практически звенит от напряжения. И я помню, что обещал себе быть смелее, но не могу даже поднять руку, чтобы обнять. Бесшумно делаю шаг вперёд, ткнувшись носом в густые волосы на затылке, как слепой котенок. Вся агрессия, что зародилась при виде её семьи, в очередной раз рухнула, как снежная лавина скатывается с горы вниз — громко, быстро, безвозвратно. У Орнеллы совсем другая энергетика и волны, излучаемые от всего облика, провоцируют иное настроение, создают другую ауру в воздухе.

— Спасибо, что не ударил его, — почти неслышно шепчет, едва шевеля губами.

— С чего ты взяла, что я мог?

— Спиной почувствовала, как мышцы на твоём животе начали сокращаться, а кулаки сжались.

Тихо дышит, не открывая глаз, как будто пытается примириться с чем-то внутри.

— Не нужно лезть на рожон. У него мощный удар. Он может проломить череп. Я видела.

— Я не боюсь ни его, ни ударов. Почему он поднимает на тебя руку? Потому что знает — за тебя некому заступиться.

— Мама всегда заступалась, — оспаривает мои слова, и вены под тонкой кожей на шее выползают наружу. — Я до сих пор помню её побледневшее лицо и острые костяшки, когда она закрывала меня собой. Я потеряла опору с её уходом. Потеряла человека, который защищал меня, и развалилась, как трухлое дерево.

— Разреши мне защитить тебя.

— А толку? Ты уедешь, я все равно останусь с этим наедине. Я должна научиться отбиваться сама. Держать себя в руках, контролировать, иметь храбрость дать отпор.

— Я крепкий, — зачем-то уточняю, прислоняясь щекой к её голове. Горяченная. — Я могу за себя постоять, тебе нет смысла переживать.

— И я не хочу, чтобы эту крепость, наконец, устаканившуюся в тебе за последние два года после семи лет пресса, опять сломали так глупо и беспочвенно.

Я все время забываю, что ей всегда есть, что мне ответить. Потому что она замечает то, чего не замечаю я, когда перестаю обращать внимание, как веду себя.

— И что теперь? Не говорить, не пересекаться, не приближаться?

Орнелла осторожно развернулась ко мне лицом, поднимая грустный взгляд на мой лоб. Провела рукой по волосам, откидывая пряди назад.

— Он уедет в конце месяца, как и было запланировано, осталось совсем чуть-чуть потерпеть. Пожалуйста, сделай, как я прошу. Я не позволю им просто так чесать о тебя свои кулаки, выплескивая свою неудовлетворенность. Давай не будем давать повод. Абсурдная тавтология.

Опускает ладонь вниз, с удушающей нежностью оглаживая изгибы подбородка, пока глаза сосредотачиваются на моих губах, потому что это все, до чего она может дотянуться со своим ростом. Кончик большого пальца перекатывается на горло, запуская процесс безостановочных муравьиных забегов по чувствительным точкам.

— Ты мягкий, заботливый, нежный, всегда отзывчивый, понимающий, самый лучший. Ты никогда не был таким, как он, так не становись сейчас. Дедушка Фрейд сказал бы, что именно поэтому я предпочла тебя сотне других, да?

Я хочу её поцеловать.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Частичка для названия главы: ♬ Banks - The Fall.

[1] «Экстаз святой Терезы»:
https://pp.userapi.com/c855024/v855024898/abbf5/Avl5EnA536c.jpg