изумрудный холм | hs

Я та, кого боюсь больше всех.

Выключается свет, я куда-то лечу.
Без тебя меня нет, ничего не хочу.
Это медленный яд, это сводит с ума,
А они говорят — виновата сама.
Это солнечный яд, золотые лучи,
А они говорят надо срочно лечить.
Тату «Я сошла с ума» [1]

Ornella.

♬ Banks - Contaminated.

Вам знакомо ощущение, когда лежишь с закрытыми глазами и отчаянно не хочешь их открывать, потому что точно знаешь — день не принесёт тебе ничего хорошего? Его я и испытывала сейчас, упорно не просыпаясь, хотя будильник сработал пятнадцать минут назад. Во время падения я сильно ушибла левую часть тела, поэтому пробежки, как и любые нагрузки были отменены. Я изредка выходила на улицу, просто чтобы не забывать, как это делается, и два дня пролежала, прибитая к кровати, не зная, на какой бок повернуться, чтобы снизить болезненные ощущения. Больше нельзя игнорировать работу, но ехать, если честно, совсем не хотелось. Я не хотела оставлять Гарри и папу наедине, не хотела оставлять новообретенную комнату, не хотела оставлять самого Гарри, в конце концов. Он так старался обеспечить меня всем необходимым, пока я валялась никакая, что теперь, опять уезжая в город (скорее всего, надолго), я испытывала смешанные чувства. В то утро, когда я поняла, что не могу даже встать без боли в позвонке, сразу же позвонила Федеричи и предупредила, что физически не в состоянии приехать. Он, конечно, как и полагается, отнесся к ситуации с пониманием, однако голос стал грустным. Все то время, что я была дома, не могла выкинуть из головы мысли о скульптуре и о том, как сложно ему сейчас одному работать. Пришлось все свои хотелки всунуть обратно в голову и засобираться в Эльдучино.

Даже Маура поняла, что между Гарольдом и Юджином пролегла глубокая неприязнь с последствиями, которые могли быть самые неоднозначные. Стайлс добрый парень, но Лиам не зря говорил, что лучше его не злить, и я на собственном опыте убедилась — свирепости в этом человеке предостаточно, а если это сольется с агрессивностью папы, быть беде. Она забрала свою постель с чердака и переместилась в гостиную, теперь помогая отцу навести порядок в новой комнате. Мы все молчали и не разговаривали друг с другом, никто не собирался поступаться своими принципами, но как только Гарри появлялся рядом со мной, а Юджин замечал это, воздух начинал плавиться.

Правда, когда я приехала вместе с Тео в город, поняла, что ни разу не подумала о Стайлсе за всю дорогу. То есть… вообще. И о присутствии Федеричи тоже. Он сидел рядом за рулём, видел расползшуюся по подбородку красно-розовую полоску от удара отца, видел маленькие ранки на тыльной стороне ладоней от камней, которые я собирала в полете, но комментировать не решался. А мне было настолько все равно на кого-либо в тот момент, что я поначалу даже не узнала себя в сидящей в кресле девушки. Все, что меня интересовало — лишь моя боль, мои мысли, мои сомнения, мой голод.

— Что-то не так? — удивился Маттео, остановившись напротив храма. — Ты плохо себя чувствуешь?

— Да. Я чувствую себя очень плохо. И это так хорошо.

— Что же в этом хорошего? — несмело улыбнулся мужчина, протянув руку к моему лицу. Убрал несколько прядок за ухо и случайно коснулся большим пальцем мочки.

А я даже не вздрогнула! Не отшатнулась, не сжалась, не бросила на него всполошенный взгляд. Я бы и не заметила, если бы сережка не качнулась от неаккуратного движения.

— Хорошо, что меня заботит то, насколько мне плохо, — задумчиво улыбаюсь, поднимая глаза в зеркало заднего вида.

В пассажирском кресле сидит такая знакомая и такая далекая для меня девушка. Темно-синие круги под глазами от недосыпа, внутренний прыщик под нижней губой из-за простуды, ни грамма косметики и я впервые жалею об этом. Можно было бы выровнять тон кожи, подчеркнуть хитрый разрез глаз и длинные ресницы, увеличить тонкие губы за счёт блеска или помады, добавив им объёма. Странные ощущения. Странные ощущения.

— Может, тебе ещё стоит отдохнуть? Скульптура подождет.

— Осталось совсем чуть-чуть, — отрицательно мотаю головой. Раз уж я нашла в себе силы встать и приехать, нет смысла возвращаться домой. — И ты сможешь выглядеть честным человеком перед своим начальством. Давай закончим на такой же положительной ноте, как и начали?

Мы смотрим друг другу в глаза и начинает казаться, что разговор склоняется не в ту сторону. Впрочем, это и не удивительно — он взрослый мужчина, которому нужна уверенная в себе и знающая, чего она хочет женщина. А я просто маленькая девочка, мне необходимо учиться заново открывать свое тело и свои способности. Он потрясающий, но не настолько, чтобы я позволила ему разрушить свою жизнь. Такого права уже удостоен один из мужчин, было бы неправильно метаться. Слишком поздно. Я полюбила и это серьёзно.

Весь день моя голова была занята мантией Богородицы, я отсматривала фотографии того, как выглядела скульптура до повреждения, собирала по кусочкам отдельные частички. Смешивала краску, чтобы добраться до однородного оттенка: то цвет был слишком серебряный, то слишком серый, то отдавал тёмным металлом. Мне никак не удавалось подобрать именно тот, неповторимый, закрасив которым, трещинки не стали бы проявляться обратно. Я грустно вздыхала и скорбела вместе с Девой Марией о её Сыне, о библейской истории, о несправедливости мира. Казалось, она слышит меня и, пусть не отвечает, готова внимательно выслушать, дать мудрый совет, просто побыть рядом. Мне было не страшно — она излучала материнское тепло и заботу. А обо мне так давно никто не заботился, что под конец дня я присела у её ног и закрыла глаза, слушая биение своего сердца.

Я думала о маме. Была бы она горда, увидев меня сейчас? Какие мысли присутствовали бы в её голове? Я почти на девяносто процентов была убеждена, что представшая перед ней дочь смогла бы вызвать если не отвращение, то жалость. И в этом чувстве нет ничего плохого, сострадание — это великолепное качество. Но мне бы не хотелось, чтобы на меня смотрели, как на бездомного котёнка под дождём с перебитой лапой — трогательно, а домой взять противно. Я хочу выглядеть подобающим образом, хочу нравиться себе, подходить к шкафу и не бояться открывать его, хочу ощущать мужские взгляды на себе и знать, что вызываю в ком-то интерес узнать меня ближе. Я хочу передвигаться по улицам без животрепещущего страха, хочу не испытывать ненависть к каждому изгибу своего тела, когда вижу его в зеркале. Я хочу знать, что могу быть привлекательной для себя, по своим меркам и ощущению прекрасного. Мне было бы приятно, узнай я, что мама гордится мной, но это, к сожалению, ничего не значит, если я сама не горжусь. Если я презираю, запираю в комнате, истощаю голодом, не даю дышать свежим воздухом и солнцем, не позволяю питаться витаминами. Ничего не выйдет, если я не уважаю себя и не забочусь о своём теле самостоятельно, хоть тысячами комплиментов меня завали.

Стоя голой в отражении запотевшего зеркала в ванной гостиницы, я заставляла себя рассматривать каждую деталь, изгиб, каждую ямочку на своей коже. Кончиками пальцев провела по хрупким светло-голубым венам на запястьях, тонкими ниточками спускающимися вдоль рук к локтям, минуя точечки родинок. Вверх к плечам сжимая заднюю часть шеи ладонями, массируя чувствительный затылок. Руки автоматически поднимаются для удобства, и темно-синие растяжки обнажаются на груди, по цвету напоминая черничный грог. Молча следую за линиями, поджимая губы. Почему эти растяжки вообще появились на моем теле? Они не нравятся мне. Как от них избавиться? Провожу ладонями по животу, сминая его пальцами, как кусок глины, глубоко и часто дыша. Прозрачные капли бездумно капают из моих глаз на руки, расползаясь по коже соленой водой. Поднимаю взгляд на свое отражение. Неприятно. Но ожидаемо. Я рассыпаюсь на части. Внутри образовалось пепелище. Лицо серое, плечи скорбно опущены, губы бесцветные. Прижимаюсь лбом к холодной поверхности зеркала, проводя пальцами по второй себе, обводя тонкий излом губ и подбородка. Это когда-нибудь пройдет? Я когда-нибудь смогу смотреть и не испытывать омерзения?

Отодвигаюсь, выключая воду, перебрасываю волосы на спину, а сама надеваю белую майку, белые шорты до колена, возвращаясь в комнату. Сажусь на кровать, закидывая одну ногу на матрас, и сгибаю в колене, опуская на него подбородок. Вытираю мокрые глаза, хлюпая носом, прикладываю пальцы к губам, судорожно вздрагивая. Почему я такая? Почему не могу просто принять то, что вижу и больше не задаваться вопросами, разрывающими мою душу на кусочки? Почему я не умею выключать голову и не думать о том, что выгляжу неподобающим образом в любую секунду своей жизни? Я думаю о прохожих на улицах чаще, чем о ком-либо в своей жизни. Как это вытравить из себя? Как выжечь ненависть к своей личности и узреть в ней что-то положительное? Как это возможно, если я сгниваю? Каждый раз внутри такое ощущение, будто я глотаю хлорку — это так больно и нечестно. Я не хочу этого испытывать. Отрава на моем языке, ядовитые вибрации помогают моему телу продолжать бежать. Я спасаюсь бегством от себя самой. Так долго. Так упорно. Так изнуряюще.

♬ Alice Chater - Heartbreak Hotel.

Достаю из кармана телефон, бесполезно водя пальцем по экрану рядом с его номером. Он звонил лишь однажды, но я не очистила историю, и циферки остались. Пульс сворачивается от той скорости, с которой вены пропускают по канатам адреналин внутри меня. Поглаживаю большим пальцем губы, судорожно сглатывая. Как он там? Я просто очень-очень хочу голос услышать. Услышу и сразу отключусь. Но Эйч молча снял трубку, и мне подумалось, что я позвонила не вовремя.

— Ты занят? — обеспокоенно тру ладонью заднюю часть шеи, переводя взгляд себе под ноги.

— Пытаюсь понять — это глюк моего телефона или действительно звонок от тебя, — Гарольд медленно-медленно растягивает слова, и моё нутро прилипает к стенкам моего желудка. На всякий случай уточняет: — Ничего не случилось? Мне приехать?

Да. Сейчас. Заведи машину, чтобы уже через час быть тут. Я соскучилась, как сумасшедшая, потому что за последние три дня мы провели много времени вместе, мне было по чему скучать. Кровь по жилам начинает погоню так быстро, что я чувствую, как она вскипает под кожей.

— Ты встретил маму? Вы уже вернулись в Монкрифф?

— Она приехала с Джеммой — вот, к чему все эти тайные перешептывания за моей спиной были. Я не рискнул везти их к Юджину после такой агрессии в твою сторону. Если он так с тобой себя ведёт, то ничто не мешает однажды замахнуться и на них.

Взволнованно киваю, ощущая, как горло начинает драть когтями.

— Прости.

— А ты тут причём? Не ты же инициатор подобного поведения. Мы уже все обсудили и приедем в деревню в ближайшие дни, чтобы они смогли со всеми познакомиться и осмотреть местность. В конце концов, переночевать одну ночь можно и на твоём чердаке. Они обе чувствуют замечательно и сейчас отдыхают после насыщенного дня.

Глубоко выдыхаю, поднимаясь на ноги. Расхаживаю по маленькой комнатке, нервно теребя подвеску на шее. На небе остались одни грязно-персиковые разводы у линии горизонта, часть из них скрыта за темно-синими облаками по кромке. Стремительно темнеет, и комната готовится к созерцанию рассыпанных звёзд с бледной Луной.

— В какой вы гостинице?

— В Эльдучино она единственная.

Останавливаюсь, оглянувшись. Он тут? Совсем рядом? Рана в моей груди вскрывается по новой.

— Почему сразу не сказал? — осторожно интересуюсь.

— Я очень хотел. Потом передумал. Нет смысла на тебя давить, так ты только отдалишься. Наверняка же со своим реставратором была занята целый день, теперь нужно отдохнуть, особенно с твоими травмами, окончательно не зажившими.

Мои губы складываются в аккуратную полуулыбку, а пальчики на правой ноге очерчивают овал вокруг моего тела. Кручусь следом за невидимой полоской на полу, чувствуя внутри мутный восторг, потому что и он тоже думал обо мне. Инстинкт проснулся, требуя жить, испытывать, любить, а разум как будто находится в оппозиции к счастью. Делаю несколько развязных шагов в сторону, большим пальцем обводя паркетные доски.

— Это правда, мои колени и локти сильно ноют с непривычки.

— Поваляйся часик-второй за бездельем и отправляйся спать. Ты тратишь всю свою энергию на эту скульптуру, она должна гордиться, что ты ею занимаешься.

— А если я хочу поваляться с тобой? Мне же можно так говорить в качестве моральной компенсации за синяки на моей коже от твоих пальцев?

После затяжной тишины исходящий вызов сорвался. Надсадно выдыхаю, проводя пальцами по всплывающему на экране уведомлению о длительности разговора, и выключаю экран, отправляя телефон на журнальный столик. Второй раз звонить все равно не решусь. Кутаюсь в свободный кардиган, выходя на балкон, вбирая в себя последние отблески заката, что уже практически исчезли с неба. Кусочки лета растекаются на ветру, насыщенная зелень листьев тает в коричневом оттенке ночи, белое вкрапление лунного света расползается неясными очертаниями по скулам, мягкими волнами развеваются волосы вместе с приятным цветочным ароматом. Хризантемы и гиацинты. На улице слышны разговоры прохожих, медовое послевкусие инжира и винограда, тихая инструментальная мелодия из паба, саксофон… Закрываю глаза, уловив настроение музыкантов, слабо покачиваю головой, ощущая поцелуи прохладного ветра на губах.

— Почему дверь открыта? — широкие ладони ложатся на мой живот, обнимая сзади, теплые губы покрывают затылок крошечными поцелуями. — Никакой предосторожности.

Вижу, как его силуэт склоняется надо мной, кожа в мгновение покрывается паутинкой дрожи. Втягиваю голову от щекочущих ощущений, с улыбкой объясняя:

— Я просила Игнацио убраться в номере и ждала его весь вечер.

— В любом случае, сегодня не его день — я повесил табличку «Не беспокоить», — заговорщицки протянул Гарри, поежившись от прохладного ночного воздуха, и пошёл спиной обратно в комнату, забирая меня с собой.

Уже по пути к кровати я развернулась на пятках, наконец-то получая возможность увидеть выражение лица не в мыслях, а воочию. Подняла глаза, взглядом пересекаясь с его зрачками, и это такое опьяняющее ощущение, будто я приняла в себя всю Вселенную.

— Привет, — привстаю на цыпочки, едва ощутимо чмокнув загорелую щеку. — Я не отвлекла?

— За последние полчаса ты поспособствовала образованию нескольких эмоций одновременно, но отвлечение меня от дел в них точно не входит.

С облегчением обнимаю его поясницу, придвигаясь ближе, и поднимаю голову вверх, немного откидывая её назад, желая заглянуть в лицо. Он такой высокий, что мне приходится изощряться, чтобы выглядеть с ним на одном уровне. И все равно не получается, особенно сейчас, когда мои босые ступни без каблуков и даже кроссовок с толстой подошвой касаются пола.

Стайлс наклонился, оставляя заботливый поцелуй на моем лбу, и я тихо вздохнула. Наверное, выглядела чересчур вымотано — отчасти, это правда, день выдался не самым простым, у меня все тело болит. Скатился по переносице и чмокнул кончик носа, а когда опустился к губам, едва не коснувшись их, я с перепугу так сильно втянула лицо, что почувствовала, как мои уши дернулись назад, как у собак, когда те их прижимают. Наяву это не совсем то, что я представляла себе в голове. Вблизи его рта чувствовалось скопление тёплой энергии от кожи и дыхания. Эта самая энергия чужого тела и дыхательных процессов возбуждающе действовала на мои рецепторы, обдавая маленькими зарядами тока всю мою оболочку. Больше всего смутило то, что он выглядел при этом абсолютно нормально. То есть, как обычно, никакого отторжения или всего того, что он должен был испытывать при виде меня. И как ему не противно находиться прямо напротив моего лица? Может, он просто привык за все это время и уже не обращает внимания на подступающую к горлу тошноту от огромных щек и широкого подбородка?

— Я… Ты…

Всегда, когда по-настоящему переживаю, пытаюсь заполнить пустоту болтовней, чтобы она не казалась такой звонкой. Когда меня поздравляют с днем рождения, я заканчиваю предложение за поздравляющего, потому что жутко нервничаю, как только он делает паузы. И здесь та же ситуация — я испуганно смотрю на Гарри, а он молчит, просто глядит на меня тяжёлым взглядом и не отодвигается. Хочется как-то разбавить гулкую тишину.

— Я, ты и часть тебя, что влюблена в меня, но больше не доминирующая. Я помню, — безэмоционально кивает Гарольд, разжимая руки на моей талии и падает на спину на кровать, пока моё тело бьёт озноб от мурашек.

Мои ладони прижимаются к груди, я продолжаю стоять у его ног, потерянно смотря в тёмное ничто перед собой. Что я сделала? Или он подумал, что я… Что мне от него… Боже, я же ничего такого не… Передергиваю плечами. Я совсем не разбираюсь в этих тонкостях и в том, как девушки должны вести себя, у меня же никогда не было отношений. Не нужно было звонить, да?

Веки обжигают слезы, я вынуждена поджать губы, чтобы те не так заметно дрожали. Стираю их пальцами и передвигаюсь по матрасу не так беспечно, как парень — на моих коленях до сих пор не слезла корочка от разодранной кожи. Опускаю голову на подушку рядом с его головой, лежа на боку. Все, больше ничего не нужно. Спасибо. Мне достаточно. Обвожу взглядом изгибы профиля, ровного носа и губ, подбородка, украдкой наблюдая за размеренным дыханием.

— Мне нравится, как выглядят твои волосы.

— Я их еще не расчесывала, только недавно из душа вышла.

— Оставь, эта небрежность красиво обрамляет твоё лицо.

Мы шепчемся. Он касается моей ладони, и я переплетаю наши пальцы. Тянусь в темноте наощупь, щекой прислонившись к мужскому плечу.

— Тяжёлый день?

— Мг. Я вообще не хотела никуда ехать, в итоге так и вышло — лучше бы осталась дома. Ничего не получается, это провоцирует нервы и злость на себя. Похоже, Тео переоценил мои способности, когда позвал сюда.

— Один неудачный день не испортит десятка плодотворных, — говорит он и замолкает, прижимая губы к моему лбу.

И мне этого достаточно, чтобы слабо кивнуть, прогнав негативные мысли из проблемой черепушки. Испытываю благодарность за то, что нет долгих объяснений и глубоких размышлений. Мне не хватит сил сейчас беседовать на какие-то важные темы, напрягая мозги. Наверное, ему тоже, потому что я слышу, как он дышит, не пытаясь влезть в мою голову или разобраться в истоках моего раздражения.

— Ты тоже выглядишь усталым.

— Водопад эмоций сменился пустотой. Знаешь, как когда очень долго говоришь, образовывается дыра внутри на несколько часов? Я весь день удивлялся, радовался, смеялся, что к вечеру превратился в выжатую губку, ощущая истощение. Утром я проснусь и снова буду живее всех живых, но сейчас усталость обвалилась на плечи и не хочет слезать с них.

— Сестра с мамой чувствуют себя хорошо?

— За мной присматривают. Конечно, ни одна, ни вторая в этом не признается, но я и сам вижу, как время от времени косятся на меня, проверяя, все ли в порядке.

— А все в порядке?

Подушечкой большого пальца обрисовываю чернильный крестик на тыльной стороне мужской ладони, смотря за лунным сиянием, что занимает все больше и больше пространства на полу.

— Ты мне скажи.

— Я же не могу просочиться сквозь кожу головы и залезть к тебе в мозг, — смущенно опускаю глаза.

— До сих пор неплохо получалось, — Гарольд издаёт смешок и он вибрирует на коже, потому что губы все ещё находятся в районе моего лба.

— Мне кажется, что сейчас ты находишься в фазе, когда ощущаешь на плечах огромную ответственность: выпущенный материал был успешным, теперь стоит задача сделать очередной скачок вверх, чтобы развиваться, не понижать планку, чтобы достигать новых вершин. Ты чувствуешь, что застрял в опасной зоне, когда прошедшее уже закончилось, а новое еще не началось. Боишься разочаровать ожидания тех, кто верит в тебя и тех, кто присоединился к тебе за два последних года. Боишься выпустить материал хуже, чем предыдущий. Поэтому приехал в Монкрифф — только полное отстранение от источника может хоть немного привести мысли в порядок. Ты надеялся, что заляжешь на дно, почитаешь книги, побеседуешь со своей головой и обретешь равновесие, а вместо этого получаешь новые скандалы, интриги, отрицательные эмоции. Мне жаль, что это лето не даёт то, к чему ты стремился — одиночеству и погружению в себя. Но у тебя ещё есть полтора месяца, ты можешь использовать это время с пользой для себя. Особенно, пока мама с сестрой не уехали. Ты светишься, когда говоришь о своей семье, она подпитывает тебя энергией. Именно это сейчас и необходимо.

— Могу я остаться? — раздалось в мой адрес раньше, чем я успела закончить.

— Конечно, на этой кровати поместятся двое.

— В твоей жизни.

Мне словно кто-то по груди тесаком заехал — внутри разлилась боль, как от гематомы. Круги перед глазами смешиваются в сплошное разноцветное месиво, звуки пропадают. Я не знаю, что я чувствую. Удивление? Странное дело, но нет. Радость? И рядом не стоит. Замешательство? Да, однозначно.

— Ты несколько раз вскользь упоминала фразу: «До конца лета», — шёпотом объясняет Гарольд, перекатывая между своими пальцами мои. — Как будто после него планета прекратит свое существование.

Я опустила взгляд на сплетение наших ладоней, испытывая неоднозначную тревогу внутри. Мой мир лежит в моих руках, а я понятия не имею, как с ним себя вести. Другая бы давно поцеловала, обняла, заставила хотеть её. А я просто… я. Так глубоко люблю, что всегда жмусь подальше, чтобы не навредить своим присутствием.

— Ты замечательный человек, Гарри. Каким образом в твою насыщенную жизнь вписываюсь я?

— Ты стабильно совершаешь одну и ту же ошибку, не собираясь зазубрить банальные уроки, которые тебе предоставляют. Жизнь будет бить до тех пор, пока ты их не усвоишь, — он едва заметно качнул головой, рассудительно протягивая: — Никогда ничего не решай за других.

Он такой красивый в лунном свечении, ровный тон кожи и профиль чудились мне ненастоящими, скорее теми, которые я создавала в своей мастерской: четкие изгибы, уверенные пухлые губы, затвердевший подбородок и лоб. Я все это уже видела, пыталась повторить, но долгое время ничего не получалось. А сейчас я даже не могу закрыть глаза, потому что восхищение не позволяет. Потрясающий молодой мужчина, чья аура настолько сильная, что к ней можно прикоснуться, потрогать в воздухе. Красота мрачная и смертельно опасная.

— Ты только что сказала о своих мыслях на мой счёт и до сих пор называешь мою жизнь насыщенной. Картинка немного не складывается, не находишь?

— Это мои мысли. Я могу думать, что угодно, от этого реальность не становится таковой.

— Просто дай ответ.

— Кто сказал, что к тому времени, как лето закончится, ты ещё будешь нуждаться в моем обществе? — непонимающе смотрю на его непроницаемое лицо.

— В себе я уверен.

А во мне, значит, нет? Как интересно перемешались карты.

— Если у тебя появится желание поговорить, ты знаешь, как и где меня отыскать.

Стайлс тихо выдохнул и молча кивнул, обнимая свободной рукой мои плечи. Он порой ведёт себя дико и я не понимаю, что именно парень хочет показать мне таким образом, но в любом случае, благодарна. Потому что становится легче от осознания, что ему тоже трудно ужиться со своей головой. Мысль эта успокаивала — он тоже не понимает, что чувствует, я не одна такая. Надеюсь, все останутся живы после того, как узелок размотается.

♬ The Cranberries - Wake Me When It's Over.

Я так и уснула на его плече в согнутом положении тела, погрузившись в беспечное забвение до утра. А когда Луна сменилась Солнцем и по комнате заплясали солнечные зайчики, приоткрыла ресницы, наблюдая все то, что было скрыто в ночной темноте. И хорошо — я бы жутко нервничала, если бы видела то, что вижу сейчас, мужское лицо находилось слишком близко, от тела веяло сонной теплотой. Так интересно размышлять над этим. Сам Гарри навряд ли задумывается о том, как приятно лежать с ним рядом, буднично открывает глаза и начинает свой день, а столько людей на планете мечтает видеть его лицо напротив после пробуждения. Все мы наверняка даже не представляем, как сильно кто-то хочет просыпаться с нами и любоваться безмятежными очертаниями, изгибами. Столько людей терпеть себя не может, тогда, как другие готовы многое отдать ради лишней проведенной минуты вместе. Нет, я никогда не пойму мироздание, как и по какой причине мы устроены так, как устроены. Зачем нас создали, если мы не можем быть счастливы в своём теле?

— Мне подождать, пока ты убежишь или можно открыть глаза? — охрипший голос так смешно бормочет, что беспрекословно вызывает улыбку.

— Я потерплю минуту позора, открывай.

Сначала блеснул один зелёный глазик, потом второй. Гарольд несколько раз проморгался, кистью ладони потирая веко, и уставился в потолок, перекатываясь на спину.

— Не планируй ничего на девятнадцатое число.

Я поднялась на локте, подпирая ладонью подбородок, не отрывая взгляд от Гарри.

— А что будет девятнадцатого?

— Просто ничего не планируй, — он предупредительным тоном отсекает любые мои вопросы. — И на двадцатое тоже. Потерпит твой реставратор пару дней?

— Мы уже почти закончили. Скоро он уедет, если я правильно понимаю. Больше его здесь ничего не будет держать.

— И-де-а-ль-но, — по слогам пропевает Стайлс, поворачивая ко мне голову.

Долго-долго всматривается в черты моего лица. Хочется отвернуться, но я терплю. Сама ведь хотела научиться не думать о том, что люди думают, когда смотрят на тебя — вот, пожалуйста, теперь запасись терпением и не дергайся. Гарри не причинит вред умышленно.

Звучные барабаны вместе с бас-гитарой зудят вибрацией, заставляя нас обоих одновременно вздрогнуть. Я перевела глаза на журнальный столик, с трудом глотая вязкую слюну. Только не это. Не сейчас. Утро ведь, я не готова к новой моральной встряске.

— Ладно, не буду мешать, — по-своему расценивает моё поведение Гарольд, приподнимаясь. — Пора принимать душ и завтракать.

Я быстро зацепилась за его ладонь, крепко сжимая пальцами запястье, встала на колени на кровать, привлекая внимание парня. Он обеспокоенно развернулся, сначала посмотрев на мои пальцы, потом на меня — уже с ярко читаемой тревогой во взгляде.

— Эта мелодия специально стоит только на одном человеке. Раз уж ты все равно здесь, останься, пожалуйста, — судорожно объясняю, слыша, как ускоряется биение сердца. — Если перейду границы, просто дай знать, я отпущу.

Хватаю телефон, снимая вызов, и прикладываю трубку к уху. Стайлс морщится от неприятных ощущений, по одному разгибая мои каменные пальцы на руке, и осторожно поддевает ладонь снизу, позволяя опереться на себя. Садится на край кровати, терпеливо выжидая, пока мой разговор закончится.

— Да?

— Привет, студент, — почти сразу раздался бабушкин голос с монохромными сухими нотками. — Как ты там?

Характеры членов моей семьи сложились весьма забавным образом: папина мама очень нежный, ранимый, чуткий человек, в то время, как Юджин — сущий камень; моя мама наоборот всегда была трепетной женщиной, хотя её мама, моя бабушка Клементин, имеет много отрицательных качеств, что усложняет общение с ней и делает его невыносимым. Она всю жизнь упрекала меня за все, что делала и уверяла всех вокруг в моей несостоятельности. Деваться было некуда, да и как ребёнок может набраться смелости противостоять взрослой, алчной старушке? Она всегда и во всем права.

— Лучше всех. Ты как?

— Хотела попросить приехать ко мне сегодня, — так же чётко, без запинки отбивает она. — Сможешь?

Сжимаю ладонь Гарольда, точно зная, что сейчас произойдёт маленькой взрыв. Я уже привыкла к таким разговорам после смерти мамы и нервничаю сразу же, как только вижу знакомый номер на дисплее. Это уже что-то вроде дурной привычки.

— Я занята. Не смогу. Позвони Мауре, она целыми днями ничего не делает, наверняка с удовольствием прокатится к тебе.

— Ой, да чем ты там можешь быть занята? — насмешливая сталь врезается в мозг и причиняет очередное неудобство.

Адреналин ворвался кипятком в мои вены, стуком отдаваясь в ушах, руки мелко задрожали. Неужели я до сих пор её боюсь?

— Зачем спрашивать, смогу ли я, если ты заранее в своей голове уже все решила?

— Не дерзи, — прогудела Клементин. — По дороге купи винограда и персиков, мне нужны свежие фрукты для готовки.

Как всегда — меня просто ставят перед фактом, что я должна выполнить. А могу или нет, уже никого не касается. Обязана прогнуться. Стискиваю зубы, теряя выдержку.

— Всего доброго, — сбрасываю вызов, перекидывая телефон на кровать, и крепко обнимаю плечи Гарри сзади, рвано дыша. — Спасибо.

— Какая приятная и содержательная беседа, — иронично заключает тот, немного отклоняясь назад, ко мне.

— После таких я обычно запираюсь в комнате и подолгу смотрю твои выступления. Становится легче.

Закрываю глаза, вдыхая запах его тела, пропитываясь каждой клеточкой, ладонями жадно обхватывая грудную клетку. Провожу кончиком носа по задней части шеи, покрывая кожу дорожкой отрывистых поцелуев, иногда согревая её тёплым воздухом. Мелким пунктиром прохожу губами по скуле, по подбородку к горлу.

— Даже представить себе не можешь, сколько значишь для меня, сколько раз я не прыгала с обрыва благодаря тебе. Сколько раз на скучных встречах затыкала уши и слушала твой голос вместо пустой болтовни ни о чем. Сколько ненависти во мне к тебе за твою доброту, отзывчивость, воспитанность. Почему я просто не могу переключиться на кого-то другого? Почему не могу забыть и вычеркнуть из своей жизни столько лет? Почему все проигрывают на твоём фоне? Почему никто из них не может значить столько же, как ты? Что за чума на оба моих дома [2]? Ты хотел знать, почему я с первого дня не говорила с тобой, избегала изо всех сил. Потому что вот, кем я являюсь, когда ничего не скрываю. Потому что я разрушена и переполнена этим, потому что чувствую приступы удушья оттого, насколько глубоко ты врос корнями в мою жизнь. И ты никогда не будешь рядом. Никогда не посмотришь на ситуацию моими глазами. Никогда не испытываешь чего-то подобного. Как посмел ты так просто выплевывать свое «дорожишь» в тот вечер, если понятия не имеешь, что я не дорожу?

Упираюсь лбом в мужской затылок, стоя позади него на коленях.

— Я пронизана тобой от мозга до костей, я думаю об этом каждый день, каждый час, каждую минуту, я хочу проводить с тобой время, говорить, хочу видеться каждый день, не боясь пересечься случайно или умышленно. Потому что я люблю тебя, потому что твоё ментальное и физическое здоровье важно для меня, потому что я готова отдать всю заботу и внимание, только бы ты почувствовал себя лучше. Ты не просто дорогой человек, ты ценнее всех, кто есть сейчас. И как ты предлагаешь жить по соседству, если я уже живу с тобой в своей голове огромное количество времени? Я мечтала, чтобы ты уехал, но даже этого ты не сделал. Зачем ты здесь? Почему пытаешься разобраться в моих проблемах? Неужели сам не понимаешь, что делаешь только хуже? Я не хочу, брыкаюсь, отстраняюсь, но все равно привязываюсь к тебе, твоей плоти и крови, я вижу это и уже никогда не смогу думать о том, какая твоя кожа при касаниях, потому что я знаю, я буду помнить. Не трогай меня, не пытайся подружиться или тем более дать надежду на то, что можешь испытывать потребность во мне. Я никогда не смогу простить тебя за такую подлость.

Заставляю себя разжать ладони, подняться на ноги и широкими шагами уйти в ванную комнату, закрывшись на щеколду. Включаю дождик из которого моментально брызгают струи холодной воды, а сама прислоняюсь к стене рядом с душевой кабинкой. Устало тру ладонями лицо. Ну и во имя чего это было? Бабушка, сестра, отец, да пусть хоть сам черт бы тебе позвонил. Дурное дитя, никогда не учишься на своих ошибках. Я стояла в ванной минут пятнадцать, может больше. Было хорошо, прохладно, умиротворяюще. Быстро привела в порядок тело после сна, выполнив все утренние процедуры, влезла в халат и вернулась в номер. Я уже смирилась с тем, что Эйч слинял к себе и в голове продумывает маршрут во Флоренцию или Сиену, подыскивает слова, чтобы объясниться с мамой и сестрой, по какой причине они все должны переместиться найти другое место, пока не заметила очертания высокой тени на балконе. Туже запахнув халат, несмело двинулась к её хозяину, сейчас оперевшемуся локтями на балюстраду балкона. Он услышал мои шаги, но не развернулся, направляя сосредоточенный взгляд куда-то вниз, не переставая кусать внутреннюю сторону щеки.

— Ты когда-нибудь задумывалась, насколько привлекательной и уверенной становишься, когда говоришь яростно, честно и открыто? Хочешь, чтобы к тебе перестали испытывать жалость — прекрати отсиживаться в углу, раз есть, что сказать.

Приподнимаю руку, чтобы коснуться изгиба прямой спины, но застываю на месте, превращаясь в камень. Ни одного взгляда в мою сторону, только отрешенные выводы из моего поведения.

— Успокоилась?

Молча киваю, подходя ближе. Аккуратно обнимаю за локоть обеими ладонями, виновато опуская глаза. Честно говоря, я его немножко опасаюсь, когда он такой спокойный, как удав. Верно Федерико подметил. Создаётся впечатление, будто тебе ничего не угрожает, но стоит нечаянно зацепить хвост…

— Прости за срыв. Мне стыдно, но это вообще не имеет никакого значения. Спасибо, что не ушёл.

— Я ушёл, — безразлично оповещает Стайлс, указывая в сторону маленькой плетеной корзинки на подоконнике. — За фруктами. Опять целый день будешь на воде сидеть, а организм пустой.

— Спасибо.

Крепче стискиваю обе ладони вокруг тёплой кожи, прижимаясь губами к твердому предплечью сквозь ткань серой футболки. Ощущаю, как мышцы под моими прикосновениями напрягаются, что заставляет меня нахмуриться. Выходит, это только мнимое выражение уравновешенности на его лице?

— Завтра вечером ужин с мамой и Джеммой, я уже предупредил, что ты будешь, отвертеться не получится.

— Я приду, — участливо прерываю, словив малахитовый взгляд, и ещё раз, более твёрдо: — Я приду.

Он притянул меня к себе, обнимая так крепко, словно старался защитить от боли, которую сам же и причиняет. Я успела только вздохнуть, чтобы на какое-то время исчезнуть из этого мира, ревностно забирая себе каждую частичку подаренного времени наедине.

Не так давно в одной книге я наткнулась на фразу: «Так я чувствую себя под его изголодавшимся взглядом: мясо, жертва, инстинкт. И должна признать, мне это нравится». Так вот, я не ощущаю себя с Гарри, как будто я — мясо, попавшееся на крючок охотника. Это имеет смысл? Я часто сталкиваюсь в книгах с сюжетом, где главная героиня жертва, а её потенциальный партнер — хищник. Это начинается прямо здесь, в этой точке — женщины, читая это, перенимают подобное на свою жизнь и позволяют собой манипулировать. А потом феминистки кричат о том, что женщина — это не кусок мяса, она заслуживает уважения. И теперь я понимаю, почему уже долгое время мне не приходится по душе кто-то кроме Гарольда. Потому что он не относится, а я не ощущаю себя чем-то, что нужно нахрапом завоевывать. Я чувствую себя просто человеком, к которому он бескорыстно тянется.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Частичка для названия главы: ♬ PVRIS - What's Wrong?

[1] - речь в эпиграфе об отношении главной героини к себе, а не к главному герою.
[2] - отсылка к крылатой фразе из трагедии «Ромео и Джульетта» Уильяма Шекспира.