изумрудный холм | hs

Сбрось тяжесть мира со своих плеч.

Бог всякому из нас даёт вместе с жизнью тот или иной талант и возлагает на нас священный долг не зарывать его в землю.
Иван Бунин «Темные аллеи»

Onella.

♬ BANNERS - Someone To You.

Делаю звук в наушниках громче, нетерпеливо притаптывая ногой в такт мелодии. Быстрый бит разливается по моим плечам, иголочками рассыпается по спине, тревожит бедра и заставляет подпрыгивать на месте, вращать тазом и танцевать, отдаваясь инструментальной какофонии звуков. Закрываю глаза, отправляя телефон в карман, а сама двигаю плечами, качаю головой, ощущая живительную энергию под кожей. Мои ладошки парят в воздухе, пока я кружусь по своей спальне, позволяя волосам разлетаться в разные стороны и трясу головой, представляя себя в каком-нибудь комедийном клипе. Подпеваю строчкам, помня их наизусть, залезаю на кровать и сразу спрыгиваю с неё, разрезая топотом пяток проигрыш в песне. Странно, когда Стайлс так делал в клипе, он полетел. Что я неправильно повторила? Дергаю бедрами и плечами одновременно, сотрясаясь всем телом, и выгибаюсь дугой, наслаждаясь феерией чувств, что рвется наружу и блестит в моих глазах. Улыбаюсь, запрокидывая голову назад и раскачиваюсь на месте, обнимая свой живот обеими руками. Отдаюсь мелодии и двигаюсь в одном ритме, как внезапно наушники выдергивают из моих ушей и звук резко прекращается.

— Хватит носиться, как гиппопотам на водопое, сейчас пол провалишь. Охота попрыгать — марш на улицу.

Открываю глаза, скручивая мокрые волосы на затылке, и тяжело выдыхаю. Забираю бутылку с водой, флегматично обхожу сонную сестру и поджимаю губы, опасаясь сказануть что-то лишнее и оскорбительное. Она вспыхнет и очередного скандала не избежать, а у меня они уже в печенках сидят за те дни, что она живёт в моем доме. Каждый раз это испытание для моей психики, потому что мне хочется взять тарелку и разбить её на голове этой девушки, только я понимаю, что это расстроит папу, терплю и глушу в себе. Когда Маура рядом, я как будто превращаюсь в кого-то другого: пропадает желание говорить и участвовать в беседах, пропадает желание присутствовать в комнате. Ни с одним человеком на всей планете я не ощущаю такого гнетущего состояния, даже рядом с Гарольдом — она высасывает всю энергию, все настроение, а сама питается ими и пребывает в постоянной бодрости.

Выхожу из дома, поглощая кожей питательную утреннюю влагу холодного воздуха, недолго шагаю по своей улице вниз, разогревая мышцы и подготавливая их к тренировке. Включаю плейлист, составленный специально для пробежки, сгибаю руки в локтях и медленно перехожу с быстрой ходьбы на бег.

После откровенного разговора с Гарри мне не стало легче, как и ожидалось. Я высказала, что сидело внутри меня, но проблемы никуда не делись — я по-прежнему не могла смотреть на свое отражение, раздражалась от фигуры и лица, от тесной одежды и от того, насколько нелепо я выгляжу в вещах любого размера. Красивые люди с экранов и страниц журналов говорят: «Вы не можете не любить себя, это самовнушение. Достаточно сказать себе слова поддержки и это чувство пройдет». Я задумалась об этом всерьез и решила проверить на собственном опыте уровень непринятия собственного тела. Скачала приложение с аудио-тренингом для тех, у кого проблемы с лишним весом и самооценкой, удобно расположилась на кровати, слушая приятный женский голос, а когда он медленно произнес: «Представьте, что вы находитесь под открытым небом, перед вами стоит высокое зеркало в полный рост. У него есть особенность — показать вам ваше истинное «я», ваше лучшее «я», которым вы можете быть, которым вы заслуживаете быть. Представьте, как может выглядеть ваше отражение, чтобы вам было приятно на него смотреть, как будут выглядеть контуры лица и шеи, изгибы рук, талии. Ваше здоровое, настоящее «я» здесь и это такое приятное ощущение — видеть себя и не испытывать отторжения».

Я расплакалась взахлеб, навзрыд, впервые в жизни ощущая, насколько глубокая во мне враждебность к своему телу. Это не «самовнушение» или «неуверенность в себе», рана намного глубже, чем просто «мне не нравится моё личико». Мне неприятно находиться в своём теле, потому что оно не отображает мой внутренний мир. Я часто слышу, как другие говорят: «Я просто веселюсь с одеждой и макияжем, это моё самовыражение». Так вот я не могу выражать себя через одежду, потому что моя оболочка не соответствует тому, что находится внутри меня. В глубине души я мягкая и тёплая, мои прикосновения нежные и ласковые, но как это возможно с такими грубыми ручищами, как у меня? Я неслышно передвигаюсь на цыпочках, только в реальности я буду звучать, как слон в посудной лавке. Мои движения изящные, однако, с моей фигурой я больше похожа на бегемота, чем на хрупкую балерину. Когда люди смотрят на меня, то не видят всего, что я могу им дать, потому что моя внешность ни капли не сходится с тем, чем наполнена моя голова. Поэтому они не имеют желания сближаться, узнавать что-то обо мне, и это никогда не изменится. Моё сердце хочет дружить, любить, гореть, но моё тело не позволяет, зажимает меня в рамки, ограничивает все, что я могла бы иметь.

Жаловаться бесполезно, я приказала себе: «Не нравится — исправляй». Медитации, тренинги, питание, физические нагрузки, самовнушение, что угодно, лишь бы достигнуть результата и перестать ненавидеть. Должна же я осознать, что моё тело — это конечная станция моей жизни, мне нужно заботиться о нем, потому что оно заботится обо мне, перекачивая по организму кровь и кислород. Невозможно всю жизнь упрекать себя за лишний вес, некрасивые бедра или грудь, потому что это не жизнь, а Чистилище. По этой причине я и начала бегать по утрам, медитировать и заниматься со своей головой каждый день. Проблема не столько в моем теле, сколько в мозгах — нужно поменять мышление, отношение к ситуации и станет легче. Должно стать. И пока папа с Маурой обживались в моем доме, я обживалась в себе, изучая каждый сантиметр своей оболочки заново, как если бы я только родилась.

♬ Loving Caliber – Where Are You Now.

Примерно неделю спустя объявился Стайлс. Все эти дни мы не пересекались: я не видела его и понятия не имела, в деревне он или уехал. Выглядел Гарольд, откровенно говоря, своеобразно: чёрные круги под глазами, потерянный взгляд, как будто парень под сильными наркотиками, беспорядок на голове и ожесточенные черты лица кричали о том, что он в опасности. Синюшные вены под кожей вылезли на руках и ногах, на шее, пульсировали на горле. Я ведь предупреждала — прежде чем лезть в чужой разум, разберись в своем. По всей видимости, там ничуть не светлее моих мрачных зарослей. Я чувствую, что его сжигает лихорадка, внутри пылает огонь, но сердце… сердце такое холодное и остывшее, словно ничто больше не приносит ему радости. Мне жаль, что это не моя забота, что я не имею права вмешиваться, что не могу высказать слова поддержки, ведь я посторонний человек, о котором он забудет уже на следующий день по приезду домой из летнего путешествия.

Папа настоял на том, чтобы Гарри переехал к нам, а я с лёгкостью согласилась, потому что мои мысли летали вокруг моей работы с Маттео. Он приезжает каждое утро и забирает меня в соседний город, чтобы я не ездила на велосипеде по несколько часов туда и обратно. Увозит рано утром и привозит поздно ночью, а благодаря собственному транспорту, это время мы проводим ещё и весело. Признаться честно, мне нравится его забота и отзывчивость в мою сторону — он никогда не опаздывает, награждает комплиментами за хорошую работу и постоянно хвалит мои способности. В последний раз похвалу в свой адрес я слышала в университете от преподавателей, но это было так давно, что я успела отвыкнуть от восторга в глазах человека, что смотрит на мой труд. А Федеричи, к моему удивлению, внимателен ко всему, что я делаю.

Выяснилось, что несколько месяцев назад в Эльдучино один сумасшедший вандал, возомнивший себя одним из небожителей, отбил скальным молотком 50 кусков мрамора скульптуры скорбного образа Марии, оплакивающей снятого с креста распятого Христа, пока его не схватила охрана и передала полиции. Часть кусочков утрачено, но многие были тут же возвращены служителям храма туристами и очевидцами. Маттео сразу согласился заняться поврежденным пьедесталом, на котором стояла скульптура, и отбитой рукой Христа, а мне достался пострадавший лик Богородицы, часть её носа и покрывала. Во мне не возникло дилеммы «да или нет?», как только я увидела разрушенное произведение искусства своими глазами. Когда Микеланджело Буонарроти задали вопрос: «Как Вам это удается — не совершить ни единой ошибки, ведь это камень, а не глина?» Мастер ответил: «Ничего сложного, я держу в уме совершенный образ и отсекаю от глыбы мрамора всё лишнее!». Я взялась за работу с тем же лозунгом — меньше слов, больше дела и упорства.

Скульптурная композиция пирамидальной формы высечена из светлого мрамора. Рука неизвестного никому автора отсекла все лишнее, и миру явился потрясающий образ скорбящей матери, утратившей сына. Реалистичность выражена в очевидных признаках распятия и скорбном и смиренном лике Марии. Мать Христа изображена молодой, без глубоких возрастных морщин, хотя ей во время распятия Первенца было около 50 лет. Так во времена Ренессанса было принято изображать чистоту души и одухотворенность Непорочной Девы. Пресвятая Мария, как известно, зачала Христа от Святого Духа, согласно пророчествам. После рождения Иисуса у них с Иосифом были другие дети, зачатые естественным путем. Но в христианстве принято говорить о ней как Пречистой и Святой Деве Марии, Богородице и Матери Господа нашего Иисуса Христа. Вот почему все картины и скульптуры изображают ее молодой и миловидной девственницей.

На мне — свободный белый комбинезон и темно-зеленая футболка с подкатанными рукавами. Длинные волосы заплетены в две густых косы, темечко спрятано под косынку — потолки храма осыпаются от старости, их ремонтом занимаются рабочие на крыше, но иногда все равно что-то залетает и застревает в прядях. Ноги обуты в лёгкие кеды для удобства передвижения. Несмотря на то, что окна помещения открыты и гуляет ветер, мне все равно всегда жарко от напряжения, с которым я порхаю над истерзанным и хрупким совершенством. Мне никогда не повторить его изначальную красоту, однако я стараюсь изо всех сил, отдавая все свое внимание тому, что делаю. Это забирает всю мою энергию, домой я приползаю только поспать и редко успеваю поесть, зато азарт, адреналин, блеск в глазах ни с чем невозможно сравнить. Такие эмоции захватывают моё сердце, руки рады вернуться к желанному делу и о еде я думаю в самую последнюю очередь.

Мои родственники никогда не понимали моего увлечения живописью, искусством, и сейчас, узнав, что я днями голодная, точно не одобрили бы этого занятия. Да и многие другие люди могут счесть меня неадекватной, но это моя реальность. Для меня намного важнее еды то, что я могу прикоснуться к чему-то высокому и значительному. Мне всегда мечталось быть там, наверху, в числе тех, кто творит, создаёт своими руками то, что останется, даже когда автор погибнет. Знаю, это чувство не знакомо, для некоторых ненормально, но я просыпаюсь с новыми идеями и засыпаю с ними, я открываю глаза и в моей голове четкая картинка того, что я хочу сделать. Это важнее родственников, еды, денег, работы, удобных условий жизни. Это важнее всего. Я влюблена в одну только мысль, что сейчас, сейчас, сейчас я что-то высеку, и это будет готовым кусочком для скульптуры. У меня пальцы трясутся, потому что мое вдохновение летит так быстро, что я едва за ним поспеваю. Чувствую свободу в том, что я делаю, я влюблена в процесс. Прикасаюсь к произведению и представляю себя уже не здесь, а где-то там, в пятнадцатом веке, когда дороги были другими, а технологии отсутствовали. Представляю этого неизвестного автора, как мог выглядеть человек, о чем размышлять, что вкладывать в свой кропотливый труд. Я думаю о людях и обстоятельствах, которые видела скульптура за шестьсот лет, сколько живительной энергии она в себе несёт хотя бы потому, что прошла такой длинный путь до сегодняшнего дня. Это ли не настоящая её ценность?

Маттео пообещал не вмешиваться в творческий процесс, однако я и сама с радостью советуюсь с ним, ведь знаю — он старше, опытнее, умнее. Его тонкие пальцы и кисти работают с инструментами умело и быстро, мышцы под белой майкой, обтягивающей загорелые части тела, постоянно напрягаются из-за объёма работы, которую он ответственно выполняет. В свои сорок шесть Федеричи в отличной физической форме и, скорее всего, дело в том, что он не оставляет свою профессию и не перекладывает ее на других. Ему свойственно не контролировать, а делать самому — так конечный результат зависит исключительно от его усилий и это облегчает задачу. Порой он перестаёт замечать меня, уходя куда-то вглубь собственного мира, размышлений, и в такие моменты наблюдать за ним мне нравится больше всего. А все потому, что мужчина может неожиданно улыбнуться, вспомнив что-то, или насупиться, злобно долбя твердый мрамор.

Благодаря совместным поездкам я узнала, что его дочь (чей снимок и переубедил меня поехать с ним) всего на несколько лет старше меня, не так давно она вышла замуж и уехала на Сардинию, где вместе с мужем держит рыболовецкий магазинчик, а в свободное время шьет платья на заказ, откладывая деньги на покупку дома. С женой Федеричи разведен, но отношения между бывшими супругами сохранились хорошие, он частенько уезжает к ней в Геную на выходные, устраивая дружеские посиделки на природе. Есть брат, но они в отвратительных отношениях и тут уж мне было, в чем его поддержать — мои отношения с сестрой тоже далеки от идеала. И даже несмотря на то, что я знала Федеричи относительно мало, ни разу за все эти дни у меня не возникло мысли, будто я должна его опасаться. Он часто теряется в работе, как и я, из-за чего у меня нет причин не доверять ему.

Да и потом, ни один мужчина, даже самый красивый, самый заботливый, самый воспитанный и учтивый не в состоянии выбить из моей головы образ Гарольда. Шутка юмора в том, что все равно никто не будет превосходное, мягче, деликатнее и учтивее, чем он. Я и хотя и нехотя возвращаюсь к нему, вспоминаю, мысленно отправляю энергию, чтобы он не поранился, не чувствовал усталости, чтобы оставался сытым (надеюсь, папа не забывает его кормить), чтобы солнце не напекло в голову и она не болела. Третий день кряду они с отцом приводят двор и сад «в порядок», строят что-то, стучат с самого утра, а ночью, когда я приезжаю домой, застаю Стайлса выбитым из сил на диване с Юджином. Оба так устают, что после ужина валятся с ног и отключаются за просмотром телевизора, даже не доставая подушки из шкафа.

Я никогда не воспринимала слово «ангел» по отношению к человеку, потому что — ну что за пошлость? Но он мой ангел и я никогда ничего не могу с этим сделать. Когда никого нет — он рядом. Когда все исчезает и мир рушится, когда небо падает на голову, когда все уходят, когда темнота опускается на планету, когда грусть подступает к горлу тошнотой, когда так больно, что вот-вот задохнешься, он здесь. Он близко, крепко обнимает и баюкает в нежных руках, напевает что-то успокаивающее на ухо, бережно целует в лоб. Только он один выдерживает этот сумасшедший вихрь под названием «моя голова», собирающийся взорваться. Я пыталась отстраниться, закрывала уши и глаза, чтобы не видеть, не слышать, чтобы больше не испытывать этого. Но он по-прежнему тут, в глубине моего сознания, я слышу голос и вижу переливы блеска в глазах. Никто не сможет заменить его, даже он сам. Мой ангел всегда со мной, в моем сердце и в моей зелено-золотистой подвеске на шее. Оттенки хризолита очень выразительные, его блеск необычайно яркий — одновременно жизнерадостный и строго аристократичный. Поэты назвали хризолит «вечерним изумрудом», прекрасным золотым камнем, излучающим светлую энергию весеннего солнца и молодой травы.

♬ Troye Sivan - Bloom.

— Неужели так интересно? — заносчиво выпрямляется прямо передо мной Маттео, стирая с моей щеки серебряную краску пальцем.

Я перевела на него задумчивый взгляд, недоуменно приподнимая брови.

— Говорю, неужели в мыслях интереснее, чем тут со мной? — посмеивается мужчина, склонив голову набок.

Я проморгалась, исследуя глазами его измотанное за день работы лицо. Вздохнула, понимая, что улетела куда-то неприлично далеко, почесала тыльной стороной ладони кончик носа и отбросила кисточку в лоток с краской. Сняла перчатки и сунула их в карман комбинезона на животе.

— Прости, начала представлять древний город, стоявший на этом месте много столетий назад, и чересчур увлеклась.

— Зачем представлять, когда можно посмотреть уже существующий?

— Что ты имеешь в виду? — поворачиваю голову в стороны и двигаю плечами, разминая затекшие мышцы.

Маттео огляделся, снимая испачканную майку через голову, и вытер ею каждую руку от локтя до запястья, что за часы возле мраморной скульптуры и бетонного пьедестала стали серо-черными. Я непроизвольно задержала дыхание при виде обнажённого торса со струйками вен, ускользающими под ремень мужских шортов, внешне оставаясь спокойной и непринужденной.

Я его не интересую, нечего даже надеяться получить себе хоть каплю из этого моря.

— Предлагаю закончить на сегодня с высоким миром искусства и спуститься в бренный и обывательский мирок кабаков и закусочных. Как ты смотришь на это? Я так проголодался за весь день.

— Конечно, замечательная идея, — веду себя благочинно, ни словом, ни действием не выказывая настоящего пламени, что сжигает мой разум в этот момент. — Мне нужен душ и через двадцать минут я буду, как бодрый персик.

Федеричи подмигнул мне с сообщнической улыбкой, и согласно закивал, пропуская вперёд к выходу из храма. Я забрала сумку со сменной одеждой, перекинула её через плечо, вышла на улицу, и по привычке направилась в гостиницу за углом, где служители церкви уже познакомили нас с персоналом и объяснили ситуацию, чтобы те позволяли нам приводить себя в порядок после трудового дня. Девочки, проникнувшись красивой историей о реставраторе и скульпторе, что приехали восстановить главную достопримечательность их города, дали свое разрешение на посещение служебной коморки. Они наверняка нас уже поженили, потому что это романтично. Все любят романтичные истории.

В мою спину словно всадили пропеллер — никогда ещё не обмывала тело так быстро. Обдалась прохладным дождиком струй, спрыгнула на пол, тщательно вычистила зубы и вытерла лосьоном лицо, чтобы придать свежести. Я совершенно не была готова к чему-то подобному, уже привыкла, что мы сразу возвращаемся домой, а тут — прогулка, как снег посреди лета. Глубоко выдыхаю, завязывая узел жёлтого с цветочным орнаментом топа на спине, поправляю V-образный вырез на груди и рукава до локтя. Застегиваю молнию джинсовых шортов с высокой талией, с кислой физиономией глядя на себя в зеркало. Так не пойдёт. Я не стыжусь своего тела. Я не боюсь быть собой. Со мной есть, о чем поговорить. Я достойна уважительного отношения в свой адрес. Я не стыжусь своего тела.

Когда я выхожу к Маттео, что уже ждёт меня у входа в отель возле своей машины, мою спину знобит так, будто я прислонилась лопатками к морозильной камере. Он забирает мою сумку, бросает её в багажник и оставляет автомобиль на парковке, предлагая погулять по городу, пока солнце окончательно не село, а уж по дороге заведение само собой найдётся. Я несмело киваю и пытаюсь расслабиться, но выходит паршиво.

Потому что он — красивый, надёжный, взрослый мужчина. Потому что средневековый городок, по которому мы ходим, великолепный, узкие улочки и выход к морю — завораживают. Потому что со мной ведут себя воспитанно, внимательно слушают и вставляют реплики, свидетельствующие о том, что мои слова анализируют, а не просто кивают, мол «да слышу я тебя, слышу». Потому что лучи заката, отражающиеся на водной глади, когда мы минуем аутентичный мост, мерцают и переливаются теплыми оттенками, словно сами веселятся тому, какой приятный вечер окутывает старинные площади. Потому что моё сердце бьётся в ритм уличных музыкантов, пронзительно исполняющих классические мелодии. Потому что счастье, оно здесь — в бокале розового вина на открытой террасе на крыше, откуда невероятный вид на весь город, малахитовые тосканские холмы и бесконечный горизонт, затопленный морем.

— Точно не будешь? — забавляется Федеричи, кружась вилкой с кусочком флорентийского стейка вокруг моих губ.

Я в очередной раз рассмеялась, отшатываясь назад, и замотала головой. В моем животе сейчас такой ураган, что еда в него просто не влезет. Я заказала себе легкий салат, но даже он стоит без дела, одиноко поглядывая на меня листочком базилика. Делаю ещё один глоток холодного напитка, подпирая ладонью щеку, и с улыбкой наблюдаю за тем, как Маттео отправляет сочный кусочек в рот, облизывая губы.

— Ты усердно работаешь, тебе нужно восстанавливать силы за счёт сытных блюд, — настаивает, разрезая ножом мясо.

Оно настолько мягкое, что хватает одного прикосновения лезвия, чтобы стейк поддался. А все потому, что его готовят из молодого теленка — мясо свежайшее и даже не до конца прожаренное, чтобы посетители могли почувствовать нежнейший привкус.

— Я тебе завтра с кофе выпечку привезу тогда. С самого утра наберешься энергии и будешь активничать до самого вечера. Что ты любишь?

С такими ляжками мне не стоит любить ничего, кроме воды и фруктов. Опускаю глаза, поджимая губы, потому что вспоминаю, что в шестнадцать лет Стайлс работал в пекарне. И снова он в моих мыслях. Наверное, это неизбежно.

— Не большая поклонница выпечки с недавних пор. Выбери, полагаясь на своё предпочтение.

Тянусь к бокалу с вином, потому что только когда оно попадает внутрь, моя нервозность притупляется. Чувствую нечто горячее, чем сгорающий реактивный поток, глубоко внутри меня живёт чувство, которое подчиняет себе всё остальное. Порочная зависимость, ни один врач не сможет предотвратить сердечный приступ. Что бы я делала, как бы чувствовала себя, если бы здесь сейчас сидел Гарольд? Вуф, остановись. Стоп. Хватит. Смотрю на губы Маттео, старательно пытаясь услышать, что он говорит, вникнуть в бессознательную речь, чтобы суметь поддержать разговор. Я превратилась в ту, кто кивает с видом «конечно, я слышу тебя». Мой язык связан, а слова попали в западню.

На обратном пути до машины я позволяю взять себя за руку и сама не понимаю, как это происходит — он просто идет рядом, а потом моя ладонь оказывается сжата его пальцами. Никогда бы не могла подумать, что это такое… магнетическое соприкосновение. Моя голова кружится, а чувства внутри отплясывают пасадобль, разливаясь горячими потоками от макушки до пяточек. Мы проезжаем мимо прозрачной бирюзовой воды, под которой темнеют золотистые бугорки мягкого песка, лунные лучи ласково обволакивают холмы бледным светом и я так счастлива, что сердце готово выскочить и побежать вперёд фар автомобиля. Небо такое гладкое, что я могу вобрать его в себя. Или это оно поглощает меня? Я больше не хожу между деревьев, я над ними летаю, закрывая глаза и бесконечно улыбаясь, улыбаясь, улыбаясь. Просто волшебство какое-то.

— Мы приехали слишком быстро или мне показалось так?

Разочарованно выдыхаю, совсем не желая выходить из машины. Пусть увезет меня куда-нибудь. Я даже не против уснуть на заднем сидении где-то в поле. Не хочу, чтобы такой прекрасный вечер заканчивался. Не хочу, чтобы он уходил. Не хочу засыпать одна.

Федеричи посмотрел на меня с улыбкой на губах, оставляя руки неподвижными на руле, и это был крошечный знак, чтобы я проснулась от своего сна и опомнилась. Ему нужно возвращаться в город, а мне нужно вспомнить, кто я и перестать парить в воздухе. Тоскливо, но понимающе киваю, медленно открываю дверцу, ступая на брусчатку, при этом не чувствуя её абсолютно.

— Подожди, — уже у двери окликает меня Маттео, выходя следом. — Ты кое-что забыла.

Я, мысленно пребывая уже где-то на половине пути в ванную, чтобы разрыдаться под шум воды, разворачиваюсь, сконфуженно хмурясь. Он отдаёт мне мою сумку, что внезапно веселит, и я начинаю хихикать, потому что уже понадеялась, будто он собирается меня обнять. Боже, ну что за дурочка? Ничему жизнь не учит.

— Спасибо, я бы и не вспомнила. Хорошей ночи, — улыбаюсь, стирая скатившуюся по изгибу щеки слезу, и захожу в дом, прикрывая спиной дверь.

Отбрасываю сумку в угол, сглатывая тугой ком в горле, несколько секунд глубоко дышу в темноту, ощущая головокружение уже не от вина и не такое приятное. Очень показательная ситуация. Значит, ещё и в этом я вру себе, как «здорово». Так убедительно говорю, что никого не жду, что смирилась со своим одиночеством, что привыкла быть одна. А итог? Полунамек на внимание в мой адрес и я уже растворяюсь в нем, словно мне в любви признались и настойчиво просят принять предложение руки и сердца. Позорище.

♬ Augustana – Just Stay Here Tonight.

Картонный хруст слишком отчётливо слышится в тишине, я открываю глаза, метнув взгляд на кухню. Никого. В гостиной тоже тихо, слышно только сопение отца в подушку. На цыпочках шагаю через коридор в сад, вслед за теплым сиянием маленьких лампочек, выходя на задний двор. Изумленно останавливаюсь на крыльце дома, разглядывая развешанные по всему периметру сада крошечные огоньки. Сотни звёздочек сияют в воздухе, излучая золотой блеск. И все мои цветы в этом блеске так магически мерцают, превращаясь в поэтическое произведение искусства.

— Верóника принесла сегодня. Сказала, Летти уделяет им слишком много времени, а это «вредно для ребёнка её возраста», — отзывается Гарольд, сидя на веранде недалеко от меня. Расценил моё удивление, как интерес и решил объяснить: — Маура предлагала их выкинуть, но мне показалось, что они будут неплохо смотреться здесь.

— Никогда не видела свой сад таким таинственным и необыкновенным, — подушечкой указательного пальца касаюсь одной из лампочек, легонько толкнув её.

Цепная реакция пронеслась по проводам, и все огоньки одновременно зашевелились, оживая. Улыбаюсь. Так просто, но так красиво.

Разворачиваюсь к парню, потому что опять слышу хруст, и широко открываю глаза, возмущенно подбоченившись.

— Ты принёс в мой дом бургеры? Это бесчеловечно!

— Либо присоединяйся, либо не порть аппетит, — устало цокнул языком Стайлс и, не обращая на меня внимания, продолжил раскладывать на пакетах еду из фаст-фуда.

Я бы и рада злиться, но запах, что постепенно исходил от доставаемых коробочек, заставлял мой желудок и пищевод скрутиться в толстый канат. Мне бы развернуться, пойти на кухню, выпить молока и отправиться спать, а я все стою и молча впитываю аромат поджаристой картошки, котлет, свежих овощей и куриных ножек в большом ведерке.

— Где ты вообще все это взял здесь?

— Меня успокаивает долгая дорога, — просто пожав плечами, ответил Гарри. Разорвал освободившийся пакет по краям и постелил на бетон, придерживая, чтобы ветер не сдул его, пока я сажусь сверху. — Могу несколько часов ехать вперёд с музыкой и таким образом расслабляться. Особенно по вашим дорогам: ни людей, ни животных, километры тишины и безветрия. Этим вечером я был слишком голоден, поэтому все это сейчас тут.

— Устал?

Он протянул мне картонную коробочку, а сам закинул несколько соломинок картошки в рот.

— Твоему папе слишком сильно хотелось закончить сегодня с летним душем. Завтра займемся водопроводом, но в целом все готово, — указывает подбородком на деревянную коробку в углу сада, что полностью увита лианой.

Они в самом деле соорудили душевую кабинку своими руками?

Я аккуратно приоткрыла крышечку, втягивает носом сырный запах. Почему они готовят это всегда так вкусно, что невозможно устоять? Достаю чизбургер, щедро вонзая зубы в мягкую булочку и котлету, едва ли не закатывая глаза, потому что, как оказалось, я безмерно, нечеловечески хочу есть. Живот мигом заворчал о том, что ему мало и только сделав ещё один укус, я развернула голову к Гарри.

— Прости, что тебе приходится выполнять его капризы.

— Я благодарен ему за то, что он нагружает меня. Это именно то, что мне нужно — физическая работа и никаких мыслей. Мне нельзя оставаться наедине со своей головой сейчас.

Мне так много хочется спросить, так много сказать, что я подавляю это желание и цепляю пальцами картошку, заглушая скрипящий в голове голос. Гарольд вытирает уголок губ от соуса, макая куриную ножку в кетчуп, с охотой прикладываясь к хрустящей корочке. Не знаю почему, но мне хочется смеяться тому, как он ест. Вот вроде тоже человек, а наблюдать за этим процессом в его исполнении — одно удовольствие. Челюсти медленно пережевывают мясо, закрытые губы хаотично двигаются, как и кончик носа. Я ненавижу это слово, но он выглядит… мило. Его хочется поцеловать в лоб, погладить по голове и подвинуть ещё пару тарелочек с вкусностями. Идеальный внучек для каждой бабушки.

— А ты чем целый день без меня занималась, бамбина?

Я чуть не выплюнула кусок бургера, который откусила за секунду до. Указываю ладонью на колу, нетерпеливо требуя Гарри подать стакан. С трудом проглатываю сухой бекон, царапая горло, и усиленно стараюсь не подавиться, запивая свой шок газированной водой. Ему лучше контролировать свои порывы изучить итальянский язык. Или хотя бы заглядывать в словарь перед тем, как говорить такое. Я чуть богу душу не отдала оттого, насколько сексуально и хрипло звучал его голос в ночной тишине у самого моего уха.

Вытираю салфеткой ладонь, и достаю из кармана смартфон, копаясь в галерее снимков. Глаза Стайлса мелькнули на чёрной панели телефона, а губы обхватили хрустящую корочку, посасывая косточку.

— Смотри, это скульптура Марии, оплакивающей снятого с креста распятого Христа, — увеличиваю пальцами изображение, отдавая гаджет парню, и пока он щурится, пытаясь понять, что к чему, указываю мизинцем на лицо женщины. — Если присмотреться, можно увидеть разрушенный нос и руку, частично задето покрывало. Мне нужно устранить эти погрешности, чтобы скульптура выглядела так, словно никогда не была повреждена.

— А чья это работа? — любопытствует парень, листая большим пальцем сделанные мной фотографии с разных ракурсов.

— Автор неизвестен, да и вряд ли когда-нибудь станет, уже столько веков прошло, — отмахиваюсь, надкусывая сырный ломтик, а потом и кусочек оставшегося бекона. — На ребрах и кистях рук безжизненного Иисуса — следы от ран после Голгофы. Поразительно, как мастеру удалось в фигуре Святой Марии, держащей на руках умершего Сына, выразить весь трагизм произошедшего.

Поворачиваюсь полубоком, останавливая кончиком пальца один из снимков:

— Обрати внимание: цельный образ скульптурной композиции передает всю глубину трагедии скорбящей матери. Правая рука удерживает тело в привычной для женщин позе — так кормят грудью младенцев. Но это зрелый мужчина, и его голова ниспадает с плеча матери. Левая рука как бы вопрошает — это немой вопрос, выраженное пальцами скорбящей матери недоумение о бесцельной смерти безгрешного Христа. Накидка на голове небрежно заломлена, небольшие складки ткани максимально открывают чело и последний взор Богоматери. Мария изумленно смотрит не на лицо Иисуса, а на пронзенные рёбра и кисть руки, пытаясь запечатлеть малейшие детали перед тем, как отдать Его тело на погребение. Изломы грубой ткани ассоциируются с изломами души — от невосполнимой утраты. Ее лицо не искажено гримасой скорби, такое ощущение, что это все уже позади, остался последний взгляд на фигуру Сына и осмысление происходящего. Возможно, скульптор хотел передать ее воспоминание о пророчестве Христа, который обещал воскреснуть на 3-й день. А, может, так выглядит смирение — немое безучастие оттого, что ничего не исправить?

Откусываю ломоть мягкой булочки, переводя глаза на Стайлса.

— Как думаешь?

— Я думаю, ты занимаешься своим делом, — он уверенно кивает, улыбнувшись. — Потому что я ничего такого не заметил бы, если бы ты не сказала. Расскажи мне еще что-нибудь о своей работе.

Опускает взгляд на мои губы и я ненавижу его за это. Потому что он всегда делает нечто подобное как бы не нарочно. А я разлагаюсь изнутри, не в состоянии открыться кому-то другому. Все, что мне нужно. Все, о чем я думаю. Все, что сносит мою крышу без тормозов. Все, с чем мне невыносимо больно и сумасшедше приятно. Он. Всё в нем.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Частичка для названия главы:
♬ One Direction - Alive.