изумрудный холм | hs

Остерегайся бабочек, они разобьют тебе сердце.

...во всяком искреннем чувстве, каково бы оно ни было, нет ничего смешного.
Франсуаза Саган «Немного солнца в холодной воде»

Вы расплачиваетесь за строптивость одиночеством, а оно озлобляет душу.
Дэвид Герберт Лоуренс «Любовник леди Чаттерли»

Ornella.

♬ Miley Cyrus - Unholy.

Мне снилось что-то запретно-приятное ночью. Я поняла это по вспотевшему телу, смятой между ногами простыни и сбившейся под головой подушке. Как бы это глупо не звучало, я не могу адекватно относиться к своему телу и даже наедине с собой стараюсь чем-то прикрыться, надеть что-то подлиннее, только бы не видеть толстые бедра, тугие плечи и обвисшую грудь. Но из-за летней духоты приходится спать в лёгкой футболке и трусиках под тонкой простынкой — иначе никак не спастись. Моё окно сутками открыто нараспашку и хоть это мешает сосредоточиться (буквально все звуки с улицы попадают в дом), все равно я не откажусь от этой детали, потому что так хотя бы ветер гуляет по комнате. Иногда я просыпаюсь в странной позе — с детства выработалась дурная привычка: то попой кверху, то пятку на тумбочку закину, то подушка окажется где-то под коленями. Этим утром все было нормально, я открыла глаза, лёжа на животе, однако со странным ощущением, скопившимся внизу.

Оглядываю комнату глазами, не двигаясь с места, потом переворачиваюсь на спину. Шарю взглядом по потолку, понимая, что соски слишком напряжены и сильно выделяются под майкой. Теперь понятно, что именно мне снилось. С этим справиться легче, к такой реакции организма мы привыкли. Приподнимаю майку, снимая её через голову, и провожу ладонью по правой груди, зажимая взвинченный сосок между пальцами. Откидываю голову на подушку, в потёмках спускаясь свободной ладонью под тонкую кружевную ткань к половым губам, свободно касаюсь возбужденных складок пальцами. Стаскиваю нижнее белье, отбрасывая его на край кровати, блаженно развожу ноги, наконец получая больше пространства для движений. Несколько раз скольжу вокруг клитора, пропуская его между разведенными пальцами, и спускаюсь вниз к входу во влагалище, растягивая по мягким изгибам естественную влагу. Поднимаюсь и синхронно опускаюсь ладонью вниз, позволяя себе чувствовать каждое прикосновение, иногда ускоряясь, быстро-быстро двигаясь по кругу. Облизываю губы, крепко стискивая грудь, играясь с кончиком соска подушечками пальцев, нежно дергая его вверх.

Закрываю глаза, чётко видя перед собой, как во сне, сидящего на диване Стайлса. Он широко расставил колени, разрешая мне смотреть без стеснения на выглядывающую из-под рубашки грудь, на внушительно топорщащуюся ширинку, по которой в то утро я проводила пальцами, на напряженные жилы на горле под горячей кожей. Он хочет этого ничуть не меньше меня и я переворачиваюсь на живот, показывая, что умею быть послушной. Упираюсь коленями в матрас, выгибая спину, и приподнимаю таз, ощущая, как натягиваются мышцы ног от каждого движения. Тянусь рукой к тумбочке и открываю её, по привычке цепляя пальцами миниатюрную стеклянную бутылочку из-под фирменного алкогольного напитка. Сжимаю её ладонью, прижимая к матрасу крышечкой, и чуть наклоняю в сторону для удобства. Медленно опускаю бедра, дотрагиваясь до гладкой поверхности, и вздрагиваю, горячо выдыхая в подушку. Первое прикосновение всегда такое неповторимое — холодное стекло с пульсирующей жаром кожей составляет уникальный симбиоз.

Ему нравится, я чувствую это. Поднимаюсь промежностью наверх, к донышку бутылки, вращая бедрами по кругу, благодаря чему половые губы тесно прижимаются к твердой поверхности, и опускаюсь вниз, без проникновения качаясь на волнах удовлетворения. Опускаю и вторую руку вниз, крепко удерживая бутылочку в стоящем положении, неторопливо обтираясь, сжимаясь вокруг неё. Провожу пальцами по чернильным рисункам, наклоняю голову и прикусываю одну из татуировок на предплечье зубами, ловлю плечо губами, штампуя кожу безостановочными поцелуями. Не могу дышать, воздуха катастрофически не хватает, я глушу стон в подушке, перекатываясь вперёд и назад, ища тот самый ритм.

Прожилки под коленками начинают натягиваться от напряжения, я прочно упираюсь в матрас, сжимая бутылку дрожащими пальцами, и ускоряюсь. Трусь о гладкую поверхность чаще, с каждым разом двигая бедрами быстрее. Образ Гарри сам по себе тает перед глазами, его поглощают красные и чёрные пятна, больно ударив мне по глазам. Нахожу вены, набухшие от усилий, и прижимаю к ним твердое стекло сильнее, чтобы почувствовать, как взбудораженная кровь вскипает, как дыхание теряется где-то в пространстве, как меня накрывает с головой волной, от которой в ушах звенит, и острые иголочки бегут по затылку. Скрип кровати смешивается с отрывистыми вздохами, что вырываются наружу с оргазмом без тормозов: изо рта, из глаз, из горячей кожи. Неразборчиво стону в подушку, прижимаясь губами к наволочке, и падаю на матрас, раскидывая ноги в разные стороны.

Бутылочка остается прижатой к низу моего живота, я неторопливо прокатываюсь по ней промежностью, и Стайлс снова появляется перед глазами, одобряя размеренность, с которой я скольжу по маленькой баночке. Порываюсь встать, но он отбрасывает меня обратно на кровать, приказывая позволить себе впитать каждую каплю наслаждения. Повинуюсь и расставляю согнутые в коленях ноги, пуская свою руку вслед за его рукой. Провожу открытой ладонью по лобку, вниз к половым губам, раздвигаю их пальцами, собирая собственную влагу, и распределяю её равномерно по ещё подрагивающим складкам. Он наклоняется, обхватывает пухлыми губами капюшон над клитором, и я выгибаюсь, одновременно горячо выдыхая. Играюсь пальцами с впадинками, с легкостью перекатывая их благодаря обильной смазке, иногда надавливая на клитор. Слабо двигаю ягодицами под его ртом и своей ладонью, вытягивая вспотевшую шею вдоль подушки, поймав в плен чувствительные точки внизу живота. Эта нежность сводит меня с ума покруче скорости, губы пересыхают, я чувствую крылья бабочки, порхающие между моими бедрами, разносящие по коже мягкое возбуждение. Свожу колени вместе, перекатываясь набок, и прижимаю одно плечо к другому, поймав губами лишь глоток воздуха с тихим звуком. Втягиваю в себя каждое ощущение, выпивая удовольствие до остатка, до самой последней капли, пока оно окончательно не иссякнет, разливаясь по телу бархатной истомой.

Возвращаюсь в прежнюю позицию на спину, натягиваю нижнее белье и раскидываю руки и ноги в стороны, ощущая живые эмоции в каждом уголке своего тела. Кожа дышит, излучает, поглощает энергию. Потрясающее чувство. Открываю глаза. За окном просыпается рассвет, бледное небо постепенно заполняется розовыми, персиковыми, голубыми разводами, небрежно размазывая уже знакомую мне картину по холсту. Через час покажется солнце, через два оно заглянет в каждый дом, а уже через три по улице поползут люди и животные, так или иначе, растормошат меня окончательно. Закрываю тяжёлые ресницы, позволяя себе подремать ещё недолго, и прикрываюсь простынкой, удобно укладывая голову на мягкую перьевую подушку.

♬ Sigrid - Never Mine.

Через несколько часов меня разбудил тихий стук ногтей по стеклу. Я нехотя приоткрыла глаза, увидев лицо папы в открытом окне, и удивленно приподняла брови.

— Мы стучали в дверь, но ты не слышала, наверное, — беззлобно объясняет с заразительной улыбкой и подмигивает мне.

Я провела ладонью по лицу, прогоняя отрывки сна, и зевнула, окончательно просыпаясь.

— Сейчас, дай минутку, — сжимаю простынь на груди, отвечая ему взаимной сонной улыбкой и приподнимаюсь, вспоминая, что уснула без одежды. Изумленно смотрю на него, потому что он не уходит. — Отвернись, мне нужно переодеться.

— Что я там не видел за двадцать три года? — шутливо ворчит мужчина. — Я помню тебя с первых дней твоего рождения. А ты можешь похвастаться чем-то подобным?

— Пап! — бросаю в него тапок, прогоняя от окна.

Он смеется, но все же отступает, давая мне немного личного пространства. Я потянулась, разминая затекшие мышцы шеи и плеч, поднялась и открыла шкаф, выбирая на жаркий день удлиненные белые шорты до коленей, просторную нежно-розовую футболку, небрежно свисающую с плеча, и светлую бандану, чтобы волосы не липли к коже. Вышла в коридор и открыла родственникам дверь, пропуская сестру и отца в дом. Юджин, как только поставил чемоданы к стене, развернулся ко мне, обхватывая за талию и отрывая от пола.

Я зажмурилась, крепко обняла его плечи и вдохнула носом знакомый запах моря. Он всегда возит с собой частичку Сицилии, куда бы ни отправился. Читает в кофейнях, пьет много кофе и делает восхитительные снимки. Одеяла, уютные свитера и музыка прошлого века — самые важные для него вещи независимо от времени года. Извечно придумывает странные теории, которые запросто удаётся опровергать, за что он часто злится на меня. На вид ему чуть меньше пятидесяти, он производит впечатление чего-то надежного и прочного, как столетнее дерево.

— Могла хотя бы из вежливости к отцу дом убрать. Живёшь, как в свинарнике, ни грамма любви к порядку, — с омерзением заключает свой осмотр Маура на кухне.

— Можешь снять у кого-нибудь комнату, если настолько противно находиться здесь. У меня есть несколько кандидатов, они с радостью предоставят тебе апартаменты, — закатываю глаза, потому что мне даже лень реагировать как-то иначе. Я слишком рада видеть отца, чтобы пытаться каким-либо образом пререкаться с сестрой. — Как ты добрался? Как чувствуешь себя?

— Если честно, мы провели в дороге всю ночь, так что я не откажусь от душа и чашечки хорошего кофе. А потом можно…

— Поспать, — заканчиваю за него, ласково поглаживая морщинистый лоб. — Вам нужно передохнуть и набраться сил. А вечером я приготовлю ужин на веранде, мы обо всем поговорим, поделимся новостями и решим, чем будем заниматься в ближайшее время.

Папа с благодарным видом кивает головой и снова обнимает меня, гладит по щеке с нежностью и легонько целует в лоб.

Я приготовила для них легкий завтрак, сменные полотенца в ванной, расстелила диван и кресло, а сама понеслась быстрее ветра к Стайлсу. В моих мыслях ярко светилась мысль, чтобы он вечером привел ко мне Феликса, потому что если я сама попробую пригласить его, мальчик откажется. Услышав стук во дворе, не стала тратить время на то, чтобы заглядывать в дом, а сразу пошла к забору, приоткрывая дверцу и проникая в сад.

Гарри стоял рядом с пнем с топором в руке и пил холодную воду из литровой бутылки. Верхний слой волос связан маленькой резинкой в крошечный хвостик, обнаженная мускулистая грудь глубоко вздымается, пот скатывается по горлу, плечам и животу, мышцы ягодиц и ног под короткими желтыми шортами напрягаются от любого движения. У меня на лбу загорается надпись «опасная территория», и я непроизвольно застываю на одном месте, однако калитка, в которую я зашла, грохает за моей спиной, вынуждая парня развернуться через плечо и взглянуть на меня.

— Доброе утро, — мимолетом здоровается, бросая бутылку в траву, и поправляет на запястьях черные тактические перчатки с открытыми пальцами.

— Ты сильно занят?

— Решил облегчить Хорхе задачу. Он и так пашет с утра до вечера без перерывов, — обхватывает рукоятку обеими ладонями и поднимает топор, замахивается, раскалывая полено пополам.

— Он заставил тебя?

Откидывает две части древесины в остальную кучу, приступая к следующей. Я смотрю на то, как гуляют мускулы под кожей на покрытой блестящим потом спине, сохраняя секрет, которым не могу ни с кем поделиться. Это по-прежнему нечто огромное, что каждый раз перехватывает моё дыхание.

— Скажем так, выдвинул ультиматум, — Стайлс отмахнулся от назойливой мухи возле своего лица, показывая всем своим видом, что не хочет говорить на эту тему.

Я с пониманием кивнула и вернулась к тому, что тревожило меня:

— Можешь вечером Феликса ко мне на ужин привезти? Мы все ещё в натянутых отношениях, он не сильно пока на контакт идёт. Я хочу, чтобы он увиделся с моим папой и сестрой, они приехали сегодня.

Молча слежу за тем, как Гарольд безучастно трощит деревянные брусья и его злость сейчас кажется такой… мощной. Я вижу, как в нем зреет ненависть к хозяину дома, в котором он живет с каждой секундой и самое отвратительное — понятия не имею, как ему помочь. Что сделать, чтобы это состояние прошло?

— Видишь вон ту гору? — он выпрямляется, указывая подбородком в сторону ровно сложенных балок. — Мне нужно её за сегодня закончить. Если я смогу на ужин остаться и нормально поесть после такой переработки, у меня мотивации хватит не только Феликса, но и фрукты свежие привезти.

Я с облегчением улыбнулась и активно закивала головой.

— Это было просто великолепно! В смысле ужин, а не горы. Нам же ещё потом Бланко домой отвозить. Твоя сила понадобится.

— Откуда в слизняке сила? — недоуменно изгибает бровь Гарри, и наконец-то я вижу в чертах его лица что-то знакомое, игривое, теплое. Он все еще тут, все в порядке.

Устремляю глаза в небо, закатывая их, прежде чем развернуться и пошлепать за ворота.

— Я про самодовольного педанта тоже говорила, и смотри — он прямо передо мной.

Выхожу на улицу и улыбаюсь, улыбаюсь, улыбаюсь, не могу сдержаться. Солнце — ежедневное напоминание, что мы имеем возможность засиять вновь сквозь темноту, что мы можем тоже излучать свой собственный свет. Лето создано для того, чтобы гореть. Для страсти, ярости и саморазрушения. Лето значит неимоверную жару и не спать допоздна. Я не ем летом. Мне не нужна эта поддержка. Я хочу танцевать босиком и кричать в небо, пока не сгорю.

Подпрыгиваю и тороплюсь домой — приводить в порядок веранду, убирать сад и поливать цветы, вымывать полы и окна, раскладывать стол на свежем воздухе. Топаю в магазин к Верóнике, закупаясь мясом, молоком и сыром, а на обратной дороге заглядываю к Марио за парой бутылочек хорошего вина. До обеда я загорала на заднем дворе, а ближе к вечеру, когда папа и Маура проснулись, приступила к готовке ужина. Из-за работы папа приезжает редко, поэтому каждый его визит — настоящий праздник. А припоминая, что в гости сегодня заглянет ещё и Феликс с Гарри, внутри меня зажегся моторчик, гоняющий меня по кухне, как маленький электровеник. Хотелось приготовить самые вкусные блюда, чтобы порадовать рецепторы всех присутствующих.

Когда ужин был красиво расставлен и украшен на столе, я приняла контрастный душ, взбодрила тело после активного дня и смыла слой пыли, оставив только ровный загар. Надела белый сарафан, лишний раз подчеркивающий оливковую кожу, разделила волосы на равные части, завязывая на затылке два небрежных пучка. Вспрыснула плечи ароматом розмарина белого цвета, ощущая душевный подъем. Надо же, я действительно надеялась на приятный, особенный вечер. Ну разве не идиотка?

♬ Twenty One Pilots - Leave The City.

Веранда полностью утопает в золотистом свечении уходящего за горизонт солнца. В патио стоит плетеная мебель и вазы с цветами, стены дома и пристройка увиты лианами. На солнечной стороне гармонично смотрятся каприфоль и тенистые розы, а из полутени выглядывают актинидия и девичий виноград, душистый жасмин, махровый миндаль и гортензии. В воздухе кружит пение птиц, запах лаванды и лимона. Дома на пригорке кажутся малюсенькими кубиками, разбросанными по изумрудным холмам, ворота из кованого железа обрамлены кипарисовыми дорожками, ведущими к ним.

Я услышала возню отца возле двери и выглянула из кухни в коридор, неся в руках тарелку каччукко и тарелку трофие с песто и креветками. Видно, что Феликс сегодня собирался сам: на нем джинсовые бриджи и его любимая синяя футболка с Флинстоунами. Гарольд тоже далеко не ушёл, предпочитая выбрать чёрную футболку и чёрные джинсы, накинув сверху клетчатую рубашку. Юджин поприветствовал Бланко, одарив его комплиментом по поводу того, как сильно он вырос с их последней встречи и немного ошеломленно уставился на Гарри, пожимая ему руку.

Кажется, у нас проблемы.

Быстро шагаю к папе, вручая ему тарелку с супом, и отправляю к Мауре в патио, а сама приседаю напротив Феликса и улыбаюсь.

— Я очень рада, что ты пришёл. Спасибо большое.

Парень скромно кивнул, и поднял голову к Гарольду, оповещая:

— Я поеду за ним. Очень хочется на воздух.

Я приподнялась, отходя в сторону, и крепко сжала пальцами тарелку. Стайлс, заприметив моё дерганое состояние от этой банальной детали, легонько толкнул моё плечо своим, пытаясь приободрить.

— Не все сразу. Дай ему время.

Стискиваю зубы, смотря в пространство перед собой, равнодушно кивая головой на его слова. Как могла маленькая оплошность поломать всё? Если оно так просто сломалось, быть может, мне только казалось, что связь такая прочная?

— Если он не хочет общаться и видеться со мной, я не буду его заставлять больше.

— Мне не нравится та решительность, что я вижу в твоих глазах сейчас, — серьёзно произнёс Гарольд, выпрямившись передо мной. — Он не один из нас, ему не так просто забыть о чем-то, переключиться или осознать. Не дави.

— Не обязательно смотреть, если не нравится, — громко хлопаю входной дверью за его спиной, быстро шагая в сад.

Со стуком ставлю тарелку на стол и сажусь на плетеный стул, откидываясь на спинку. Складываю руки на груди, закидывая ногу на ногу. Перевожу глаза на Феликса, оживленно щебечущего о важном для себя мире астрономии с Юджином, что внимательно слушает его, одновременно разливая кровавое вино по бокалам.

— Прощу прощения, — нарушает их беседу Гарольд, осторожно протискиваясь мимо меня к свободному стулу, и садится напротив. — Ты рассказываешь о том, что поведал мне по дороге сюда?

Маура широко распахнула глаза, увидев Стайлса, потом с опаской перевела взгляд на меня, как бы спрашивая: «Это он или у меня глюки?». Наверное, в её голове всплывают флешбэки с теми вечерами, когда она становилась в позу во время моих отъездов на концерты и пыталась втемяшить мне в голову, что я должна сконцентрироваться на ком-то «реальном», «настоящем», «живом». Как будто Гарри пластмассовый. Устало выдыхаю, оставляя её догадки для неё самой, мне они неинтересны.

— Хочу для начала выпить за хозяйку сегодняшнего вечера, — папа поднимает бокал, с покровительственной улыбкой глядя на меня. — Спасибо за тот маленький праздник, что ты устроила в честь нашего приезда. Я уверен, что мы проведём незабываемый отпуск в Монкрифф и пополним семейную библиотеку множеством новых снимков.

Присоединяю свой бокал к остальным, просто чтобы не выглядеть белой вороной и с радостью прикладываюсь к вину, забывая про еду. Сестра, отец, Феликс и Гарри развивают тему о звёздах и космической пыли, а я время от времени подливаю себе багровую жидкость, теряя бдительность в алкоголе. Мне есть, что сказать, но говорить не хочется. Не в этой компании. Делаю очередной глоток под звук столовых приборов и перевожу глаза на небо, медленно обретающее синий, а потом и черный цвет. Я не уследила за темой разговора и очнулась, только когда Маура начала рассказывать какую-то забавную историю, случившуюся с ней на работе. И папа, и Гарольд долго слушали, а потом нарочно перебивали девушку каждый раз, предлагая свое продолжение. Через несколько часов к нам присоединилась Сильвия, и Стайлс заметно ожил, подшучивая над её итальянским акцентом и угощая моими закусками со стола. А ведь хороший мог получиться вечер.

Пока папа показывает Бланко снимки с сицилийской атмосферой, Сильвия, Маура и Гарри спорят о современном кинематографе, я открываю штопором очередную бутылку (черт возьми, Марио — Бог) и тщательно наливаю вино в бокал, с новым глотком ощущая, как краснеет моё лицо и шея, как обдает приятной теплотой плечи и спину. Мне так хорошо-хорошо, что я даже на какое-то время забываю, где нахожусь, до того меня уносит на волнах гладкости темно-красной жидкости. Закрываю глаза и закидываю в рот виноградинку, облизнув кончик указательного пальца. Мне почти идеально наедине с вином, если бы не треклятые мошки. Чья-то машина резко даёт по газам и я нехотя обращаю на это внимание, увидев отблеск фар в темноте. Голоса вокруг меня тоже притихли, все глаза устремились к воротам.

Незнакомец стучит по калитке костяшками пальцев и заглядывает в сад, неторопливо приближаясь к нам. Я инстинктивно напряглась, потому что поздние визиты никогда не кажутся мне уместными. Тем более, когда тебя не приглашали. Его лицо мне кажется знакомым, но из-за выпитого алкоголя все плывет перед глазами и память отказывается включаться. Белая льняная рубашка с коротким рукавом расстегнута на груди, оголяя загорелую грудную клетку, мускулистые руки и плечи. По телосложению он напоминает мне моего отца, с такими мужчинами даже такая как я может почувствовать себя маленькой.

— Чем обязаны? — радушно, но будучи на стороже интересуется Юджин.

— Расслабленной ты нравишься мне куда больше, бамбина. Я же говорил, что все будет хорошо.

Мужчина уверенно направляется в мою сторону и когда останавливается возле стола, меня как током бьёт. Я резко открываю глаза от блаженной истомы и подхватываюсь на ноги, хаотично ища запасной стул. Девочки синхронно многозначительно переглядываются, с улыбкой осмотрев незнакомца с макушки до пят, Феликс устало зевает, Стайлс — прищуривается.

Я ничуть не расслаблена сейчас, внутри все гудит и воспламеняется, кожа не может перестать краснеть. Это вино, Гарри, родственники или… он, я не знаю, что так сильно на меня влияет, а может и все сразу. Приглашаю мужчину к столу, пытаясь скрыть нервную дрожь в ладонях, подвигаю тарелки с оставшимся блюдами, а отец все ещё подозрительно смотрит на него, но щедро угощает вином.

— Я ненадолго, — признается тот, обводя взглядом присутствующих. — Простите, что нарушил ваши посиделки.

— Я бы тебя и не узнала, если бы не пальцы, — приглушенно хихикаю. — Ты во Флоренции очень странно их потирал, как будто кайфовал от соприкосновения.

— Так и было! — восклицает мужчина, откровенничая. — Я тогда в завязке был, клялся себе, что больше не возьму в рот сигарету.

— Получилось?

— Пришлось снова начать после тебя.

Я закатила глаза, бесхитростно фыркая.

— Ты подшучиваешь надо мной, признайся. Чтобы я чувствовала себя виноватой.

— Как трогательно, — вмешалась в эмоциональную перепалку Маура, опираясь подбородком на открытую ладонь. Провела пальчиками с черными ноготками по щеке и ухмыльнулась. — Вы знакомы?

— Маттео, — он протянул мне руку, и я со смехом пожала её, представившись: — Орнелла.

Маттео. Звучит, как что-то очень тёплое. Наверное, потому, что мате — парагвайский чай, а там круглый год тепло.

— Вот теперь мы знакомы. Орнелла сидела на ступеньках здания, в котором мы вели строительные работы и курила. Я подошёл, чтобы сделать замечание.

— Я не знала, что там нельзя курить! — оправдываюсь, виновато глядя на пораженного отца. — Мне не до того было.

— Это правда, твоё заплаканное лицо говорило о внутренней борьбе, — соглашается мужчина, обеспокоенно поглядывая на меня. — Сейчас та ситуация, из-за которой ты плакала, разрешилась?

Я подняла глаза на Феликса, сместила их в сторону и посмотрела на сосредоточенного Гарри. Глубоко выдохнула и поджала губы.

— Можно и так сказать.

— Как увлекательно, — вступил в диалог тот, о ком в моем доме не принято говорить вслух. — «Маттео и Орнелла» — звучит, как сладкая итальянская песня.

Буквально чувствую, как из него сочится яд, который он пытается запить глубокими глотками вина. Перебрасывает пристальный взгляд с меня на Маттео, как только тот тихо обращается ко мне:

— Я часто думал о тебе после и о том, что могло тебя так расстроить.

Я повернула к нему голову, заглядывая во взволнованные серо-зеленые глаза.

— Нас ожидает большое количество коряг на пути, чтобы пройти их потребуется много сил. Спасибо, что отнесся к моей ситуации с пониманием и настоял на том, чтобы самостоятельно привезти меня домой. Боюсь подумать, что могло произойти, если бы я осталась одна на пустой трассе. Спасибо.

— Зато потом можно гордиться собой, — отозвалась Маура.

— Или ненавидеть за то, что сломался, — задумчиво рассуждает Сильвия, и в данном случае я с ней согласна.

— Это относительное понятие, — мягко вставляет Юджин. — Можно ли считать поломкой то, что ты двигаешься дальше? Нет, это сильно.

Я с благодарностью посмотрела на него, видя по глазам папы, что он понял меня и не осуждает за мои поступки. По-прежнему переживает и любит.

— Я приехал буквально на полчаса, — привлекает моё внимание Маттео, касаясь рукой моей ладони. — Дело в том, что мне предложили работу недалеко от Монкрифф, но не выделили ни одного помощника, уверяя, что я и сам быстро справлюсь. Сначала я расстроился, а потом вспомнил, что поблизости живёт девушка, чью мастерскую мы нещадно разрушили и она точно сумеет мне помочь восстановить подлинный вид образцам искусства.

Я снова улыбнулась, не осознавая того, и смущенно опустила голову, скрещивая пальцы обеих ладоней в замок на коленях.

— Вообще-то, вы и мою скульптуру в мастерской нещадно разрушили! — игриво напоминаю. — Её уже никто не восстановит.

Папа тревожно вздрогнул, издавая звук, похожий на скрип, моментально заставляющий меня оглянуться. Он побледнел, переспрашивая:

— Скульптуры Гарри, над которой ты так долго работала, больше нет?

— Скульптура Гарри? — удивлённо подхватила Сильвия, непонимающе хмурясь, и зыркнула на Стайлса.

Мои конечности парализует.

Хочется схватиться за голову и убежать, но бежать некуда. Везде расставлены капканы. Мне даже не нужно смотреть на Гарольда, чтобы понимать — ему неприятно находиться за этим столом сейчас. Феликс сверлит меня взглядом, как будто я предательница или прокаженная. Теперь о примирении можно забыть.

— Да прекрати делать вид, что ничего не замечаешь, — пожурила её Маура, улыбаясь. — Она влюблена в него чертову тучу времени. Бедная девочка безответно влюблена и это разбивает ей сердце.

— Я думал, тебе просто нравится работать и поэтому ты так долго… — папа вдруг замолчал, свел брови к переносице, сконфуженно нахмурившись.

Небо рухнуло мне на голову слишком неожиданно. Я стиснула челюсти, больно сжав зубы. Глаза становятся блестящими, их жгут злые и настойчивые слезы, которые я сдерживаю все с той же железной решимостью. Нас часто страшит не само преступление, а связанный с ним позор. И уж этот позор, свалившийся мне на голову, не идёт в сравнение с той мелочью на пороге моего дома, когда я думала, что хуже устыдиться перед Гарри я уже не смогу.

— Вы, наверное, что-то неправильно поняли, — в едва различимой пустоте хрипло и низко звучит надсадный голос Стайлса. — Год назад мой друг нашёл студенческий сайт с работами Орнеллы и решил обратиться к ней, потому что скульптуры и картины привлекли его внимание. Попросил оформить одну из её работ в качестве сюрприза для меня, а Орнелла из великодушия согласилась персонализировать подарок. Жаль, что теперь мы не увидим его.

— А посмотреть было на что, — восторженно начинает отец и его голос снова заполняет тишину за столом.

— Всё в порядке? — шепчет Маттео, опуская ладонь на моё плечо.

Ничего не в порядке. Напротив меня сидит мой любимый человек, который теперь знает о моих чувствах, но по-прежнему не сможет ответить мне взаимностью. Ничего не изменилось, кроме того, что он теперь в курсе, что девушка, живущая по соседству — чокнутая фанатичка, зацикленная на его личности и она, блять, знает, кто он такой, а все это время делала вид, будто понятия не имеет. Насколько полоумной я выгляжу в его глазах? Я даже не могу представить и мне стыдно смотреть на него, чтобы понять, что он чувствует сейчас. Вязкая опустошенность приковывает меня к стулу. У меня нет никакого желания двигаться. Дрожь пронизывает всю спину.

— Оставь мне свой телефон, я позвоню тебе завтра, — дергаю плечом, скидывая его руку, и хватаюсь за бокал вина, вновь находя успокоение лишь на дне.

Не смотрю в сторону Маттео, когда он уходит. Не смотрю на Мауру, чтобы не удушить её скатертью. Не смотрю на Феликса, чтобы не провалиться сквозь землю от стыда. Не смотрю на отца и Сильвию, уже забывших о произошедшем. Они договариваются о том, кто повезёт домой Бланко и в итоге с улыбкой решают, что сделают это вместе. Папа целует мою макушку перед уходом, высказывая благодарность за вкусный ужин. Маура ещё несколько минут бесцельно сидит за столом, а потом уходит в дом, прихватив с собой бутылку белого вина.

Она просто разрушила все и молча ушла? Я накрою ночью её лицо подушкой.

♬ Duncan Laurence - Arcade.

Гарри сидит на другом конце стола напротив, сложив руки на груди и буравя меня тяжелым взглядом, который можно сравнить с каленым железом, которым преступников клеймили в средние века. Я сижу в похожей позиции и со стороны мы, наверное, напоминаем двух надувшихся детей, не поделивших что-то в песочнице. Что глупо априори, потому что у каждого свои игрушки, которые мы принесли из дома, делить нам нечего.

— Я познакомилась с твоим творчеством давно, а не когда ты приехал к нам, — говорю, словно оправдываясь, чтобы он не думал, будто заинтересовал меня своим приездом и я хаотично начала пробивать его странички в интернете.

— Я знаю, — спокойно кивает Гарольд, не меняясь в лице.

Он настолько невозмутим, что я теряюсь от его выдержки.

— Как давно?

— В тот вечер, когда я пришёл к тебе, чтобы рассказать о Феликсе, из твоего чемодана торчала кофта из моего мерча. Следующим утром, когда он попросил принести из твоего дома фотоаппарат, пока ты спишь, мне пришлось изучить наличие не одной тумбочки, чтобы отыскать его. В твоей спальне хранится много фотографий с концертов, на которых ты побывала.

— Как глупо попалась, — тихо усмехаюсь, неверяще мотая головой. — Столько усилий скрыть потрачено впустую. Ну не дура ли? Все время держаться на расстоянии и не уничтожить или хотя бы спрятать фотографии понадежнее. Поехавшая идиотка, это нужно было сделать в первую же очередь.

Стайлс стиснул челюсть, равномерно дыша. Боковым зрением я замечаю, как вздымается его грудь, тщательно контролируя каждый вздох. Наверное, он очень сильно не хотел сорваться и упорно давил себе на горло, чтобы озвучивать каждую фразу бесстрастно, не окрашивая её оттенками взрывающихся внутри одна за другой эмоций.

— Можешь посмотреть на меня?

— Не хочу, — твержу уверенно, находя любопытным разглядывание салфеток на столе.

— Уж пересиль себя, — цедит сквозь сильно сжатые зубы так, будто слишком сильно сдерживает себя, чтобы не перейти на повышенные тона.

Я цепенею перед яростью, что плещется на дне черно-зеленой радужки, выставляя напоказ градацию чувств от негодования до откровенного непонимания действий особи, что сейчас находится всего в паре метров.

— Почему не сказала в первую же ночь обо всем? Да даже после было десятки возможностей каждый день.

— Хотела позволить тебе побыть кем-то другим, — слишком очевидно разъясняю.

— Не понимаю эту загадку, — нетерпеливо хмурится. Очевидно, проводки мнимого спокойствия периодически глючат и на лицо находит тень, отображающая настоящий хаос и сумятицу его ощущений.

— Ты же изначально приехал туда, где тебя не знают, чтобы чувствовать себя свободным. Чтобы какое-то время просто ходить по улицам и знать, что до тебя никому нет дела.

— Отчасти.

— А тут ты приезжаешь и в первую же ночь понимаешь, что есть человек, который знает твоё прошлое, и кем ты являешься. Какие бы чувства это в тебе вызвало? Смог бы ты вести себя естественно, зная, что по соседству живёт человек, который имеет представление о той твоей жизни?

Мужскую челюсть все еще сводит спазм, как будто закоротило током. Наверное, в какой-то степени я могу его понять, я бы тоже хотела обрушить сотню вопросов, если бы оказалась в подобной ситуации, чтобы получить ответы на все интересующие темы сразу. Даже сложно представить, сколько усилий требуется, чтобы не запустить в мою голову графин с вином через весь стол.

— Ты хочешь сказать, тебе пришлось сдерживать себя, чтобы не обхватить мою шею и не завизжать на всю деревню о том, кто я?

— Не мой стиль выражения чувств, — благочинно осведомляю. Прямой взгляд ему в глаза не допускает возражений.

— Тогда зачем все это? Ты человек и я человек, можно сформулировать мысль и озвучить её. У меня нет обезьяньего хвоста за спиной, я понимаю человеческий язык. После твоего поступка в первое же утро ты думаешь, я бы стал избегать тебя, если бы ты сказала честно, как есть?

— Я мечтала, чтобы ты избегал меня, — делаю красноречивый акцент. Игра становится серьезной.

Он не понимает. Я вижу это по тому, как рушится его безмятежность, как губы поджимаются, а брови сужаются к переносице. От сдержанности не остается и следа — он озадачен, весь тяжкий мыслительный процесс отображается на лице.

— Маура права. Я действительно долгое время была влюблена, — озвучиваю это и с интересом склоняю голову, прислушиваясь к собственным ощущениям.

Непривычно. Я много раз писала об этом, много раз воспроизводила в голове, но вслух — ни разу. И в этом различие — влюбленные пары произносят клятвы по десятку раз в день, а мое сердце вздрагивало, когда я задумывалась о чем-то подобном. И теперь, выпустив это из себя, я не могу уловить того, что для меня изменилось. Изменилось ли вообще? Как обычно любовь влияет на людей? Что меняется в их жизни? Наверное, они начинают осознавать, что живут не только для себя, но и я для кого-то другого. Их сердце бьется теперь с ответственностью, с переживаниями об этом человеке и попытками защитить его любыми способами от беды. Нет, этого я не испытывала, потому что человеку, сидящему напротив меня, я ничем не смогу помочь — я всегда на огромном расстоянии от него. А беспокоиться о его моральном, физическом и ментальном состоянии я никогда и не переставала, чтобы сейчас начинать.

— В таком случае, ты наоборот должна надеяться на любую возможность встретить меня случайно и завязать разговор, попытаться влезть в доверие и стать другом. Это было бы логичным объяснением твоего умалчивания о моем бэкграунде — я бы окончательно расслабился и был собой, зная, что со мной общаются не из-за моего имени.

— Посмотри на меня внимательно, — практически требую, взывая к его и так не самому безобидному взгляду в мою сторону в упор. — Кого ты видишь?

Брови взмыли вверх от такого бесхитростного, казалось бы, вопроса, на который он сразу находится, что ответить, открыв рот, но потом закрывает его, понимая, что совершенно не знает, что мне сказать. Один-ноль в мою пользу.

— Ты видишь девушку, — помогаю ему, начиная с самого простого. — Что ты знаешь о ней? Ничего, кроме вырванных из биографии фактов, никак не связанных в одну историю жизни. Если присмотреться, ты увидишь её лицо и глаза, выпуклые щеки, обрюзглую фигуру и мешковатую одежду. А если уж совсем обращать внимание на детали и концентрироваться на мелочах, ты вдруг откроешь для себя по её жестам, что она глубоко неуверенна в себе и своих действиях, готова прямо сейчас встать и убежать, чтобы спрятаться. Даже со всей своей вежливостью и равенством между людьми, даже со всеми мыслями о том, что внешность — не главное, было бы приятно, если бы такая девушка оказывала тебе знаки внимания?

— Я об этом не задумываюсь в таком ключе, — по хриплому голосу я понимаю, что его уверенность в однозначности собственных принципов пошатнулась, как я и предполагала.

И я продолжаю:

— Как будет чувствовать себя эта девушка, когда в её мир приходит тот, о ком она постоянно думает? Она будет виться вокруг него в надежде заполучить внимание? Смущенно хихикать, каждый раз встречая его на пороге своего дома? Подбадривать себя тем, что «все возможно в этой жизни!», находя от него цветы в своих дверях? Может, ты думаешь, я прыгала по комнате от счастья, когда ты сначала пришел, а потом ушел из моего дома в пустоту? Я плакала три дня, если ты так стремишься об этом знать. И последующие три недели. У меня не было сил оказывать тебе знаки внимания, потому что каждую секунду твоего пребывания в нескольких шагах от меня я мучительно и безнадежно фантазировала, как ты собираешь вещи и выкатываешься из моей жизни навсегда. Туда, откуда пришел — в пустоту, где я не могу делиться с тобой переживаниями или тем, что со мной произошло за день. Тебя никогда не было, и я никогда бы не смогла тебя потерять. А теперь ты здесь и когда ты уедешь, я буду испытывать такую боль, что жить не захочется, потому что теперь ты существуешь не в выдуманных событиях, а в настоящих. Ты больше не Гарри Стайлс, ты просто Гарри, с которым я познакомилась однажды летом. И я буду помнить об этом даже через двадцать лет, потому что ты живой, ты дышишь, по твоим венам течет кровь, в голове — миллион мыслей. Ты считаешь, я счастлива сидеть напротив и понимать, что вот он ты — прямо передо мной, а я даже не могу взять его за руку, потому что это будет невоспитанно. О чем ты, черт возьми, говоришь? Какая «надежда на возможность встретить случайно и завязать разговор»? Кого ты видишь перед собой? Девочку, которая в восторге от твоих зеленых глазок и пухлых губок или ту, кто днями и ночами скрещивает пальцы, чтобы каждый твой перелет из города в город прошел удачно, а ты — выспался и поел? Кого ты видишь?

Комок беспокойства сжимается морщинами у него на лбу. И нечто совершенно особое задерживается в этой комнате, когда тишина виснет над столом гробовая.

— Ты не можешь ответить на этот вопрос, потому что не знаешь. Ты ничего не знаешь ни о моем характере, ни о мировосприятии, ни о том, что я испытываю, смотря на тебя. И ты в самом деле говоришь мне, что я должна была рассказать тебе о чем-то в первый день?

Улыбаюсь, легкомысленно зажимая зубами нижнюю губу.

— Так о чем именно я должна была тебе рассказать, Гарри Стайлс?

Глоток слюны прокатывается по мужскому горлу, минуя адамово яблоко, что нервно дергается в спазме. Надо же, мои слова вызвали в нем смятение. Разряд бессильной злости мгновенно вспыхивает внутри, но он заставляет себя внешне оставаться спокойным. Йо-хо-хо, два-ноль и бутылка рому.

— Ты употребила прошедшее время, сказав о влюбленности. Когда это прошло?

— Это никогда не пройдет. Просто я поняла, что мне мало того, что я напридумывала себе в голове, чтобы оправдать свои чувства. Я всегда была убеждена, что чётко понимаю грани: ты там, я здесь, между нами ничего никогда не сможет быть, потому что мы даже не знакомы, а даже и были бы, мне все равно ничего не светит с моей внешностью и образом жизни. Я никогда не считала себя достойной каких-то высоких чувств, смотрела на других девушек и говорила: «Ты найдёшь себе человека, который будет тебя любить и оберегать, ты будешь счастлива». И все они в итоге обретали отношения. Со своими проблемами и невзгодами, но они любили и их любили. Немного позже я поняла, что со мной этого никогда не случится. Сначала было больно, потом я смирилась, а теперь отчаянно пытаюсь вобрать из этих условий максимум, полностью посвятив себя себе. Раз уж все равно ничего не будет, зачем терять время в ожиданиях напрасно? Я просто больше не жду и не надеюсь, не пытаюсь что-то отыскать, потому что устала, все равно этого не произойдет. Однажды знакомая спросила меня: «Как в твоём возрасте можно оставаться девственницей?». На что я могу спокойно дать ответ — никто не смотрит на тебя. Дело не в венце до брака, в не поисках единственного, не в высоких принципах. Просто никто не видит в тебе того, что видят в остальных — сексуальность, изящность, очаровательность. Никто не испытывает тягу, влечение, желание быть банально другом, уж не говоря о чем-то большем. У меня ни разу ни одного разговора с парнем не было о чем-то… возвышенном? В школе я была тише воды, ниже травы, и общалась с одноклассниками только по поводу уроков, иногда претерпевая от них редкие издевки по поводу своей фигуры. В университете была слишком занята живописью и скульптурой, чтобы отвлекаться, а после него уехала сюда. Иногда я могу перекинуться парой повседневных фраз, но ничего серьёзного. Назвать себя фригидной я тоже не могу, во мне ураган гормонов и сексуального желания, просто ему некуда выйти. Думаю, меня бы называли шлюхой с моей сменой увлечений, будь у меня хорошая внешность — я бы меняла партнёров каждую неделю, мне кажется, потому что не могу долго сфокусироваться на ком-то одном.

— Ты достаточно долго сфокусирована на мне.

— То другое. Это чувство не сразу пришло, изначально я очень долго вертелась вокруг тебя ужом. Мне просто нравилась музыка и то, как ты её чувствуешь на концертах. Постепенно я начала узнавать твои жизненные позиции и моральные ценности, переносить их на свою жизнь и поняла, что ты намного лучше меня. Вектор твоего мышления направлен на равноправие, свободу и отзывчивость. Я немного другой человек, достаточно мстительный и злобный, во мне долгое время было насмешливое отношение к геям, потому что я считала, что все они гонятся за тем, что сейчас модно. Благодаря тебе и ещё нескольким людям, за эти годы моё отношение изменилось, я пересмотрела свои позиции и постепенно, не сразу, пришла к другим выводам, чем те, что были раньше. Чтоб ты знал, это был очень сложный период, во время которого я чувствовала отторжение в первую очередь к тебе. В туре ты часто красил ногти, надевал платье, эти яркие костюмы и даже юбку, пусть это и шотландский килт. Ты всегда ведешь себя эксцентрично, если судить тебя со стороны мужчины-самца. В тебе есть мужественность, но она совсем по-другому проявляется, нет этого первобытного «я мужик, я убью любого, я буду защищать» и подобная чушь. Чем чаще я видела твоё раскрепощение, тем легче со временем мне стало относиться к лгбт-сообществу. Это был долгий процесс, я ломала себя и ломала голову, глядя на твоё поведение и отношение к людям.

Задумчиво поджимаю губы, больше не смотря на Стайлса. Мне стало неинтересно.

— Я поняла, что полюбила, когда перестала отделять тебя от своей жизни. В моей голове больше не мелькала мысль: «Сегодня я посмотрю документальный фильм Стайлса о создании его альбома». Она сменилась на: «Этот вечер я проведу с Гарри». И так во всем и каждый день. Это случилось прошлой осенью, когда на меня свалилось так много проблем, что я вздохнуть не могла. Нервный срыв довел меня до состояния, когда у меня тряслись пальцы, когда я сгибала их, до постоянной боли в сердце и грудной клетке, до того, что мой язык не умещался в моем рту и каждый раз, когда я пыталась уснуть, он гулял по моему нёбу, пульсируя. Я просто превратилась в ходячий нерв, вздрагивающий от любого телефонного звонка и постороннего звука. Начала панически страшиться всего, особенно — выйти на улицу и предстать перед людьми в таком виде. Я боялась осуждения, презрения, упреков, которые видела в своей сестре. Ей со мной тяжело пришлось, она испытывает отвращение к моей внешности, ей стыдно за то, как я обращаюсь со своей жизнью. Я начала задумываться о том, как, черт возьми, мерзко людям видеть меня перед собой во время разговора, когда они видят эти отвратительные волосы, неухоженную кожу, лицо без грамма косметики, эти круги под глазами. И тогда я поняла — для того, чтобы не мозолить им глаза, мне лучше просто оставаться в стенах своего дома, чтобы не вызывать в них тошнотворные ощущения.

— «Ей тяжело пришлось»? Ты серьезно? Ей тяжело пришлось? — кровь продолжает бешеную гонку по венам, приливая к его шее и лицу из-за повышенных тонов голоса.

— Не кричи. Звук ничего не изменит, — опустошенно выдыхаю, чувствуя сильную боль в спине и позвоночнике.

♬ Harry Styles - From The Dining Table.

М

ы долго сидим в тишине без движения. Действительно очень долго, потому что я слышу, как уже даже папа закрыл входную дверь, вернувшись домой, и направился в ванную комнату. Я не знаю, что сказать, а Гарольд никуда не уходит и это напрягает.

— Нужно помыть посуду и стол сложить, — пытаюсь вежливо выпроводить его домой, наконец.

Пусть катится, может, теперь поймет, насколько подрывает весь мой мир и уберется из него, в конце концов. Я устала.

— Хорошо, — кивает парень, поднимается, берет несколько тарелок и несет их на кухню.

Я глубоко вздохнула, прикрыв глаза на мгновение. Мне надоели чувства, и я выключила их на секунду, как свет в помещении. Пришла в себя, собрала на поднос рюмки и чашки, и поднялась, шагая на кухню.

Поставила посуду в раковину и принялась перемывать каждый бокал до блеска.

— Я ни разе за все это время не акцентировал свое внимание на твоей внешности, — злобно буркнул мне в спину Гарольд, забирая у меня чашку и вытирая её досуха полотенцем. — У меня не было ни одной мысли о том, что ты выглядишь как-то неподобающе или плохо. У меня вообще не было мыслей о твоей внешности, пока ты не озвучила свои собственные. Мне жаль, что тебя окружали такие люди, которые не сумели донести до тебя свои искренние чувства без зацикливания на каких-то чертах лица или фигуры. Я понимаю, что тебя обижали, что ты прошла долгий путь и закрылась в себе не сразу — это сделал окружающий мир, по гвоздю вбивая в твою дверь, полностью заколачивая тебя от того, что происходит снаружи. Но откуда в тебе столько ненависти персонально ко мне? Когда я успел сделать что-то непоправимое, после чего ты просто приказала себе уходить от любого взаимодействия со мной?

— Ты был когда-нибудь влюблён?

— Имел неосторожность.

— И как бы ты поступил на моем месте, если бы этот человек восстал на пороге твоего дома?

— Как минимум, дал ему возможность себя узнать! — теряет выдержку он и со стуком ставит чистую рюмку на стол. — И позволил себе узнать его, раз уж выпала такая возможность. То, что ты видишь, не всегда является таким на самом деле. Ты можешь разлюбить, тебя могут полюбить, да что угодно может произойти. От того, что ты закрываешься, лучше не станет. Ты просто прячешься от всего одновременно — и от боли, и от радости. И ладно бы тебе в этом отчуждении становилось легче, так нет же, ты только глубже тонешь в этих ощущениях и погребаешь себя заживо в этих стенах.

В этом разговоре нет никакого смысла. Он говорит мне то, что я и сама уже осознала. Если он думает, что таким образом вольет свет в мою душу и спасет её, он сильно ошибается. Там столько темноты за эти года образовалось, что ледоколом не прорубишь. Единственный человек, который может это сделать — я и только я, потому что это мой мрак. Я — единственная, кто знает вход в катакомбы разваленных чувств, надежд, воспоминаний. Никто, кроме меня не понимает, сколько раз я поднимала себя со дна, сколько раз мне приходилось самостоятельно бороться с комплексами, неудачами, каждой болезненной мыслью и неприятным ощущением. Я — единственная, кто у меня есть и будет всегда, в отличие от всех, кто меня окружает.

— Если я уеду, все образуется?

— Уже не уверена, — упираюсь ладонями в раковину, опуская голову в пространство между руками. — Все, что ты только что озвучил, я поняла по возвращению домой в тот вечер, когда приключилась беда с Феликсом. Я сказала тебе, что впервые ничего не чувствую рядом с тобой. И это было правдой.

— Зачем ты уезжала?

Поворачиваю голову к Стайлсу, посылая ему крошечную усмешку.

— От тебя спасалась.

— И ты бы не вернулась, если бы все сложилось во Флоренции? — он неуверенно поднял на меня глаза, оставшись стоять без движения с бокалом и полотенцем в руках.

— В сентябре вернулась бы.

— Что изменилось сейчас?

— Думаю, часть меня всегда будет относиться к тебе с трепетом и благодарностью, потому что я многому научилась и открыла в себе. Но эта часть больше не доминирующая. Я начинаю понимать, что моё психологическое здоровье куда важнее, что мне мало безответных чувств, что я выросла и изменилась. Мне мало того, что я имею сейчас, я хочу большего. Только для того, чтобы получить что-то, это нужно заслужить. Этим я и займусь с сегодняшнего дня.

— Давай обсудим это, — отстаивает свою позицию Гарольд, и я уже знаю этот сопереживающий взгляд.

Да, давай, включи свою ебучую милосердную натуру. Как раз вовремя.

— Охота поиграть в главного героя?

— Да причём тут это?

— Тебе так хочется спасти мою душу, — усмехаюсь, бросая вилки и ножи обратно в груду посуды. Подумать только, он сейчас вызывает во мне гнева больше, чем Маура. — Хочется, чтобы я вышла из этого состояния, сказала, что полюбила свое тело и свои мысли, обрела моральную устойчивость и теперь твёрдо стою на ногах. И все благодаря тебе.

— Мне не нужна похвала, я просто хочу…

— Помочь?

Он замолчал, а я победно улыбнулась.

— Почему ты не хочешь помочь себе? — глубоко вдыхаю и расставляю пошире ноги, чтобы чувствовать себя устойчивей, ноги крепко упираются в пол. Моя злость достигает неконтролируемых размеров. — Ты ведь плохо спишь, Гарри. Почему ты не расскажешь о своих мрачных воспоминаниях или мыслях? Почему не поделишься обратной стороны всего этого фасада, если то, что не видно, уничтожает и разрушает тебя каждый день? Потому что всегда легче спасать, чем спасаться.

Сейчас он совсем близко, его рубашка занимает весь мой обзор, а его запах становится практически непереносимым. Его дыхание опускается, задевая мое ухо, а моя грудь ходит ходуном от частых вздохов. Он понимал, что мучает меня столько дней подряд. Ходил рядом, знал о том, что я так сильно давила внутри себя и молчал. И мучил, мучил, мучил своим присутствием. Любить его становится утомительной борьбой, приступом головокружения, ударом под дых. Он давно значительная часть моей жизни, он забился в нее, как песок.

— Моя агония так привлекательна? За ней интереснее наблюдать, чем за своей собственной?

Перед глазами от слез размывается картинка, я держу их на ресницах, не моргая, не позволяя скатиться по щекам.

— Ты знаешь, каково это — чувствовать себя попрошайкой у ворот, через которые тебе никто не позволит пройти? Кто-то пройдет обязательно, но это будешь не ты. Никогда. Тебя не ждут. Ты остаешься с миром в своей голове. С миром, на который ты смотришь и к которому прикасаешься.

— Если я скажу, что знаю, ты все равно не поверишь, — произносит некоторое время спустя, словно разговаривая сам с собой.

— Я не виню жизнь или тебя, никто не должен мне взаимность. Чувства — это поезд, и ты им не управляешь, ты даже не знаешь, куда в итоге он тебя доставит. Вот только мне не нужна помощь, спасибо. У меня есть я. И мы справимся без принцев, поющих серенады под окном. Помоги себе, Гарри.

♬ Gabbie Hanna - Broken Girls.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Частичка для названия главы:
♬ Gabbie Hanna - Butterflies.