изумрудный холм | hs

Всё, что мы делаем - сидим в тишине, дожидаясь какого-то знака свыше, усталые и полные гордости.

Harry.

♬ Miley Cyrus - Bad Mood.

Никогда бы не подумал, что кролики такие капризные создания. Во всяком случае, Паскуаль оказался именно таким, когда я принес ему горстку свежей травы. Он просто вздернул усиками, фыркнул и не стал её есть! И плевать, что я все утро провел в согнутом положении, чтобы нарвать ему зелень, он тут управляет мной, а не я им. Что мне оставалось делать? Правильно, сунуть его в одну клетку, Анхель в другую и отправиться на свежий воздух, чтобы в естественной среде накормить своенравных животных. Пока искал приличный холм, на котором мы могли бы расположиться, они важно восседали в своих клетках, пристально следя за каждым моим шагом.

Последние три дня Монкрифф заливают дожди, что способствует моему неизменно хорошему настроению: жара спала, передвигаться по улицам больше не душно, и не хочется прятаться в тень от палящего солнца. Виноградники под холодными каплями распушились по всех красе. Дождь для нового урожая — сплошная польза, вода проникает на многие метры вниз. Гордые кипарисы намыты до блеска и благоухают, вьюнки примостились у края просёлочной дороги и цветут. Маки краснеют тут и там, разукрашивая сплошные зеленые пригорки алым мерцанием.

В таких деревнях, как эта, сохраняются традиции, старинные выражения, рецепты, инструменты, что делает пребывание здесь ни с чем несравнимым опытом. Тебя будто переносят по воздуху из одного пространства в другое, смещая кругозор. Конечно, тут такие же люди, как и ты сам, у них такие же проблемы, но быт весьма отличается от «привычного» в твоем понимании. Все непривычно, особенно то, что пенсионеры проводят время активнее, чем молодежь. Я уже не раз встречаю на своем пути седовласые парочки, что гуляют по склонам. Этим утром мне тоже встретилась супружеская пара — ей 78, ему 82 и они девять километров идут пешком наверх, зная, что придётся столько же возвращаться. Такие люди вызывают массу уважения за непоколебимую бодрость духа.

— Просто скажи, что тебе не так и я это исправлю, — раздосадовано закатываю глаза, глубоко выдыхая.

Паскуаль решил испытать меня на прочность. Я посадил его в траву и он все равно отказывается её есть. То ли дело Анхель — воспитанная девочка, сидит в клетке и хрумкает зеленью, довольно жмурясь. Может, я не нравлюсь этому белоснежному кролику? И он такой: «Убери руки, животное, видеть тебя не желаю, а тем более есть то, что ты в меня пихаешь».

За моей спиной звучит итальянская речь и, если я правильно ощущаю траекторию направления, обращаются именно ко мне. Вздрагиваю от резкого вмешательства в собственный, как мне казалось, разговор. Я и не заметил, что за нами кто-то наблюдает. Поворачиваю голову, видя перед собой незнакомое женское лицо.

— Мне жаль, но я ни слова не понимаю, — озадачено произношу с виноватой полуулыбкой.

Брови незнакомки вдруг смущенно ползут наверх, когда она слышит мой английский акцент, а сама девушка начинает волноваться. Мне бы успокоить её, только я не понимаю как, потому что она неожиданно жмурится, как будто пытается что-то вспомнить.

— Он просто знать, что это может вызвать зуд в кишечнике, а ты — нет, — превозмогает себя, с таким трудом произнося каждое слово, что мне даже становится её жалко.

— Все так серьезно?

— Я ветеринар. Знать, что говорить.

Тихо смеюсь с её чудаковатых попыток познать английский, поднимаю Паскуаля на руки, смотря ему прямо в глаза.

— И ты не мог об этом сказать? Я бы не вталкивал в тебя то, что может тебе навредить.

Он сердито двинул усами, прижимая уши к затылку, не имея ни малейшего желания со мной говорить. Сложный характер. Чувствую, назревает конфликт. Девушка растеряно наблюдает за нами и неуклюже хихикает, поправляя рукой волосы. Беспокоится.

— Я Гарри. Приехал к вам не так давно, — протягиваю ладонь, второй крепко сжимая кроля, чтобы он не выпрыгнул. Бойкий попался.

— Сильвия, — приветственно кивает она. — Я видела тебя на дне рождения.

Уже легче, есть возможность избежать нелепых пауз и запинок. Она стоит передо мной в розовом кроп-топе, оголяющем полоску загорелого живота, в черной юбке, силуэт которой напоминает цветок колокольчика или перевернутый бокал, узкая в талии и расширяющаяся книзу, подчеркивая красоту ее ног. В ушах миниатюрные золотые круглые сережки, на губах — фирменная помада, большое кольцо с красным рубином на среднем пальце. Когда видишь совершенную женщину, не задумываешься об отдельных свойствах, условностях, просто чувствуешь ее присутствие и всё. Не хочется упускать возможность подольше побыть с ней рядом, так что я решаюсь с улыбкой задаться:

— Все утро пытаюсь его накормить, но ничего не выходит. Можешь помочь? Иначе ему долго придется ждать следующего приема пищи — Хорхе вернется только через два дня.

Сильвия оглядывается вокруг себя, поднимает глаза в небо, всматриваясь в тёмные тучи, как бы на глаз примеряя, когда может пойти дождь и успеет ли она добежать домой за это время. Похоже, мне повезло, она слабо кивает и улыбается, соглашаясь провести с нами немного времени.

Забирает клетку с Анхель и шагает рядом со мной, пока я несу в другой клетке голодного Паскуаля, объясняя на отдельных примерах, какую траву можно давать животным, а с какой следует вести себя осторожно. Я внимательно слушаю её и пытаюсь запомнить указания, потому что для меня это действительно важно. Не хочется причинять кому-то вред, а незнание не защищает от ответственности. Пока Павезе работает, за этих животных отвечаю я и, зная привязанность Хорхе к обоим малышам, мне не хочется, чтобы однажды он нашёл их мертвыми в своём саду.

На свежем воздухе замечательно — не жарко и не холодно, листья деревьев закрывают долину от сильного ветра, что гуляет по полям. В нескольких километрах от нас расположилась деревня, у горизонта темно-синим бархатом плещется море. Сейчас оно выглядит, как дорогая, роскошная ткань из дворцов восемнадцатого века — густой, насыщенный соленый запах, гладкая поверхность, величие. Море кажется бескрайним, словно остального мира за горизонтом не существует, оно просто затапливает округу и вздымается неспокойными волнами.

Общими усилиями борясь с языковым барьером, мы познакомились с Сильвией, и я узнал, что она тоже занимается с Орнеллой в свободное время, потому что мечтает уехать из деревни в большой город, а может и из страны, если все получится. Она работает на ферме, но из-за того, что поселение небольшое, помогает и каждой семье по отдельности, если требуется консультация или возникает спорная ситуация, в которой без профессиональных навыков не обойтись. Например, как сегодня с кроликом. Она все еще читает детские книги, со скромной улыбкой признается, что обожает драматизировать и владеет целой коллекцией медальонов в форме сердца. Очень радуется, когда идет снег и до сих пор мечтает быть балериной в новогоднем шаре.

Как я погляжу, Орнелла пользуется популярностью среди детей и взрослых. И меня это удивляет, потому что мне она показалась закрытой, отчужденной и не подпускающей к себе. С другой стороны, вопреки тому, как сдержанные люди заставляют себя выглядеть, вы не знаете их внутренние истории. Вы не знаете, сколько сил им требуется для поддержания того образа, который вы видите каждый день. Вы не знаете о демонах, с которыми они сражаются. Вы не знаете, и если они не позволят вам приоткрыть занавес, никогда не узнаете. Может, проблема кроется в том, как мы познакомились и она до сих пор видит во мне того парня, что под дождём смеялся над её именем? Да, наверное, все дело в этом.

♬ LP - Muddy Waters [Live Session].

Слышу безудержный крик где-то сверху своей головы и разворачиваюсь, ища источник в районе скал, в то время как мы с Сильвией уже почти спустились в деревню. Сердце в груди стучит быстрее и быстрее, я охаю в отчаянии, абсолютно неодобрительным тоном, когда вижу на вершине Феликса, опасно подобравшегося к краю. Его коляска стоит в нескольких метрах от него, пока сам парень уверенно ползет, активно работая локтями, к обрыву. Значит, он был там все это время. Выждал, пока мы пройдём мимо и… Он кажется таким разочарованным и решительным в тот момент, когда зависает над морем, всматривается в его глубину, а сильный ветер раздувает его короткие чёрные волосы, что я немею, чувствуя острые иголки в животе. Потом делаю шаг в обратную сторону дороги, но почти сразу меня останавливает голос Сильвии:

— Ты не успеешь, беги к воде.

Только сейчас до меня доходит, что он не будет медлить и уже свисает вниз головой, подталкивая свое тело вниз, на камни, чтобы быстрее свалиться и пойти на дно. Я впервые вижу такую чистую жажду попрощаться с жизнью. Обычно самоубийцы долго ходят вокруг того места, где собираются это совершить — мой лучший друг покончил с собой несколько лет назад, я знаю, о чем говорю. А тут — никакого ожидания, он просто берет и делает это, ему не нужно настраиваться или искать возможность спасти себя, отговорить. Это так страшно — видеть, как человек сдаётся. Пусть даже маленький человек, что, по сути, ещё страшнее. Он уже пережил события, которые настолько сильно ранили его, что ребёнок не видит выхода из этой дыры.

Я отдаю железную клетку Сильвии и больше не смотрю на скалу, потому что понимаю, что сейчас произойдёт. Ускоряю шаг до бега, пока не перехожу на бессознательный ритм. В голове не остаётся ни одной мысли, только цель — хотя бы успеть вытащить на сушу. Через вату в ушах слышу сильный всплеск и понимаю, что моё сердце, как и грудная клетка, просто сгорает от прилива огня и крови к моим костям. Я не могу дышать, кажется, сколько бы воздуха я не глотал, его не будет достаточно. Словно я — пустой сосуд, сквозь который проходит сильный поток ветра, но не задерживается внутри и не позволяет надышаться должным образом.

Сбрасываю толстовку, бросая её на берегу, а сам опрометью ныряю вглубь непроглядной темноты, быстро работая руками. Вокруг одно пустое пространство — ни рыб, ни других морских жителей. Мне не видно ничего, кроме вакуумной тишины и черноты, что бьёт по глазам отсутствием кислорода. Всплываю наверх, широко открывая рот и, поглощая колючий воздух, пытаюсь успокоиться, чтобы нырнуть глубже, потому что иначе сам пойду ко дну. Несколько секунд, пока я на поверхности, в ушах клокочет собачий лай и чей-то голос вдалеке, руки начинают неметь, а ноги мерзнуть. И пока моё горло задыхается, впустую гоняя слюну, до мозга доходит мысль, что пока я торчу здесь, Феликс стремительно тонет прямо сейчас, в эту минуту. От страха или от насунувшейся опасности, я решаюсь нырнуть ещё раз, выкинув все хорошие и плохие мысли из головы, просто действовать, пока это возможно. Дело не во втором дыхании, только в функциональности тела — я чувствую, что силы еще есть и заставляю их сгруппироваться вместе, чтобы достичь результата.

Опускаюсь под воду, будучи поглощенным этой бескрайней невесомостью, что делает тебя таким лёгким и таким тяжёлым одновременно, ныряю вглубь, проплывая мимо липких и скользких камней. Если бы Бланко ударился головой при падении, здесь бы все было красным от крови, но её нет, как и самого парня. Двигаюсь вглубь, захватывая ногами больший объем воды и отталкиваясь от него, глазами пытаясь разглядеть в пугающем конечности холоде хоть что-то. Волны, волны, волны, их так много, они накрывают и бьют меня по спине, пока я рыскаю вокруг да около, не видя ничего, как будто ослеп. Мне не хватает воздуха, чтобы нырнуть глубже, в ушах уже звенит и затылок болезненно тянет. Рывком кидаюсь в сторону, когда чувствую, как проносится рядом что-то мешковатое, ладонями раздвигая бесконечные потоки воды, берущиеся из ниоткуда. Хватаюсь пальцами за ткань, такую же глубокую и толстую, как капюшон, потянув её на себя, но это оказывается не так просто — за ней тянется груз. Путаюсь в царапающих моё запястье маленьких верёвках, крепко сжав одной ладонью ускользающий материал. Резко дергаю его на себя и сам не понимаю, с какой силой, потому что молния расстегивается, и бледное тело Феликса буквально вываливается наружу, отдаляясь от меня.

Все, что я успел — уцепиться за ногу, сжимая рукой косточку, так быстро и легко его подхватило течение. Делаю усиленные движения ногами, чтобы выбраться наверх, и выталкиваю корпус вместе с головой туда, где грань воды заканчивается и начинается воздух. Тащу за собой тощую лодыжку, что полностью умещается в моей ладони, а как только выползаю наружу и могу дышать, помогаю себе руками, переворачивая тело в нормальное положение. Перекидываю через плечо злосчастную толстовку, а на неё укладываю бледное, трясущееся в судороге тело, оглядываясь в поисках берега. Ему придётся хранить её много лет, потому что эта вещь сегодня спасла ему жизнь. И пусть только посмеет выбросить!

С трудом гребу одной ладонью, изредка помогая себе ногами, потому что сил все меньше, мышцы ног сводит от холодной воды и тяжёлых кроссовок, что пропитались жидкостью. Вдоль береговой линии носится огромная собака, бесконечно лая и раздражая мои рецепторы. Серьёзно, псина, заткнись, ты мешаешь сконцентрироваться. Чувствую устойчивую поверхность и песочный мул под пятками и обхватываю Бланко уже обеими руками, терпеливо вышагивая по дну ступнями. В ушах гудит от попавшей внутрь воды, красно-белая земля качается перед глазами и виски бесконечно сдавливает. Остались одни инстинкты — тело помнит, как работает механизм ходьбы и делает это, хотя мозг уже не контролирует ситуацию и отключается на ходу.

Важное открытые дня — именно мозг самая уязвимая и ненадежная часть организма. Тело работает на выносливость, оно способно действовать механически какое-то время, потому что рефлексы сохраняются. Если бы только не до ужаса слабый мозг, которому хватает секунды без кислорода, что выключить голову.

Мне приходится прилагать усилия, чтобы не уронить худое тело на землю, а осторожно опустить его, потому что, если честно, перед глазами — просто чернеющая пустота. Огромные пятна и постоянное головокружение. Слышу голос Сильвии, что вслух считает от одного до пяти, делает мальчику массаж сердца, пока валяюсь с закрытыми глазами и запрокинутым подбородком на траве. Противная мокрая псина по-прежнему тут и по-прежнему врывается в мои мысли своим гарканьем. Открываю ресницы и понимаю, что она стоит прямо надо мной, выдыхая душный воздух из пасти мне прямо в лицо. Да чтоб тебя! Не утонул, так загрызут сейчас. И тут же жмурюсь от шершавой и липкой слюны, стекающей по моей шее. Прозрачная вязкость сковывает кожу, я закрываюсь от неё ладонями, перекатываясь на бок и пряча голову в пространство между расставленными руками.

Упираюсь коленями в землю, приподнимаясь, и сажусь на пятки, запрокидывая голову к небу. Я столько раз думал об этом, а ребёнок просто взял и сделал. Поразительно. Не сомневался, не взвешивал, он подумал, что ему здесь не рады и просто решил уйти. Как мог маленький ребёнок решиться на такое, когда даже у взрослых часто не хватает духу? Наверное, все дело в наших привязанностях. У детей их нет, а мы ищем причины, чтобы остаться, даже если отрицаем это. Все мы ищем причины.

Сплевываю тошноту и открываю глаза, подбираясь на коленях к Феликсу, закутывая его в свою толстовку. Сильвия проводит по его подбородку пальцами, помогая выкашлять из лёгких воды, а когда он немного приходит в себя, поднимает на меня полный безысходности взгляд.

— Ты н-нормально?

— Ты знаешь, где он живёт? Нужно отнести его домой.

— Его дедушка сейчас на ферме, — девушка огляделась, потом перевела глаза на часы на руке. — Я могу сбегать к Энрике, рассказать ситуацию, он найдёт себе замену и вернётся домой.

— Чтобы его инфаркт по пути схватил? — отрицательно мотаю головой, ладонью убирая мокрые пряди со лба на затылок. — Ладно, пусть работает. Вечером я схожу к нему и объясню, что произошло в спокойной обстановке.

Рыжая псина боднула меня лбом в поясницу и прорычала что-то бессвязное. Да что этой дворняге от меня надо?

— Ублюдок, отойди, — назидательно командует Сильвия, проводя ладонью по бесстыжей морде, отталкивая её от меня.

Я нахмурился, несмело бубня:

— Нет, он, конечно, не идеальная собака, но не сильно ты палку перегибаешь?

Сильвия смущенно распахнула глаза, и пристыженно оправдалась:

— Он сам её так назвал.

Этот парень не перестаёт меня удивлять. Что за мир творится у него в голове? Там обитает столько теней, что даже мне потеряться страшно.

Провожу большими пальцами по шее Феликса, обхватывая горло ладонями, массируя и разогревая ледяную кожу. Он покрыт мурашками с головы до ног, тело еще трясется, хоть и судороги сошли на нет. Поднимаюсь сам и беру его на руки, что почти никак не сказывается на мне из-за маленького веса. Сеттер тут же прыгает на мои ноги, зубами цепляясь за джинсы и возобновляя недовольный рык. Опускаю глаза и внимательно смотрю на него несколько секунд.

— Я не собираюсь делать с ним ничего плохого, но если ты продолжишь мешать, он заболеет и тогда уже появится настоящая угроза смерти. Ты этого хочешь?

Пес внимательно смотрит на меня своими бездонными карими глазами, разозленный своим бессилием.

— Дай мне помочь ему и отойди, — приказываю безапелляционным тоном.

Дергаю штанину на себя, освобождаясь от острых зубов, и оглядываюсь в поисках Сильвии. Она поспевает следом за мной, не забывая забрать железные клетки с Паскуалем и Анхель. Тоже говорит что-то поучительное Ублюдку на итальянском, но я уже не слышу, да и не понимаю, слепо направляясь вперед. По правде говоря, во мне не было никакой уверенности, что стоит идти в дом Павезе, потому что я и сам там живу недавно, но вариантов других не представлялось. Пугать Энрике не хотелось, будет лучше, если внук придет в себя к тому времени, как он освободится с работы — так он хотя бы сразу поймет, что все обошлось. Несколько прохожих по дороге дурно на меня смотрят, пока я несу его по улице, так что после очередного поворота я прикрыл его лицо рукавом, создавая видимость, будто мальчик просто уснул. За то время, пока иду, мои волосы успевают подсохнуть и уже не липнут к телу, не сковывая моих движений. Футболка и джинсы по-прежнему влажные, кроссовки тянут к земле, как будто набиты камнями. Прохожу мимо дома Орнеллы, делая несколько последних рывков, чтобы попасть к своему жилищу, отпираю дверь и толкаю её бедром, вваливаясь внутрь.

Хорхе подпрыгивает на месте, выключая телевизор, но к тому времени, как я добираюсь до гостиной, мне уже все равно на его мнение. Кладу мальчика на диван, снимаю с него кофту, майку, разогреваю ладони друг о друга, приступая к массажу грудной клетки, часто возвращаясь к сердцу. Он тихо дышит, ресницы подрагивают, но глаза под опущенными веками двигаются, что приободряет меня продолжать. Растираю холодную кожу, спускаясь к животу и поднимаясь к шее, круговыми движениями массируя солнечное сплетение, чтобы наверняка вытолкнуть изнутри всю морскую воду, если она ещё задержалась где-то внутри его организма. Стягиваю штаны и мокрые носки, сразу закутывая Феликса в плед, убирая подальше мокрую одежду. Его лоб холодный, круги под глазами синие, как и губы, но это поправимо — в теплоте он быстро согреется и обретет нормальный цвет кожи.

Пока Сильвия объясняет Павезе, что произошло и отдаёт ему обе клетки, я поднимаюсь на чердак, достаю в тумбочке телефон и включаю поиск сети. Набираю номер Энн в мессенджере и отправляю вызов, стаскивая футболку, джинсы и кроссовки.

— Привет. Слушай, а что нужно делать при переохлаждении? — бормочу в трубку, одновременно надевая сухие спортивные штаны. — Помнишь, я в детстве в прорубь свалился, ты меня тогда какой-то странной смесью отпаивала.

— С тобой что-то случилось?

— Не со мной. Но первую помощь нужно оказать мне, а я в этом ничего не смыслю.

— Хорошо разотри конечности салфеткой смоченной в спирте, пока к ним не вернется чувствительность, — обеспокоенно советует мама, все ещё пребывая в сконфуженном состоянии. — Можно дать попить молоко или чай. Теплая жидкость будет способствовать восстановлению кровообращения. Первое время ничем не корми, а ещё лучше — вези в больницу, это может быть опасно.

— Хорошо, спасибо. Не волнуйся, я в порядке и ситуация уже, вроде как, под контролем. Не могу сейчас всего рассказать, времени нет. Я позвоню тебе вечером, не накрути себя до того момента. Все в порядке, — намеренно повторяю, чтобы внушить ей эту мысль, и отключаюсь, бросая гаджет на кровать.

Помещаю себя внутрь тёплого свитера, закатывая рукава до локтей, подбираю мокрую одежду и спускаюсь обратно на первый этаж, бросая вещи в таз в ванной. Потом займусь ими.

Иду на кухню, рыская по тумбочкам в поисках аптечки, и нахожу её на холодильнике, среди десятков бутыльков по запаху определяя медицинский спирт. Неаккуратно отрываю кусок ваты, направляясь к Феликсу, приподнимаю плед, сажусь на диван и, вылив на нее жидкость, принимаюсь равномерно растирать пятки и ступни. До конца и не знаю, есть ли в этом смысл, он ведь все равно их не чувствует, но продолжаю исступленно тереть.

— Можешь пока подогреть молоко на плите? — не поднимая головы, обращаюсь к Сильвии, что не ушла, а притаилась в глубине кресла.

— Конечно, сейчас, — шепчет она, быстро поднимаясь и убегая на кухню.

Закутываю ноги обратно в теплый плед, приступая к рукам, расставляю маленькие пальчики, протирая между ними спиртом, гоняя кровь под кожей. Бланко покашливает, просто чтобы напомнить, что он спокойный и живой.

— Привет, птичка, — слабо улыбаюсь, разворачивая его ладошку, и массирую её большим пальцем. — Как впечатления от полета над морем?

Феликс вздохнул, бледный и напряженный, как восковая статуя. Осунувшееся лицо, обессиленное выражение. Он кажется обессиленным, как боец, возвращающийся с войны. Прекрасный воин, уставший от борьбы.

— Страшно.

— А мне так не показалось. Ты был очень уверенным в том, что делаешь.

Горячая слеза вытекает из угла глаза. Мое сердце начинает бешено стучать в груди.

— Прости, я не хотел обидеть, — поддеваю каплю пальцем, стирая её с детской щеки.

Мальчик поджал губы, поворачивая голову в сторону, чтобы избежать моего прямого взгляда. Продеваю кончиками пальцев пряди его волос и откидываю их назад, поглаживая темечко.

— Она уехала.

— Кто?

— Роне, она больше не вернется, — отводит взгляд в сторону, но я не понимаю такой реакции, поэтому уточняю, чтобы выяснить: — Это ранило тебя?

Сильвия принесла чашку с молоком, обмотанную кухонным полотенцем, и протянула её мне, устраиваясь в кресле, поодаль от Феликса, решив не вмешиваться в разговор.

— Может, ей нужно пространство? А может, решила отправиться в летнее путешествие. С чего ты вообще решил, что она уехала навсегда? Все будет хорошо, не накручивай себя.

Тянусь вперед и приподнимаю его голову, прижимая к губам край чашки. Склоняю её немного, вливая теплую жидкость в рот. Он морщится от неприятного вкуса, но все же глотает, потому что деваться все равно некуда.

— Она просила у дедушки деньги на билет, — поясняет, как только затылок касается подушки. — И у мамы Летти тоже. Значит, у нее проблемы. Значит, ничего не будет хорошо.

— Она бы не оставила тебя просто так, правильно? — подыскиваю слова, чтобы возразить ему. — У неё есть на это причины. Отнесись к этому с пониманием и уважением. Вы же друзья и должны поддерживать друг друга.

— Вот именно, мы — друзья! А она даже не обратилась ко мне. У меня были сбережения, я бы мог их отдать.

Я склонил голову набок, внимательно смотря на парня. Она не обратилась, но ведь и он не предложил. Знал, что у неё проблемы, но не предложил. Выходит, он винит себя больше, чем её. Поэтому и полез к скале. Глубоко выдыхаю, периодически поставляя порции теплого молока во взбудораженный организм.

— Я убежден, что она вернется. Здесь её дом и близкие ей люди, даже если очень захочет, она не сможет это так легко оставить. Просто решила сменить обстановку на какое-то время. Дай немного времени, будь терпеливее. Хорошо? Мы со всем разберемся.

И это просто утверждение, не требующее ответа. Я провел пальцами по его лбу, вниз к щеке и подбородку. Прикрыл пледом грудную клетку, чтобы тепло окутало его и не оставляло все то время, что он будет лежать без движения.

— А сейчас поспи, я хочу, чтобы, когда твой дедушка пришел, не упал в обморок от твоей бледности.

Мне нужно подышать. И подумать. Как только Феликс закрывает глаза, я поднимаюсь одновременно с Сильвией, отдавая чашку Хорхе, и выхожу с девушкой за дверь, благодаря её за то, что все это время провела рядом и помогла. Предлагаю проводить до дома, но она вежливо отказывается, целует мою щеку и уходит в противоположную сторону от меня. Я так и продолжаю следить за отдаляющейся спиной, пока она не скрывается за поворотом, а потом поднимаю лицо к небу, вдыхая холодные порывы ветра. Вспоминаю, что коляска так и осталась стоять на обрыве, и решаюсь вернуться на холм, чтобы забрать её. Мне нужно побыть одному, а это хороший повод отдалиться от людей.

Сеттер послушно лежит возле двери, уложив морду на лапы, похоже, и не собираясь никуда уходить. Приседаю рядом с ним на корточки, сочувственно пробегая пальцами по макушке. Он сильно к нему привязан, поэтому так переживает. Мамины кошки тоже всегда возле неё лежат, когда она болеет.

♬ Harry Styles - Sign Of The Times.

Поднимаюсь и неторопливо шагаю по брусчатке, минуя однообразные дома. В моей голове все никак не укладывалось — неужели она настолько ему дорога, что жизнь без неё не представляется ему возможной? Мне почему-то захотелось убедить Феликса прямо сейчас в том, что на самом деле никто не стоит его жизни, даже самый прекрасный и родной человек. Мне нравится его самоотверженность, но в данном случае она не имеет смысла. Допустим, Орнелла вернется через месяц и что тогда? Как она будет чувствовать себя, когда ничего невозможно исправить? Не знаю почему, но я все не мог выкинуть их обоих из головы и всю дорогу об этом думал.

Коляска одиноко стоит на открытых ветрах на холме, откуда вид открывается до того потрясающий, что у меня начинают поджилки трястись. Я чувствую сокращение мышц в ямочках коленей, когда подхожу к обрыву ближе, опуская взгляд на высокие волны. Море оглушающе шумит, облизывая камни внизу, обдавая их белой пеной, словно пытаясь полностью скрыть от моих глаз. Только ничего не выходит — я вижу то, что видел Феликс, когда добрался до этой точки. Пугающая, зовущая к себе пустота из невесомости. Воздух, как и воду, нельзя ощупать, если задуматься — когда-то и другое пространство окружает тебя, то погружает в вакуум, только благодаря воздуху ты можешь дышать, а вода еще и эту возможность отнимает.

Что мы можем сказать Богу? Ничего. Вы представляете себе этот свет? За долю секунды вам покажут вашу жизнь. Все — от рождения до смерти: сколько вы врали и сколько было плохих мыслей в вашей голове. После этого вы что-то спросите у него? Ничего. На смертном одре, на закате жизни ты начинаешь сожалеть отнюдь не о том, что так много рисковал. Нет, сердце будет полно печально и сожалениями из-за того риска, на который ты не отважился, из-за упущенных возможностей, из-за препятствий, которые ты не стал преодолевать, потому что испугался. Я долго сидел на обрыве, размышляя о том, какую же долю отчаянья нужно иметь внутри, чтобы вот так все оборвать.

Когда ветер стал ледяным и пронизывающим, а гром пробежался по черным тучам вдалеке, пришлось подниматься и вместе с коляской идти обратно, чтобы не дожидаться, пока пойдет дождь. Спускаться с горы всегда проще, чем взбираться на неё, я быстро преодолел расстояние между утесом и деревней, стараясь успеть попасть домой до темноты. Уже по привычке приветствовал проходящих мимо людей кивком, везя перед собой транспорт Бланко, подгоняемый ветром в спину. Поднимаю глаза, сталкиваясь с почерневшим от изнеможения и усталости лицом Орнеллы, и застываю на месте.

Она заносила в дом чемодан, но увидев меня, тоже остановилась, шумно сглатывая при одном только взгляде на коляску.

— Он жив?

— Идем со мной, — тихо киваю, направляясь в дом Хорхе.

Слышу, как она бросает вещи в прихожей, гремя связкой ключей, пока запирает дверь, а сам в это время открываю свою, впуская сначала Ублюдка, а потом и девушку. Её плечи трясутся, она ничего не понимает, только слепо следует вдоль коридоров, чтобы отыскать мальчика.

— Я же тебе говорил. Ведьма, — шепчет мне в ухо Павезе, указывая на распущенные длинные волосы, сжатые в кулаки ладони и почерневшее лицо Орнеллы. — Ну ты сам посмотри, как будто только что на метле летала.

Толкаю плечом его подбородок, чтобы он наконец-то заткнулся. Закатываю коляску с грязными колёсами на половик, оставляя стоять на одном месте и разносить по помещениям мокрую грязь вперемешку с травой. Разуваюсь и бреду на кухню, включая чайник, не сразу замечая, что в углу сидит Энрике.

— Как это случилось?

Не вздрогнуть от неожиданности помогло только то, что я в этот момент искал чашки в тумбочке. Орнелла стоит рядом с мужчиной и переводит мне то, что он спрашивает, хотя с её лица давно уже сошло подобие любого выражения. Она, как и я, истощена. Забрасываю пакетики внутрь, переворачиваю стул спинкой к себе и сажусь сверху, облокотившись на неё.

— Не знаю, я не видел. Гулял по пляжу, услышал всплеск воды. Дальше действовал автоматически.

Честно говоря, я не настроен на душещипательные беседы — слишком паршиво и гадко чувствую себя, поэтому отвечаю коротко и по существу, ожидая, когда вскипит чайник.

— Это его форма протеста. Он не может ни встать, ни стукнуть по столу, ни убежать. Сделать что-то с собой — единственный способ привлечь внимание взрослых.

Молча смотрю на подсветку чайника, не особо вникая в рассказ Бланко о родителях мальчика, их поисках работы и тяжёлых временах, из-за которых последний до сих пор тут, а не с ними. Слежу за пузырьками воды, и когда кнопка щёлкает, разливаю кипяток по чашкам. Подталкиваю мужчине напиток, от которого исходит пар, чтобы тот наконец-то замолчал, потому что он ничего не знает ни о своём внуке, ни о его внутреннем мире. И он даже не желает знать. Я начинаю понимать, почему он так привязан к Орнелле — она единственная из взрослых, кто не говорит, а слушает его.

— Почему «Ублюдок»? — задаю с равнодушным лицом, хотя, если задуматься, это единственное, что меня волнует.

— Он не знал, как назвать подаренного щенка, — вновь впадает в воспоминания синьор Бланко, а Орнелла доносит его мысли мне. — Дедушка посоветовал ему назвать так, как он назвал бы себя, если бы у него не было имени.

Что-то такое я и должен был предположить.

Возвращаюсь в комнату, где царит тишина и безысходность. За окном стремительно темнеет, из-за чего предметы в гостиной становятся размытыми и практически исчезают из виду. Хорхе сидит в кресле, где ещё днем находилась Сильвия, закинув ногу на ногу и недовольно мотая той, что находится сверху. Его бесит вся ситуация или только присутствие Орнеллы здесь? Он немо метнул в её сторону сжигающий шар, желая, чтобы она расплавилась на месте.

— Я же сказал: свободна. Почему ты до сих пор здесь?

— Что происходит? — смотрю сначала на спину Санторо, что как-то злобно выходит из дома на улицу, хлопая дверью, потом на Павезе.

— Малой прямо сказал, что не хочет её видеть. Что она забыла в моем доме тогда? Пусть валит.

Откуда столько жестокости? Неужели не видно, что ей тяжело? День был не самым лёгким, если судить по тем сумкам, которые она запихивала в дом. Нет, нужно не просто добить, а ещё и поиздеваться, чтобы нервы поскрежетали.

Феликс не спорит, даже словом не обмолвился за все это время, и только сейчас я понимаю, что детский гнев страшен. Он искренний и чистый, без примеси, потому что дети слишком неопытные для того, чтобы принять золотую середину: для них существует либо белое, либо черное. Ты либо хороший, либо плохой. Либо за них, либо против.

Но если я в это влезу, рискую рассорить их окончательно. Они должны прийти к примирению самостоятельно.

За окном сгущаются тучи, по крыше мелкими каплями стучит дождь, и я уже наверняка знаю, что чердак опять зальет водой. Грустно вздыхаю, наблюдая за очередными вспышками Хорхе — он споткнулся о коляску в проходе, и стискиваю зубы, прикусив язык. Смотрю на него, как на сатану. Бесит меня нещадно, я могу наговорить много лишнего, после чего он выставит меня с вещами прямо под дождь — Орнелла тому подтверждение. Оставляю Феликса на дедушку и иду следом за Санторо, потому что понимаю, что это единственное место, где мне не будут клевать мозг сейчас. Орнелла легче застрелится, чем будет со мной говорить, а мне нужна передышка после такого изнурительного дня.

♬ Niall Horan - Fire Away.

Захожу в открытую дверь, стряхивая капли с плеча, и иду по памяти внутрь дома. Орнелла свернулась в клубок, лёжа на подушке на диване с закрытыми глазами, и безмолвно плачет. Падаю на седушку рядом, с трудом вздымая грудь и откинув тяжелую голову назад. Моя спина болит так, будто я весь день на ней камни таскал. Хребет немеет, затылок болит, в поясницу словно кол всадили. От таких событий никогда ничто уберечь не сможет. Они просто случаются и ты должен что-то делать, чтобы все не развалилось окончательно.

— Устал? — после долгого молчания и слез голос звучит глухо и хрипло, будто она льда наглоталась.

— Как узнала, что это я?

— Одеколон.

Точно. Она же чувствительная к запахам. Киваю, хотя ведь точно не увидит.

— Если честно, вообще тела не чувствую, так что не могу точно сказать.

— Прости меня.

Открываю глаза, вперившись в потолок. Слышу, как Орнелла подкладывает ладонь под щеку, тихо дыша.

— Что? В каком смысле?

— Это же я тебя направила к Хорхе. А он теперь надоедает тебе просьбами, так ещё и хамит постоянно. Ты не заслуживаешь такого отношения в свой адрес.

— Да ты-то тут причём? Я сам заговорил с ним на тему жилья, сам напросился пожить, потому что не хотел уезжать. В этом нет твоей вины.

— С первого вечера во всем этом только моя вина. Со мной ничего бы не случилось, если бы ты побыл какое-то время здесь. У меня тоже есть чердак, в конце концов. Прости, что тебе приходится это терпеть каждый божий день из-за моих тараканов в голове. Весь отдых тебе испортила.

Поворачиваю голову, находя привыкшими к обстановке глазами очертания её силуэта. Она прячет лицо в согнутые локти, ладонями скользя по макушке головы.

— Ты необычайно сердечна сегодня. Кто-нибудь умер?

Подшучиваю над её поведением, потому что понимаю — она просто решила подколоть меня в очередной раз, чтобы потом опять сказать, что до моих эмоций ей нет никакого дела.

— Я.

— Ну ладно, это неправда. Ты живехонькая сидишь рядом со мной.

— Да, я сижу рядом с тобой, — бурчит неразборчиво, потому что губы по-прежнему прижаты к коже на руках. — И впервые мне от этого ни холодно ни жарко.

«Впервые»? В каком ключе она это говорит? Имеет в виду, что до этого каждая встреча была ей неприятна? Логично, мне бы тоже было некомфортно находиться с человеком, который неадекватно себя повел при первом знакомстве, но мне казалось, мы уже разобрались с той ситуацией и сгладили углы. Или это только мне так казалось? Что я мог такого сделать, что она так глубоко восприняла это на свой счёт? Не понимаю.

Моя голова слишком болит, чтобы разбираться в прошлом конфликте, когда назревает новый и куда серьёзнее — Феликсу нужно прийти в себя, а Хорхе явно не нравится, что он лежит в его доме. И все шишки полетят на меня, потому что я принес эту проблему в стены его крепости от мира. Я не боюсь, просто разборок точно не избежать. Мне бы хотелось отдыхать, а не устраивать выяснения, так что если он попросит меня уйти, я сделаю это. Может, все они правы и мне действительно лучше уехать — деревень в округе сотни, а я уцепился именно за эту. На кой черт она мне сдалась? Можно вернуться во Флоренцию, купить набор для кемпинга, арендовать машину и хоть каждый день в новой точке на карте или в открытом поле спать.

— Он мой самый проблемный малыш, — ее горло сковывают слезы, я слышу это по интонации. — Самый замечательный. Самый ранимый. Самый добрый. Самый мягкий.

— Он хотел покончить с собой. Это чудовищно.

— Я знаю. Уже не в первый раз.

— В этот раз из-за тебя. Поэтому ты сейчас пойдешь и будешь с ребенком, чтобы он знал о том, что по-прежнему нужен тебе. Он будет злиться, может, даже ненавидеть, но поймет, что тебе не все равно, что тебя беспокоит эта ситуация, что ты не собираешься его оставлять.

— Этот придурок все ещё там.

— Минут через сорок свалит и пойдём. Отдохнем немного и пойдём.

Она всхлипывает, и этот звук в кромешной темноте неприятно отражается у меня внутри. Я бы обнял её, но ведь не позволит. Оттолкнет. Отстранится.

— Жизнь не стоит того, чтобы такой чудесный ребёнок существовал. Жизнь — исчадие ада, но если такой отзывчивый человек будет находиться здесь, он сможет сделать много полезных вещей. Не для себя, а для окружающих.

— Это немного нечестно, — говорю я. — Почему он должен жить ради кого-то, когда ради него — никто?

— Ты же живёшь. Помогаешь, заботишься, оберегаешь. И он сможет. Он вырастет хорошим человеком.

Закрываю глаза, расслабляясь от дождя и звуков, которые он воспроизводит, стуча по разным поверхностям. Сердцебиение замедляется, гул в ушах больше не стоит стеной, виски не пульсируют так, словно вот-вот выпрыгнут из кожи.

Иногда тишина — это настоящий подарок.

Мне снилось море. Буйное. Свирепое. Как пасть акулы, что учуяла кровь. Накрывало с головой, нарочно топило, чтобы я исчез. И у него получалось — я стремительно шёл ко дну, пока резкий гром посреди дождливого неба не заставил меня очнуться, сильно дернувшись. Я вспомнил, что забыл перезвонить маме. Копаюсь по карманам, находя телефон, и включаю дисплей засветив яркостью себе все лицо. На часах почти полночь, а рядом — никого. Куда она делась? Пошла к Феликсу?

Приподнимаюсь, освещая диван, пол, чтобы не врезаться ни во что по дороге. Добираюсь до стены и включаю лампу, потихоньку привыкая к виду комнаты. У дивана валяется открытый чемодан с вещами — видимо, она сначала решила распаковать его, но не смогла справиться с истерикой. Прохожу мимо, резко останавливаясь. Разворачиваюсь на пятках и приседаю, напрягая зрение, чтобы рассмотреть внимательнее. И действительно — среди маек и футболок вижу толстовку из своего мерча. Поддеваю знакомую ткань указательным пальцем и улыбаюсь.

А как же убедительно и проникновенно играла. Я поверил.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Частичка для названия главы:
♬ Halsey - Drive.