изумрудный холм | hs

Уже задыхаюсь от гордости, так что бессмысленно из-за этого плакать.

Девушка более одинока, чем юноша. Никого не интересует, что она делает. От неё ничего не ждут. Люди не слушают, что она говорит - разве если она очень красива.
Вирджинии Вулф «По морю прочь»

Ornella.
♬ Courrier - Between.

Для меня не в новинку днями не выходить из дома, обычно еды хватает дня на три, потом приходится выбираться на улицу, чтобы купить свежие продукты. Я читаю, пишу, рисую, иногда леплю что-то, можно сказать, мой дом превратился в крошечный бункер, из которого я не вылезаю без особой надобности. Мои дни обычно проходят очень спокойно и однообразно, если не учитывать давление, которое я сама себе оказываю своими размышлениями, комплексами и каждодневной меланхолией. Легкость давно исчезла из рациона, заменившись грустью, тоской и вялостью. А теперь, когда приключилась эта история с Гарольдом, в которую я до сих пор слабо верю (может, приснилось?), апатия закутала меня в свою мантию и я вовсе потеряла счет часов. Лежала на том самом диване три дня и безрассудно плакала без остановки. Наверное, это нормальная реакция на долгожданную встречу с любимым человеком. Впрочем, я немыслимо рада, что он уехал, потому что я не могу дышать рядом с ним - это огромная угроза задохнуться, потерять остатки равновесия и провалиться в яму печали, которая окончится прыжком со скалы в море. Я не спасусь и разобью голову о камни. Кто знает, возможно, это не самое худшее завершение моей дырявой жизни.

Зима и весна в этом году выдались холодные, так что у меня и не было потребности надолго выбираться из своего убежища. Однако лето температурными условиями кричало о том, что собирается быть жарки, а это значит — сезон сбора трав можно считать открытым. Что я и сделала, когда немного пришла в себя. Заставила себя переодеться в легкую одежду, чтобы она не сковывала моих движений и отправилась на Армель — бескрайние поля и луга, где можно отыскать редких представителей растительного мира Италии. Я увлекаюсь эфирными маслами, парфюмерией, фитокосметикой и лечебными чаями, лето для меня все равно, что цветок для бабочки — благодать и раздолье, что потом питает мою кожу и тело весь год.

Технологии и философии трав меня научили книги Аззерры — тетушка оставила после себя много энциклопедий о ботанике, так как сама увлекалась флорой. Даже больше, чем людьми. Неудивительно, что она переехала в Монкрифф. Наверное, характером я пошла в неё. Если заниматься сбором растений в сыроватую погоду, трава может испортиться, поменять цвет и, как следствие, стать непригодной к использованию, поэтому приходится изощряться с одеждой, чтобы не сгореть под раскаленными лучами, когда проводишь с ними большую часть дня. В разных травах лекарственные свойства активизируются в разное время суток: лепестки дурмана, например, имеют много алкалоидов в утреннее время, чем в вечернее, а наперстянка наоборот имеет свойство расщеплять гликозиды ночью, поэтому ее листья рекомендуется собирать днем. Цветы срезают в теплое время, полностью распустившиеся, без видимых дефектов. Корни и луковицы собирают в ходе осыпания семян или ранней весной — до того, как созреют побеги, а ягоды, когда они становятся полностью зрелыми. Листья эфиромасличной розы стараются собрать до прихода жарких дней, чтобы ее целительное масло не исчезло — к каждому растению необходимо знать подход.

Дважды в неделю я занимаюсь с местными детишками английским языком. Мы изучаем грамматику, орфографию, потихоньку учимся воспринимать текст глазами и читать. Да и детей здесь не сказать, чтобы много, потому что молодых семей практически нет, десять-пятнадцать пар, в остальном же пенсионеры, к которым на лето приезжают дети и внуки. У меня четверо «учеников»: Паола и Николетта Агилар — светловолосые близняшки, удочеренные священником местной церкви Фернандесом; Летиция Матиас, её мать Верóника торгует фруктами в лавке, мы неплохо ладим и довольно часто общаемся; и Феликс Бланко, его родители отправились в Милан, а он остался с дедушкой в деревне, пока они не обстроятся и не заберут сына к себе.

Я знаю, нельзя выделять кого-то и привязываться к кому-то (я всех их люблю), но Феликс — особенный мальчик с глубокой душой и ранимым восприятием мира. Наверное, я просто вижу отражение себя в нем, поэтому так сильно переживаю за его судьбу. Он старше всех детей в округе, из-за чего ему учиться сложнее остальных, хотя и зреет огромное желание поглощать новые знания. Однажды мы разговорились после занятия у меня дома, и я узнала, что он интересуется астрономией, географией и биологией, только у него нет никаких дополнительных книг, кроме старой энциклопедии, где речь идёт обо всем понемногу. Семья живёт бедно, если судить по меркам современных реалий, дедушка с утра до ночи трудится на ферме, денег практически ни на что не хватает, а тем более на какие-то там книжки. Порывшись в архиве Аззерры, я не нашла ничего из того, что могло мы заинтересовать Феликса, поэтому смело собрала все исторические книги о войне и выменяла на книжном рынке Флоренции несколько словарей, атласов и учебников. Привезла их домой и позволила ему взять их, если он захочет подробнее изучить какую-то тему детально. Сначала он жутко стеснялся и только молча поглядывал на интригующие его воображение обложки во время уроков. Но когда привык к мысли, что они всегда на виду и ждут его возвращения, осмелел и начал оставаться у меня зимними вечерами подольше, чтобы за чашкой чая уединиться в кресле, с округленными глазами вбирая в себя каждое слово. Так мы и подружились — не сразу, но прочно.

Паола и Николетта больше напоминают мне экзотических попугайчиков в тропическом лесу, чем человеческих детенышей. Они всегда одеты в яркие костюмы кислотных оттенков: лимонный, салатовый, цвет фуксии, неоновый синий, оранжево-красный. И всегда щебечут так, что мысль едва ли можно уловить — песни, стихи, цитаты из фильмов, которые им запомнились, все укладывается в маленьких черепушках и воспроизводится с первых секунд их прибытия на занятие. Фернандес бесплоден, его жена погибла в авиакатастрофе и долгие годы он жил один, пока не решился на отчаянный шаг, потому что понял — либо впустит кого-то в свой всегда пустующий дом, либо уедет из этого места навсегда, не в силах пережить утрату. После двух лет поисков судьба ему улыбнулась, и в одном из приютов он заприметил близняшек, которых никто не решался взять к себе. Долго сомневаясь, взвешивая правильность собственного поступка, пришлось пережить много сложностей от социальных служб, что точно не хотели отдавать девочек на попечительство в такую глушь, но благодаря жителям деревни, написавшим петицию о благодушии и доброте мужчины, маленькие пяточки таки ступили на пол его одинокого дома.

Верóнику, маму Летиции, я могу назвать своей подругой, если судить о наших отношениях по законам дружбы. Мы познакомились в первую неделю моего приезда к тетушке и сразу нашли общий язык, потому что она любит говорить, а я умею слушать. Её муж время от времени уезжает в Рим к бывшей жене, от которой у него трое детей. Она не отпускает их через всю страну к отцу, так что ему приходится самостоятельно преодолевать километры, чтобы увидеться на нейтральной территории. Матиас не нравятся его частые отъезды, она жутко ревнует мужчину, но вставать между ним и детьми не решается, потому что не уверена, что выбор падет на неё. Благодаря Верóнике на моем столе всегда есть свежий хлеб и молоко — она прячет их для Летти по утрам до того, как кто-то успеет зайти в магазин, а на обратном пути домой дважды в неделю заносит и мне. Наверное, все дело в жалости, она видит, что я почти никуда не выхожу, и таким образом пытается оказать поддержку, в которой я не нуждаюсь. Меня устраивает моя жизнь. И даже если я вру, говоря это, ей придётся смириться, потому что я сделала свой выбор. Она никогда не приходит просто так, ей всегда нужно что-то от меня, поэтому в её сочувствие я все равно не верю.

Той ночью, когда мы встретились со Стайлсом, Матиас задержалась в пекарне и попросила меня посидеть с Летицией, пока она не уснет. Девочка, обычно сдержанная, в тот вечер все никак не могла успокоиться из-за грозы и постоянно плакала. Я читала ей сказки, приготовила вишневый кисель, включала классическую музыку, но ничто не могло её утешить. Молния, гром, бешеный стук капель по крыше пугал ребёнка, заставляя дрожать и всхлипывать от каждого шороха во дворе. Не могла же я оставить дитя в такой панике. Мне пришлось задержаться и качать девочку на руках до тех пор, пока она не уснула из-за усталости, выплакав все силы из худенького тела. Если бы я знала, что ждёт меня внизу, осталась бы на всю ночь у Верóники, а утром соврала бы, что отключилась вместе с Летти. С другой стороны, Гарри бы тогда пришлось ночевать на улице. Не знаю, все в этой истории слишком… неправильно. Так не должно было случиться. Его вообще не должно быть здесь. Никогда.

В холодное время года я либо приглашаю детей к себе домой, либо мы заранее договариваемся с их родителями, что в определенный день занятие буде назначено у них. А вот когда на улице наступает жара, малышей удержать в душной комнате невозможно, им становится скучно, поэтому весной и летом мы вместо привычных уроков устраиваем пикники на природе. На мягких покрывалах в тени высокого дерева на окраине деревни заниматься куда интереснее, чем в четырех стенах, информация усваивается лучше. Я придумала хороший способ, как использовать с выгодой это нововведение, вызванное погодными условиями, и теперь каждое новое занятие мы изучаем по десять английских слов, обозначающих либо местные растения, либо животных, либо географические указатели, либо климатические особенности. И так действительно легче, потому что мы можем наглядно видеть то, о чем говорим — наименования запоминаются проще и дети могут повторять их снова и снова, достаточно им выйти на улицу. К такому интерактиву вскоре присоединились и взрослые, привыкшие слышать странные звуки и видеть неподдельную увлеченность в глазах своих чад.

На самом деле, людям работающим нет никакого дела до изучения чего-либо — они слишком заняты и слишком устают от физического труда, чтобы к концу дня находить силы сидеть с книжкой и пытаться что-то запомнить, не будучи уверенными, что это им вообще пригодится. Но Сильвия — ветеринарный врач на ферме, и винодел Марио почувствовали в себе желание научиться чему-то новому. Полагаю, это обусловлено их молодым энтузиазмом, который выветривается из пожилых людей с годами. Они приходят ко мне через несколько часов после того, как малыши расходятся, с небывалым запалом поглощая чудаковатые английские идиомы. Втайне я считаю их отличной парой, но никогда бы не посмела признаться в этом, потому что оба начнут смущаться друг друга на занятиях, а мне бы этого не хотелось, ведь их связь только-только настроилась на волны партнера, я не хочу это разрушить. Сильвия недавно призналась мне, что Марио после поздних уроков провожает её до дома, думаю, они и без меня двигаются в правильном направлении.

Несколько раз ко мне заглядывал Хорхе, правда ничего хорошего из наших попыток не вышло. У Павезе не слишком гибкий мозг, что все воспринимает чересчур буквально. Он топорный грубиян, но я не осуждаю его за это, снисходительно претерпевая неуклюжесть и агрессивность, понимая, что в этом нет его вины. Родители воспитывали в нем не уточненного аристократа, а мужчину, который сможет выполнять тяжелую работу, зарабатывая себе на хлеб не мозгами, а руками. И все же мне было чем гордиться — за два года я обучила его простейшим правилам, общим фразам, благодаря которым он точно не потеряется, если попадет в англоговорящее общество.

Если кто-то спросит меня, зачем я вообще пытаюсь смотивировать детей изучать языки, то тут все просто — в их возрасте запомнить что-либо куда проще. Мне хочется вдохновить их податливый мозг на постоянную тягу к новым терминам и познание этого огромного мира, наполненного столькими чудесами. Мне хочется, чтобы их глаза всегда горели любопытством, а не угасали, как у их родителей, что всю жизнь провели в деревне и не выезжали никуда за её пределы. Хочется показать им, сколько удивительного окружает их каждый день и уверить, что ничуть не меньше богатств ждет там, где заканчивается горизонт. Если они будут взрослеть с мыслью, что планета стоит того, чтобы путешествовать по ней и знакомиться с разными культурами, народами и странами, потом уже ничто не сможет удержать их на месте, никто не посмеет встать на пути. Мне бы очень хотелось, чтобы они были счастливы — здесь или там, не так важно.

♬ Maggie Rogers - Back In My Body.

Н

а выходных ко мне пришла заплаканная Верóника в расстроенных чувствах — Родолфо уехал к детям, а её оставил одну, да ещё и накануне важного для их семьи праздника — Летиции вот-вот исполнится семь лет. Правда, он обещал обязательно вернуться вовремя, но Матиас уже не слушала его, потому что «все и так поняла». Я не раз сдерживала закатывание глаз и цоканье языка, пока отпаивала её граппой, и продолжала терпеливо слушать, потому что понимала — если она не выговорится, от женской злости на рабочем месте будет страдать вся деревня. Когда шашка динамита взорвалась, я вытерла салфеткой её слезы и убедительно пообещала, что мы устроим Летти восхитительный праздник у них в саду, где с комфортом смогут находиться и взрослые и дети. Я была убеждена, что Родолфо сдержит свое слово и вернётся домой на день рождения дочери, просто Верóника слегка… преувеличивает. Все не так драматично, никто не умер и никто никого не предал (хотя она уверена, что муж променял её на чужую женщину).

Весь вечер воскресенья я рисовала портрет их семьи с полароидной фотографии, сделанной на моё первое Рождество в Монкрифф: Летти на руках у папы, обнимает одной рукой его шею, а второй сжимает картонную ветряную мельницу, надув щеки и приготовившись выпустить из них воздух. Рядом Верóника со смехом пытается нахлобучить дочери венок из омелы на голову, но ничего не выходит, потому что та поглощена игрушкой. Они никогда не были идеальной семьёй, но в этом запечатленном моменте, вырванном из сотни других, эти люди показались мне счастливыми. Я сменила пейзаж за их спинами с новогодней ёлки на улочку одного из городов амальфитанского побережья, вдалеке которой виднелся кусочек Средиземного моря, подвинула мольберт к окну и оставила картину на какое-то время в одиночестве, чтобы стереть свое присутствие из её создания. Теперь она будет принадлежать не мне, Верóника наверняка повесит её на самом видном месте в своём доме и она станет вызывать либо умиление, либо зависть, либо раздражение. Каждому своё.

Ближе к обеду следующего дня, выспавшись и выполнив все привычные процедуры, я переоделась в удлиненный белый топ, брюки-капри и темно-синие кеды, заплела два колоска, предварительно разделив волосы на две равные части. Обдала плечи парфюмом, созданным на собственной кухне, и шагнула за порог, выходя из дома. Лаванда, бергамот, шалфей — аромат силы и постоянства, он развеивает дымку разочарования и приглушает тоску по тому, что могло бы случиться, но так и не произошло.

Я не ходила по этой дороге всю неделю, потому что не хотела лишний раз вспоминать события, которые слишком сильно хотела забыть. А сегодня мне пришлось идти по знакомому маршруту, потому что я пообещала Летти вместе нарядить их дом к торжеству. Зашла в калитку, поросшую ползучим жасмином, быстро пересекла мощенную мрамором веранду и забежала в дом. В гостиной послышались мужские голоса, и я последовала к ним, все ещё оглядываясь в поисках девочки.

Она запрыгнула мне на руки, как только я показалась в коридоре, откуда расходилось два выхода: один по лестнице на второй этаж, второй — прямиком в гостиную. Придерживаю ладонями тонкие ноги в сандалиях, что обвили мой живот, с удивлением поднимая брови, когда вижу двух незнакомых мне молодых людей. Оба коротко стрижены, оба имеют подтянутое тело, оба держат в руках инструменты.

— Здравствуйте, а вы кто? — хмурюсь, сузив глаза, ведь точно подмечаю, что парни не местные.

— Мама вызвала их, чтобы они фонтан во дворе починили, — скороговоркой сообщает Летиция раньше, чем те успевают рты открыть, чтобы ответить мне. — А я приглядываю за ними.

По моему лицу скользит улыбка, что подхватывают и молодые люди, посмеиваясь серьёзности детского голоса.

— Это правда, ты из нас всех самая самостоятельная, — киваю, между делом пытаясь найти мягкое объяснение для её слов. Мало ли, чего ждать от незнакомых людей. Говорю как бы Летти, но боковым зрением наблюдаю за незнакомцами, чётко проговаривая: — Но теперь я здесь и мы будем приглядывать за домом вместе.

Отпускаю её ноги, позволяя убежать, громыхая по лестнице звучными шагами. Перевожу взгляд на молодых людей, стесненно складывая руки на груди.

— А сколько стоит починка?

— С нами уже расплатились, — спокойно уведомляет один из них, поднимая сумку с инструментами. — Вы только покажите, где фонтан находится, а дальше мы сами разберемся.

Я осторожно кивнула и скомандовала направляться за мной на задний двор, откуда исходил приятный запах роз. Аромат, которым пронизан каждый уголок, дарит умиротворение, отражения гибискуса окрашивают окна алым цветом, давая яркий отблеск на колонны веранды, мандариновые и лимонные деревья украшают сад своей яркостью. Вдоль сетки, что отделяет плантации от участка заднего двора стоят декоративные скамейки и скульптуры в античном стиле. Сад располагается на земле с естественными склонами, благодаря чему создается видимость, будто у него несколько уровней, разделенных невысокими лесенками. Центр занимает неработающий сейчас фонтан, однако когда он функционирует, находиться в саду одно удовольствие — от воды веет прохладой и сидеть в тени дерева можно весь день напролет.

Возвращаюсь в дом, где Летиция уже разложила картон, цветную бумагу, фломастеры, карандаши, краски и альбомы для рисования. Мы придумали наделать гирлянд из разноцветной бумаги и увесить ими коридоры. С этого все и началось, а дальше уже наслаивалось друг на друга: фигурки из картона, буковки, праздничные колпаки, на что только хватало фантазии. Как я уже говорила, детское воображение подвижное и креативное, оно всегда концентрируется на чем-то ярком и красочном. Мы набили несколько прозрачных ваз печеньем и конфетами, развесили во дворе шарики и маленькие лампочки, что светятся разноцветными огоньками внутри, делая вечерний пейзаж магическим и таинственным.

После такого замечательного вечера, настроение у меня приподнялось, и домой я возвращалась с предвкушающим запалом праздника. Верóника восхитительно готовит, а значит, предстоит настоящий пир в честь любимой дочурки. Я завернула на свою улицу, с улыбкой размышляя о том, сколько чудесных снимков можно будет сделать, решительно направилась домой, чтобы поставить камеру на зарядку, и остановилась от непредвиденной преграды в дверях. Из неё топорщились безупречные гиацинты. Опять. Кто так хладнокровно изнывается надо мной всю неделю?

♬ Reamonn - Sometimes.

— Добрый вечер, Орнелла, — непривычно мягко касается моего слуха, как только я дотрагиваюсь до хрупких лепестков.

— Добрый, — сжимаю букет в своих руках, откликаясь поворотом плеча в сторону зовущего.

Ощущаю знакомую щекотку, словно уколы маленькой булавки. Сглатываю удивление, холодея при виде выросшего перед моим домом Гарольда. Он для меня все равно, что раковина для улитки — как только вижу его, сразу хочется куда-то спрятаться, чтобы не смотрел на меня, не заметил трясущихся ладоней и подрагивающих пальцев, не распознал влюбленное восхищение, скрывающееся за радужкой. Вряд ли он понимает, какие чудовищные эмоции я испытываю, сталкиваясь с ним вот так просто посреди улицы, какая опасность расплакаться в любую секунду возвышается надо мной, как сильно мне не хочется, чтобы он наблюдал моё кривоватое лицо, нелепо торчащие в разные стороны волосы и неказистую фигуру. Ни один наряд не прикроет лишние килограммы, проблемную кожу и нерасторопное поведение.

Ему и не нужно это понимать, потому что он всегда выглядит замечательно. В этом нет его вины или заслуги, просто так сложилось, что его душу поместили в приятную глазам оболочку, а он уже пользуется этим, как заблагорассудится. Его волосы смотрятся великолепно, даже когда над ними издевается ветер, а не так, будто череп вот-вот облысеет. Черты лица не вызывают отвращение, даже когда на нем проявляются негативные или шутливые эмоции. Живот всегда подтянут, как и бедра, так что нет нужды переживать о том, что они могут показаться не сексуальными, нелепыми или слишком толстыми. Потому что они не могут. Ему позволено не думать каждую минуту о том, что человек испытывает, находясь рядом с ним, потому что это точно не отторжение. К нему хочется быть ближе, поглощать эту ауру и изучать каждый жест.

— Это ваши цветы? — слабо подаю голос, обескураженная его неожиданным появлением.

— По-моему, они ваши, — улыбаясь, предполагает Стайлс, и перекатывает между зубами жвачку.

Я и не помню, чтобы кто-то так часто улыбался, глядя на меня.

Он стоит на соседней стороне улицы, нас разделяет узкая дорожка, сбегающая вниз с небольшого бугра, где расположены одинаковые по цвету и высоте дома, среди которых и мой. На нем ядовито-салатовая футболка, свободно обтекающая крепкие плечи и руки, черные круглые очки в тонкой оправе, белые хлопковые шорты и массивные кроссовки. Я посмела предположить, что он гулял где-то неподалёку моря, потому что на подошве сохранилась влажная грязь. Из-под воротника пытаются ускользнуть птички, отчаянно бьющиеся о ключицы, вдоль крыльев которых струйкой на грудь стекает серебряная цепочка и скрывается под футболкой.

— Вы не уехали? Я была убеждена, что вы вернулись в Флоренцию.

— Вы думали обо мне? — он озадаченно вглядывается в меня, пока я мрачнею и не знаю, что сказать.

От безысходности готова втянуть голову в плечи и опрометью вбежать в дом, только бы не плавиться под темно-зелеными глазами, что вколачивают меня ударами молота в брусчатку по плечи. Готова сгореть заживо, чтобы избежать любого мимолетного разговора с ним в ближайшие сто лет. Я опустила взгляд, поджимая губы, тихо вздохнула. Неужели никто не поможет мне? Где все люди? Сильвия…? Феликс…? Кто-нибудь. Пожалуйста.

— Мы поладили с Хорхе, — наконец обрушивается после моего долгого молчания. — Он оказался славным малым и предложил пожить у него. Пока не знаю, сколько буду находиться в Монкрифф, но если получится, я бы остался до конца лета. Мне нравятся здешние климатические условия и море поблизости.

Моё сердце сорвалось с обрыва и полетело вниз, больно раздробившись о камни. Три месяца здесь? Каждый день напротив? В ложбинке между грудью сильно кольнуло, я почувствовала в животе дребезжащий звук, понимая, что зреет крушение. Прямо сейчас и прямо здесь. Мне нужно уйти, если я не хочу превратиться в поток кипящей лавы на его глазах. Не могу же я опозориться еще сильнее, боже. Он хочет <i>остаться</i>?

Что ж, тогда придется уехать мне.

Прикидываю в голове остатки своих сбережений. Хватит ли мне их, чтобы снять хотя бы маленькую комнатку? Не уверена. Павезе не согласится отвезти меня бесплатно во Флоренцию — слишком далеко, слишком много бензина он использует, чтобы вот так просто возить туда и обратно тех, кому не сидится на месте.

Я забегала глазами по дороге перед своим домом, хаотично ища выход. Что тогда делать? Я могу взять машину у дедушки Феликса, но кто отвезет её обратно? Могу попробовать добраться на велосипеде, но одно дело ехать налегке, а совсем другое — с чемоданом. Может, лучше поехать в Флоренцию, попробовать там заработать денег, а после вернуться за вещами? Взять с собой, к примеру, пару футболок в пакет и отправиться еще до рассвета? В этом есть логика, только если я не найду деньги в ближайшие три дня, то накопленные сбережения закончатся и я буду вынуждена вернуться.

— Вы сильно заняты сейчас? Может, прогуляемся вдоль утеса? Там уже наверняка не жарко.

Я и забыла о том, что он стоит рядом. Поднимаю сосредоточенный взгляд, все еще мысленно витающий где-то вдоль трассы между Флоренцией и Прато, пытаясь прогнать горьковатый привкус утраты и одиночества, который, казалось, прилип к гортани.

— Простите, я не люблю прогулки.

— Это же недалеко от вашего дома. Вы будете видеть его и чувствовать себя в безопасности.

— Я могу чувствовать себя в безопасности только внутри него, но никак не снаружи.

— В чем вы меня опять подозреваете? — с досадой не выдерживает парень, подбоченившись. — Я уже не незнакомец, вы знаете меня.

Я вжала обе губы в себя, чтобы не улыбнуться, потому что он выглядел, как взволнованная итальянская мамочка, когда расставил свои руки по бокам живота. И на лице отображается такое же тревожное беспокойство.

— Я вижу вас третий раз в своей жизни. Я не имею понятия, какую еду вы предпочитаете, за какой вид спорта болеете. Не знаю, есть ли у вас домашние животные и любите ли вы их вообще. Понятия не имею, как зовут ваших родителей, и есть ли они у вас. Мы перекинулись парой фраз разве что о повседневных вещах, но не обсуждали искусство и какие-то важные темы, которые могли бы помочь раскрыть характер лучше. Я не знаю ничего о вас и вашей жизни, вы для меня прохожий с улицы, — едва ли не задыхаюсь в припадке, выдав тираду на издыхании. Набираюсь сил и поднимаю на него глаза, почти шепотом подытоживая: — Как же я могу вам доверять?

Я надеялась, моя твердость даст ему отпор, а неприязнь будет слышаться в интонации каждого слова. Мне не хотелось его обижать или доставлять неудобства, но я вынуждена была это сделать, чтобы он принял меня за хамку и обходил впредь стороной. К глазам подбираются слезы, потому что, черт, я не хотела так открыто грубить.

— Мою маму зовут Энн, а отца Дес. Ещё был отчим, Робин, два года назад он умер от рака. Родную сестру зовут Джемма, а сводного брата Майк — сын Роба, мы в хороших отношениях. Из еды я предпочитаю все, что касается здорового питания, но и фаст-фуд иногда мелькает в рационе. Насчёт спорта сложно сказать, мне нравится футбол, но с удовольствием могу сходить и на баскетбольный матч. Домашних животных нет из-за того, что я часто перемещаюсь из города в город, однако мне бы хотелось завести кого-нибудь, чтобы дома кто-то ждал. Теперь у вас есть база, можете пользоваться ею каждый раз, когда увидите во мне опасность.

Я не вижу в тебе опасность и никогда не видела. Я просто не могу с тобой находиться на расстоянии ближе, чем сотни километров, потому что сразу ощущаю себя самым ущербным существом на планете. И факт, что ты сейчас видишь всю меня целиком, доставляет не «приятное томление», а распространяет яд ненависти по моему организму.

— Слушайте, я не собираюсь мозолить вам глаза и надоедать все лето. Я только хотел попросить прощения за то, что пришлось терпеть неудобства из-за моей недальновидности. Мне неприятно начинать пребывание здесь с негативных эмоций и вызывать в ком-то раздражение. Вы одна из немногих, кто хорошо владеет языком и понимаете, о чем я говорю. Теперь мы живём рядом, нам придётся часто пересекаться. Давайте будем образцовыми соседями и перейдём на «ты»?

Я проглотила язык вместе со способностью говорить. Кусаю щеку изнутри и застываю без движения. Это настоящее чудо, что мне удается промолчать. Под кожей бьётся миллион сердец, кажется, даже в ушах и горле их стук ощущаю. Не могу нормально смотреть, картинка размывается перед глазами, весь окружающий мир кажется нарисованным гуашью. Что он делает? Зачем это? Я и без того гадко себя чувствую, а теперь даже не знаю, как мне с этим справиться. У меня нет ходов к отступлению, я даже не могу развернуться и войти в свой дом, потому что вижу, как он пересекает улицу и движется прямо на меня.

Ладно, спокойно. Я… я преодолею это.

— Ты оставляешь цветы под дверью? — защищаюсь раньше, чем он пробует напасть, сжимаю букет вспотевшими ладошками.

— Я.

Он что, пуленепробиваемый?

Подобрался так близко, что я могу рассмотреть поры на его лице. Но делать этого не буду, мне достаточно фотографий и роликов из интернета, которые я разглядываю до микрочастиц.

— Мои кеды были сухие, когда я проснулся. Рубашка выглажена, а пятна на джинсах исчезли, как будто их кто-то тщательно оттер.

Широко раскрываю ресницы, выкатывая наружу ошарашенные глаза. Я все утро бегала на цыпочках, чтобы не разбудить Гарольда, но в итоге он все равно знает, что я носилась с его одеждой, как ненормальный со справкой. И он говорит мне это прямо в лицо, а я даже возразить ничего не могу. Какой ещё позор мне предстоит перед ним пережить?

— Мне нужно хоть как-то отблагодарить за доброту в мой адрес. Никакого тайного подтекста.

— Спасибо, — хриплю, потому что в горле першит и дерет, как будто у меня простуда. — Надеюсь, теперь твоя совесть чиста и больше нет потребности в таких жестах.

— Только ты решаешь или мне тоже позволительно?

— Оглянись, Гарри. Решение и так очевидно, — отважно обороняюсь, превозмогая себя, хоть и вижу в его глазах обеспокоенность.

Делаю шаг назад, разворачиваясь к парню спиной. Ключом открываю дверь и захожу в свой дом, негромко захлопывая за собой, оставляю цветы на комоде.

Закрываю лицо ладонями, чувствуя себя ничтожеством. Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу себя. Не могу это выносить, хочу навсегда вылезть из собственной кожи. Меня тошнит от себя самой, от каждого миллиметра тела. Мне надоело быть на мели, не хватает денег на вещи, которые мне необходимы. Вот-вот рехнусь, я уже не справляюсь с собой. Все сложнее и сложнее держать себя в руках и стараться быть вежливой. Не знаю, куда делось моё спокойствие, но всё чаще во мне зреет желание громко заорать. Не мило крикнуть, чтобы все подумали «какая трогательная реакция», а неподдельно зарычать со всей ярости и гнева, чтобы небо содрогнулось.

Никто не слышит мой крик. Никому нет дела до жжения, бегущего по моим венам. Никому даже не хочется позвонить мне просто так. Никто никогда не придет без повода. Я, блять, заебалась ощущать себя растоптанной, несоответствующей, сомневающейся, переполненной ненавистью к себе. Это такая изнурительная игра на выживание. И после каждого провала плита придавливает сверху так сильно, что не вздохнуть и не опомниться. Я бы развела огонь, подожгла всё здесь и смотрела, как оно сгорает к чертям. Как долго мои кости смогут гнуться, прежде чем сдадутся и хрустнут?

Честное слово, в эту секунду я готова встать на стол, затянуть на шее петлю и повиснуть на люстре. И это не речевой оборот.

♬ Three Days Grace - Right Left Wrong.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Частичка для названия главы:
♬ Halsey - Castle.