52
Где-то в этом огромном городе, где утро раскрашивало небо в серо-розовые тона, а люди спешили по своим делам, не подозревая о чужих трагедиях, стоял он. Лео Варгас. Мужчина, который всего неделю назад улыбался коллегам, шутил в курилке и строил планы на будущее. А сейчас он стоял по ту сторону улицы, напротив больницы Сан-Жоан-де-Деу, и смотрел, как жизнь других людей рушится и собирается заново.
Капюшон толстовки был натянут глубоко, почти до самых глаз. Руки дрожали, хотя утро было тёплым. Он видел, как к больничному крыльцу подлетела машина, как из неё выскочили двое — Педри в идеальном смокинге, надетом явно не для больницы, и Алисия в вечернем платье, развевающемся на ветру. Они вбежали внутрь, даже не закрыв дверцу машины.
Лео смотрел на это и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел.
Это я сделал. Я.
Он хотел подойти. Хотел перебежать дорогу, влететь в больницу, упасть на колени перед ними и закричать: «Простите! Я не хотел! Он заставил!». Но ноги не слушались. Они приросли к асфальту, будто пустили корни. И Лео стоял, смотрел, как захлопываются двери за людьми, чью жизнь он только что разбил вдребезги.
А потом он ушёл. Просто развернулся и пошёл, не разбирая дороги, натыкаясь на прохожих, не слыша их возмущённых возгласов. Он шёл в никуда. Подальше от этого места, от этих людей, от самого себя.
***
Ночь опустилась на Барселону тяжёлым, липким одеялом. Лео сидел в темноте своей тайной квартиры — маленькой студии на окраине, которую снял полгода назад, когда понял, что Диего не отпустит. Запасной аэродром. Место, где можно спрятаться, если всё пойдёт не так.
Всё пошло не так. Всё пошло хуже некуда.
Свет он не включал. Сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на телефон, лежащий на подоконнике. Экран загорался каждые несколько минут — Диего. Диего. Диего. Десятки пропущенных. Он не отвечал. Не мог. Голос застрял где-то в горле комком ледяной проволоки.
В руке он вертел маленький сине-гранатовый браслет. Тот самый, который Алисия раздавала команде перед тем легендарным матчем. Лео тогда тоже получил такой — как сотрудник клуба, как часть семьи. Он взял его с улыбкой, надел на запястье и даже подумал: «Какая же она светлая, эта Алисия».
А потом Диего позвонил и сказал: «Пора».
Браслет тускло блестел в темноте. Лео смотрел на него и видел другое — маленькое личико Матео, его большие глаза, его улыбку, когда он брал конфету.
Лео закрыл глаза. Слёзы текли по щекам, но он не вытирал их. В темноте это было неважно.
Потом он встал, подошёл к столу, включил маленькую настольную лампу. Жёлтый круг света выхватил из темноты лист бумаги, ручку, браслет, телефон. Лео сел, взял ручку и начал писать.
Рука дрожала так сильно, что буквы прыгали, наезжали друг на друга, строчки ползли вниз. Но он писал. Выплёскивал на бумагу всё, что копилось месяцами. Как Диего нашёл его, прижал к стенке старыми долгами, как пообещал помочь с маминой операцией. Как он, трус, согласился. Как влез в систему, украл данные, подделал переписку. Как шпионил за Алисией, вынюхивал, выспрашивал. Как сегодня... сегодня...
Ручка остановилась. Лео смотрел на последнюю фразу и не мог её дописать. Буквы расплывались от слёз, падающих на бумагу.
Он дописал. Отложил ручку. Посмотрел на три исписанных листа — своё признание, свою исповедь, свой приговор.
Потом взял телефон, включил камеру и нажал «запись».
— Меня зовут Лео Варгас, — начал он, глядя прямо в объектив. Голос был хриплым, но твёрдым. — Я хочу рассказать правду. Всю. Без утайки. О том, как Диего Моралес шантажировал меня, заставляя уничтожить Алисию Флик. О том, как я подделал документы, слил переписку, разрушил её репутацию. И о том, что я сделал сегодня...
Он говорил пять минут. Пять минут чистого, обнажённого ужаса, выплёскивающегося в камеру. Когда видео закончилось, Лео перекинул его на флешку, вытащил из телефона карту памяти и разломал её пополам. Флешка легла в конверт вместе с письмом.
Он сидел в тишине до самого рассвета, глядя, как за окном темнота медленно отступает, уступая место серому, тяжёлому утру.
***
Рассвет над Барселоной был холодным и ветреным. Лео стоял на крыше высотного здания в районе Сантс, держась за перила, и смотрел вниз. Там, в двадцати этажах под ним, просыпался город. Машины казались игрушечными, люди — муравьями, суетящимися в своём маленьком мире.
Ветер трепал волосы, рвал рубашку, забирался под кожу ледяными пальцами. Лео замёрз, но не чувствовал холода. Внутри было пусто. Только эхо чужих голосов, только картинки, прокручивающиеся в голове снова и снова.
Он думал о том дне, когда впервые увидел Алисию. Та вечеринка у Гави — шумная, яркая, полная смеха.Она была такой тёплой, такой открытой. Протянула руку: «Алисия.» И улыбнулась так, что у него сердце ёкнуло.
Если бы он знал тогда, чем это кончится.
Он думал о Диего. О том, как тот появился в его жизни — будто чёрт из табакерки. Старый знакомый, который знал о нём всё. О долгах, о больной матери, о страхе. «Ты мне должен, Лео, — сказал он тогда. — Ты теперь мой. Сделаешь, что скажу, и я сотру твои долги. А маме твоей помогут лучшие врачи. Откажешься — и ты даже не представляешь, что с тобой будет».
И он, трус, согласился. Потому что боялся. Потому что мама болела. Потому что выхода не было.
Или он просто убеждал себя, что выхода нет.
Лео думал о Матео. О маленьком мальчике, который смотрел на него своими огромными глазами в коридоре «Сьютат Эспортив» несколько недель назад. Алисия тогда отвлеклась, и Матео подошёл к нему. И улыбнулся. Так доверчиво, так открыто.
А через неделю этот же мальчик взял из его рук конфету.
Лео закрыл глаза. Ветер дул в лицо, срывая слёзы, унося их в пустоту.
Я не могу жить с этим. Не могу.
Шаги за спиной заставили его вздрогнуть. Он обернулся.
На крышу выходил Пау. Запыхавшийся, бледный, с красными от недосыпа глазами. Он остановился в нескольких метрах, тяжело дыша.
— Лео, — голос его был хриплым. — Не делай этого.
Лео смотрел на него и не удивлялся. Он сам позвал его. Написал сообщение час назад: «Приходи. Один. Я на крыше. Я всё расскажу». И Пау пришёл. Верный Пау, который никого не бросает.
— Ты опоздал, Пау, — ответил Лео, не оборачиваясь. — Я уже сделал. Всё, что мог.
— Матео жив, — выпалил Пау, и в его голосе звенело отчаяние. — Ты слышишь? Он жив. Врачи сказали, будет жить. Ты не убил его.
Лео вздрогнул. Медленно повернул голову, и в его глазах мелькнуло что-то — надежда, смешанная с неверием.
— Жив?
— Жив. — Пау сделал осторожный шаг вперёд. — Ты не чудовище, Лео. Ты просто запутался. Диего тебя сломал. Но это не значит, что ты должен...
— Не чудовище? — Лео горько усмехнулся, и в этой усмешке было столько боли, что Пау замер. — Я хотел убить ребёнка. Ребёнка, Пау. Мальчика, который смотрел на меня так по-доброму, так по-детски. Я взял его за руку, улыбнулся ему и дал смерть. Если это не чудовище — то кто?
Он отвернулся, снова глядя в пустоту внизу.
— Я всё записал. Всю правду. Как Диего меня шантажировал. Как я влез в компьютер Алисии. Как слил отчёты. Как... как это сделал сегодня.
Он протянул руку назад, не глядя. В ней был конверт, толстый, плотный.
— Здесь всё. И флешка. И явки Диего. И моё признание. Забери. Отдай полиции. Алисии. Кому хочешь.
Пау не взял конверт. Он сделал ещё шаг.
— Лео, послушай...
— Нет. — Лео повернулся, и в его глазах была такая бездна тоски, что у Пау перехватило дыхание. — Это ты послушай. Я не смогу жить с этим. Понимаешь? Я буду просыпаться каждую ночь и видеть его лицо. Каждый день, каждый час, каждую секунду. Я не хочу так. Я не заслуживаю так.
— Алисия простит тебя. Она...
— Алисия — психолог. — Лео горько усмехнулся. — Она попытается понять. Но простить? Простить убийцу своего сына? — Он покачал головой. — Не надо врать ни мне, ни себе. Я перешёл черту, Пау. Обратной дороги нет.
Пау молчал. Потому что в глубине души понимал: Лео прав. Есть вещи, которые нельзя простить. Есть черта, за которой нет возврата.
— Передай ей... — голос Лео дрогнул. — Передай, что я прошу прощения. Хотя знаю, что не заслуживаю. И передай Матео... — он сглотнул, слёзы текли по лицу, ветер сдувал их. — Передай ему, что дядя Лео был дураком. И что пусть он... пусть он растёт счастливым. Ладно?
— Лео, не надо. Мы что-нибудь придумаем. Мы...
Лео улыбнулся. Слабо, печально, почти с облегчением.
— Иди, Пау. Отойди подальше. Не смотри.
Он разжал пальцы, отпуская перила. Повернулся лицом к городу, к рассвету, к пустоте.
— Лео, нет! — закричал Пау, бросаясь вперёд.
Но поздно.
Лео сделал шаг в воздух.
Одно мгновение тишины. Одно мгновение, когда время остановилось, когда ветер замер, когда мир затаил дыхание.
А потом его не стало.
Пау замер на краю крыши, глядя вниз, туда, где только что стоял человек. Тело Лео уже скрылось из виду, растворилось в сером утреннем воздухе, в шуме просыпающегося города, в равнодушии бетона и стекла.
Он стоял, не в силах пошевелиться. В ушах звенела тишина. Где-то далеко внизу закричали люди, завыла сирена. Но Пау не слышал.
Он смотрел на пустоту перед собой, на перила, за которые так недавно держались человеческие руки. Потом медленно опустил глаза вниз.
Конверт валялся на бетонном полу крыши. Толстый, плотный. Рядом блестела флешка — маленький кусочек пластика, в котором была вся правда.
Пау упал на колени. Руки тряслись, когда он подбирал конверт и флешку, прижимал их к груди, будто это могло спасти того, кто уже не нуждался в спасении.
— Зачем? — прошептал он в пустоту. — Зачем ты это сделал?
Ответа не было. Только ветер выл над крышей, только город внизу жил своей жизнью, не зная, что только что один человек ушёл из неё навсегда, унося с собой свою боль, свою вину, своё отчаяние.
Пау сидел на коленях посреди крыши, сжимая в руках последнюю волю мёртвого, и плакал. Плакал по Лео, по Матео, по Алисии, по всем, кого сломал этот безумный мир.
А рассвет всё разгорался.
Жизнь продолжалась. Даже когда кому-то казалось, что она кончена.