51
Алисия
Ночь тянулась бесконечно. Где-то далеко за больничными окнами занимался рассвет, но здесь, в стерильно-белом коридоре, время словно застыло. Я сидела на том же пластиковом стуле, прижимая к груди чашку с остывшим кофе, и смотрела на дверь палаты, куда перевели Матео несколько часов назад.
Люди вокруг меня сменялись, как в калейдоскопе. Кто-то уходил, кто-то возвращался, кто-то приносил еду, которую никто не ел. Я видела их усталые лица, тёмные круги под глазами, слышала, как они пытались говорить тихо, чтобы не мешать. И в какой-то момент поняла: хватит.
— Вам всем надо домой, — сказала я, поднимаясь.
Ферран, сидевший напротив, вскинул голову.
— Али, мы не оставим тебя...
— Оставите, — перебила я твёрдо. — Вы устали. Вы все устали. Идите домой, поспите, примите душ. Если понадобитесь, я позвоню.
— Али...
— Ферран, — я взяла его за руку. — Спасибо тебе. Вам всем спасибо. Но сейчас мне нужно, чтобы вы отдохнули. Пожалуйста.
Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул. Гави, который уже клевал носом, сидя на стуле рядом, поднялся, пошатываясь.
— Ты позвонишь, если что? — спросил он.
— Обещаю.
Они ушли — Ферран, Гави, Рафинья , остальные. Софи поцеловала меня в щёку и сказала, что вернётся утром с одеждой. Отец держался дольше всех, стоял у окна, смотрел на светлеющее небо.
— Папа, — позвала я тихо.
Он обернулся. Его лицо было серым от усталости, глаза покраснели.
— Я не могу уехать, — сказал он. — Я не оставлю тебя.
— Ты не оставляешь, — я подошла к нему, взяла за руки. — Ты едешь домой, отдыхаешь и возвращаешься. Мне нужен сильный отец, а не развалина. Пожалуйста.
Он смотрел на меня долго, потом кивнул, прижал к себе и поцеловал в макушку.
— Я люблю тебя, дочка.
— Я знаю, пап. Я тоже тебя люблю.
Он ушёл. Остались только мы трое — я, Педри и Пау. Пау сидел в углу, поджав ноги, и смотрел в одну точку. Я подошла к нему.
— Пау, тебе тоже надо...
— Нет, — отрезал он. — Я никуда не пойду. Я буду здесь. С тобой.
Я хотела спорить, но увидела его глаза — упрямые, твёрдые, полные той самой любви, которая была сильнее усталости. И сдалась.
— Ладно. Спасибо.
Он кивнул и остался.
Утро пришло серое, холодное. Я задремала на плече у Педри, но спала чутко, просыпаясь от каждого шороха. В девять утра в коридоре появились Софи и Берта. Они принесли пакеты с одеждой — для меня, для Педри, для Пау. Простые джинсы, футболки, толстовки. Берта обняла меня молча, Софи протянула горячий кофе.
— Мы будем здесь, — сказала Берта. — Если что — зови.
Я переоделась в женском туалете, смыла с лица остатки вчерашнего макияжа, который размазался от слёз, и посмотрела на себя в зеркало. На меня смотрела бледная, измученная женщина с красными глазами и опухшими губами. Но в её глазах горел огонь. Огонь надежды.
Когда я вернулась в коридор, ко мне подошла медсестра.
— Сеньора Флик? Вы можете зайти к сыну. Только ненадолго.
Сердце пропустило удар. Я посмотрела на Педри — он уже стоял рядом, бледный, напряжённый.
— Можно вдвоём? — спросил он.
— Да, проходите.
Дверь в палату открылась, и мы вошли.
Маленькая палата была залита утренним светом. Белые стены, белое постельное бельё, капельницы, пищащие мониторы. И посередине всего этого — кроватка. Маленькая, с высокими бортиками, чтобы он не упал.
Он лежал там. Мой мальчик.
Я замерла на пороге, боясь дышать. Боясь подойти. Боясь, что если я приближусь, видение исчезнет, и я снова окажусь в том аду, где красная лампа горела не мигая.
Педри взял меня за руку. Сжал. И мы пошли вместе.
Матео был такой маленький в этой большой кроватке. Он лежал на спине, раскинув ручки, и на каждой из них была капельница — иглы, закреплённые пластырем, тонкие трубочки, уходящие к аппаратам. Его лицо было бледным, почти прозрачным, губы — сухими и потрескавшимися. Глаза закрыты, ресницы темнеют на бледной коже. На груди — датчики, провода, от которых к монитору бежала зелёная линия пульса.
Ровная линия. Живая. Он дышал.
Я опустилась на колени рядом с кроваткой, не в силах стоять. Руки сами потянулись к нему, но я боялась коснуться — вдруг сделаю больно, вдруг помешаю аппаратам, вдруг...
— Можно гладить? — спросила я у медсестры, которая тихо вошла следом.
— Можно, — ответила она шёпотом. — Осторожно. Он в медикаментозном сне, но может чувствовать ваше присутствие.
Я протянула руку и кончиками пальцев коснулась его щеки. Тёплая. Живая. Моя.
Слёзы хлынули мгновенно, застилая глаза. Я гладила его по щеке, по лбу, по тёмным волосикам, таким мягким, таким знакомым, и шептала:
— Матео... сыночек... мама здесь. Мама рядом. Ты слышишь меня?
Он не шевелился. Веки не дрогнули, пальчики не сжались. Но монитор пищал ровно, зелёная линия бежала не сбиваясь.
Педри опустился рядом со мной на колени. Его рука легла поверх моей, и мы вместе касались нашего мальчика.
— Привет, чемпион, — голос Педри сорвался, но он продолжил. — Ты так напугал нас, мелкий. Но ты справился. Ты всегда справляешься. Потому что ты сильный. Как мама.
Я всхлипнула, уткнувшись лбом в край кроватки.
— Мы здесь, — шептала я. — Мы никуда не уйдём. Ты только открой глазки, когда сможешь. Мы будем ждать. Сколько нужно, будем ждать.
Педри гладил его по ручке, осторожно обводя пальцем место, где пластырь держал капельницу.
— Знаешь, Тео, — говорил он тихо, — когда ты проснёшься, мы купим тебе всё, что захочешь. Хочешь динозавра? Купим. Хочешь сто машинок? Купим. Хочешь, научу тебя забивать голы? Научу. Только просыпайся, малыш. Пожалуйста.
Я подняла голову и посмотрела на его лицо. Спокойное, безмятежное, будто он просто спал. Как дома, в своей кроватке, когда я заходила проверить его перед сном и поправляла одеяло.
— Помнишь, — прошептала я, — как ты просил покататься на плечах у папы? И как визжал от восторга? Папа снова тебя покатает, обещаю. Мы пойдём в парк, будем кормить уток, ты будешь бегать за голубями и смеяться... Только просыпайся, солнышко. Пожалуйста, просыпайся.
Мои слёзы капали на простыню, оставляя тёмные пятна. Я не вытирала их. Пусть.
Мы сидели так, наверное, вечность. Говорили с ним, вспоминали смешные моменты, обещали всё на свете. Медсестра заходила, проверяла аппараты, выходила. Софи и Берта, наверное, ждали в коридоре. Пау, наверное, молился.
А мы говорили. Потому что верили, что он слышит. Потому что надежда — это всё, что у нас оставалось.
И вдруг.
Сначала я подумала, что мне показалось. Но Педри рядом замер, перестав дышать. Я подняла глаза.
Матео шевельнулся. Совсем чуть-чуть — пальчик на руке дрогнул, ресницы затрепетали.
— Матео? — выдохнула я.
Он открыл глаза.
Сначала мутные, непонимающие, они несколько секунд блуждали по потолку. Пототом нашли меня.
— Ма... ма? — голос был хриплым, слабым, едва слышным.
Я зажала рот рукой, чтобы не зарыдать в голос. Педри схватил мою свободную руку и сжал так, что хрустнули кости.
— Я здесь, малыш, — прошептала я, наклоняясь к нему. — Я здесь. Мы оба здесь.
Он смотрел на меня, и в его глазах постепенно появлялось узнавание. А потом его губы дрогнули в слабой, едва заметной улыбке.
— Мама... — повторил он и снова закрыл глаза.
Но теперь это был просто сон. Спокойный, исцеляющий сон. Я видела это по мониторам, по ровному дыханию, по расслабленному лицу.
Педри обнял меня, прижал к себе, и мы сидели так, оба плачущие, оба счастливые, оба бесконечно благодарные.
— Он очнулся, — шептал Педри мне в волосы. — Он очнулся, Али. Он узнал тебя.
— Я знаю, — всхлипывала я. — Я знаю.
Мы просидели у его кроватки ещё долго. Говорили, молчали, гладили. А когда вышли в коридор, нас встретили заплаканные, но улыбающиеся лица Софи и Берты. Пау вскочил со стула и бросился ко мне.
— Он?.. — спросил он, боясь договорить.
— Он очнулся, — ответила я, и мои губы растянулись в улыбке.
Пау обнял меня, и я чувствовала, как дрожит его тело.
— Я знал, — шептал он. — Я знал, что он справится.