50
Педри
Шампанское искрилось в бокалах, смех звенел под хрустальными люстрами, а я стоял в кругу своих — Ферран, Гави, Пау, Рафинья — и чувствовал себя абсолютно счастливым. Алисия стояла рядом, её рука покоилась на моём локте, и она улыбалась той самой улыбкой, ради которой я готов был свернуть горы. Красное платье, распущенные волосы, блеск в глазах — она была прекрасна.
— ...а он говорит: «Я не буду это есть, это зелёное!» — рассказывал Гави какую-то историю про своего племянника, и все смеялись.
— Педри, а вы надолго сегодня? — спросила Берта, поправляя идеально сидящее вечернее платье.
— Пока не прогонят, — усмехнулся я, прижимая к себе Алисию.
Она рассмеялась, и этот звук был для меня лучшей музыкой.
А потом зазвонил её телефон.
Она достала его из клатча, взглянула на экран.
— Карла, — сказала она с лёгким удивлением. — Странно, она обычно не звонит, если...
Она не договорила. Нажала на зелёную кнопку, поднесла трубку к уху.
— Да, Карла? Что случилось?
И тут я увидел, как меняется её лицо.
Это было как в замедленной съёмке. Сначала удивление. Потом непонимание. Потом — ужас. Настоящий, животный ужас, который невозможно сыграть. Её глаза расширились, зрачки, кажется, заполнили всю радужку. Губы задрожали, и бокал с шампанским выпал из ослабевших пальцев, разбиваясь о мраморный пол со звоном, который прозвучал как выстрел.
— Что? — выдохнула она. — Что значит без сознания? Карла... Карла, что случилось?
Вокруг нас всё замерло. Люди оборачивались, но я не видел никого. Я видел только её — как она сгибается, будто от удара под дых, как хватается рукой за горло, как пытается дышать.
— Орехи? — голос Алисии сорвался на визг. — Какие орехи? Откуда?! Карла, где скорая?! Скорая уже едет?!
Она слушала ответ, и её лицо становилось всё белее. Я никогда не видел, чтобы человеческая кожа могла быть настолько белой. Губы её тряслись, по щекам потекли слёзы, но она не всхлипывала — она застыла, будто превратилась в ледяную статую.
— Мы едем, — сказала она вдруг твёрдо, хотя голос дрожал. — Мы едем сейчас. Держись там. Пожалуйста... пожалуйста...
Она нажала отбой и посмотрела на меня. В её глазах была бездна.
— Матео, — выдохнула она. — Он... он съел что-то с орехами. Он без сознания. Скорая едет, но... Педри... Педри, наш мальчик...
Она не договорила. Её ноги подкосились, и если бы я не подхватил её, она упала бы прямо там, на осколки бокала.
— Я держу, — прошептал я, хотя сам едва стоял. — Я держу тебя. Мы едем. Сейчас.
Кто-то из наших — кажется, Пау — спросил, что случилось. Ферран побледнел, Гави замер с открытым ртом. Но я уже ничего не видел. Я тащил Алисию к выходу, почти нёс её, потому что её ноги отказывались идти.
— Матео... Матео... — повторяла она как заведённая. — Только не он... только не мой мальчик...
Мы почти добежали до дверей, когда передо мной возникла преграда. Какой-то мужчина в идеально сидящем смокинге, с бейджиком организатора на лацкане. Он выглядел встревоженным, но твёрдым.
— Сеньор Гонсалес, сеньора Флик, вы не можете уйти сейчас! — сказал он, раскинув руки. — Сейчас будет выступление президента федерации, ваше присутствие очень важно...
Я не слышал его. Я видел только его губы, шевелящиеся, произносящие какие-то бессмысленные слова. Рядом со мной Алисия зарыдала в голос — громко, страшно, навзрыд.
— Уберитесь с дороги, — сказал я тихо.
— Сеньор, поймите, это вопрос престижа...
Дальше я не контролировал себя. Моя рука сама схватила его за воротник, притянула к себе так, что его лицо оказалось в сантиметре от моего. Я смотрел в его испуганные глаза и цедил сквозь зубы:
— Мой сын сейчас умирает в больнице. Мой сын. И ты, со своим престижем, встаёшь у меня на пути. Ещё одно слово — и я лично прослежу, чтобы твоё лицо стало украшением этого мраморного пола. Ты понял меня?
Он не ответил. Только моргнул.
Я оттолкнул его — он отлетел к стене, чуть не упав. Схватил Алисию за руку и выбежал на улицу.
Холодный ночной воздух ударил в лицо, но мне было всё равно. Мы добежали до машины, я открыл дверцу, помог ей сесть, сам прыгнул за руль.
— Больница, — выдохнула она сквозь слёзы. — Та, куда скорая повезёт... Сан-Жоан-де-Деу... это ближайшая детская...
Я выжал педаль в пол.
Город проносился мимо разноцветными огнями, но я не видел ничего. Только дорогу. Только светофоры, которые надо проехать.
— Он дышит? — спросила Алисия, не переставая плакать. — Карла сказала, он дышит? Я не помню... Педри, он дышит?
— Она сказала, скорая уже там, — ответил я, сам не зная, правду говорю или пытаюсь её успокоить. — Врачи помогут. Они помогут.
— У него аллергия, — всхлипывала она. — Сильная. Я всегда носила с собой шприц, всегда... А сегодня оставила дома... Думала, Карла знает, что нельзя... думала, она не даст...
— Это не её вина, — сказал я. — Это... кто-то дал ему.Наверное.
Мы оба замолчали, потому что оба поняли. Орехи. Конфета. Незнакомец в капюшоне, который подошёл к ребёнку на прогулке. Карла рассказала Алисии в двух словах, пока та ещё могла слушать.
Диего. Это Диего.
Я вдавил педаль ещё сильнее, игнорируя красный свет.
Позади завыли сирены — я увидел в зеркале заднего вида машины наших ребят.
Но мне было плевать. Мне было плевать на всё, кроме того маленького мальчика, который лежал сейчас на больничной каталке и боролся за жизнь.
— Пожалуйста, — шептала Алисия рядом. — Пожалуйста, Господи, если ты есть... только не забирай его. Забери меня, забери что угодно, только не его...
Я никогда не был особенно религиозен. Но в тот момент я тоже молился. Всем богам, всем силам, всему миру — только пусть он выживет. Пусть наш мальчик выживет.
Больница выросла перед нами внезапно — белое здание с красным крестом, ярко освещённые окна приёмного покоя. Я затормозил прямо у входа, бросил машину, даже не заглушив двигатель. Мы выскочили и побежали.
Внутри было светло и стерильно. Пахло лекарствами и страхом. За стеклянной перегородкой сидела Карла — вся в слезах, с трясущимися руками. Увидев нас, она вскочила и бросилась навстречу.
— Простите... простите меня... — зарыдала она. — Я отвернулась на секунду, только на секунду... А он уже... он дал ему конфету... Я не видела лица, только капюшон... Простите...
— Где он? — перебил я, схватив её за плечи. — Где Матео?
— В реанимации, — всхлипнула она. — Врачи сказали... анафилактический шок... они делают всё возможное...
Алисия застонала — глухой, страшный звук, похожий на вой раненого зверя. Она осела бы на пол, если бы подбежавший Пау не подхватил её.
— Али, Али, сядь, — говорил он, усаживая её на стул. — Дыши. Надо дышать.
Я стоял посреди приёмного покоя и смотрел на закрытые двери реанимации. Красная лампа над ними горела не мигая.
— Сколько? — спросил я у Карлы. — Сколько он уже там?
— Двадцать минут, — прошептала она. — Двадцать минут, как привезли.
Двадцать минут. Целая вечность. Половина жизни.
Подъехали остальные. Ферран, Гави, Рафинья — они влетели в приёмный покой, запыхавшиеся, бледные.
— Что? — выдохнул Ферран. — Что с ним?
Я не мог говорить. Просто мотнул головой в сторону реанимации.
Алисия сидела на стуле, сжавшись в комок, и раскачивалась вперёд-назад. Пау держал её за руку и что-то тихо говорил — может, молился, может, просто успокаивал.
Я подошёл к ней, опустился на корточки, взял её лицо в ладони.
— Он сильный, — сказал я твёрдо. — Наш мальчик сильный. Он справится.
— Он такой маленький, — прошептала она, глядя на меня пустыми глазами. — Он такой маленький, Педри...
Я прижал её к себе, и мы замерли так, слушая, как за закрытыми дверями врачи борются за жизнь нашего сына.
Время остановилось. Минуты тянулись как часы. Кто-то принёс воды, кто-то пытался говорить, но слова были пустыми. Мы просто ждали.
И молились.
Я молился так, как не молился никогда в жизни.
Красная лампа над дверями горела не мигая.
И мы ждали.
***
Алисия
Я не знаю, сколько прошло времени. Минуты смешались в одно тягучее, вязкое месиво, где нет ни начала, ни конца. Я сидела на пластиковом стуле в больничном коридоре, впившись ногтями в собственные ладони, и смотрела на красную лампу над дверью реанимации. Она горела не мигая, и каждый раз, когда я моргала, мне казалось, что она становится ярче. Краснее. Страшнее.
Рядом кто-то говорил. Пау, кажется, уговаривал меня выпить воды. Ферран ходил взад-вперёд по коридору, его шаги отдавались эхом в моей голове. Гави сидел напротив, уставившись в пол. Они все были здесь, все мои мальчики, все, кого я считала семьёй.
Но я не видела их. Я видела только Матео. Маленького, с капельницей в руке, с кислородной маской на лице. Я представляла, как он лежит там один, без мамы, без папы, и борется. Мой маленький воин.
Шаги. Быстрые, тяжёлые, знакомые. Я подняла голову и увидела отца. Он бежал по коридору, расталкивая медсестёр и врачей,в идеальном костюме, в котором был на мероприятии, но галстук съехал набок, а лицо было белым как мел.
За ним, едва поспевая, бежала Софи. Она была в том же платье, в котором уехала к тёте — простом, домашнем, совсем не подходящем для больницы. Видимо, ей позвонили, и она рванула сразу, даже не переодевшись.
— Алисия! — отец подлетел ко мне, и я встала, шатаясь, и упала в его объятия.
— Папа... — только и смогла выдохнуть я, и слёзы, которые, казалось, уже закончились, хлынули снова.
Он прижимал меня к себе, гладил по спине, шептал что-то — я не слышала слов, только вибрацию его голоса. Потом он отстранился, заглянул в моё лицо.
— Что говорят врачи?
— Ничего, — ответил за меня Педри, подходя ближе. — Пока ничего. Он в реанимации.
Отец кивнул, сжал челюсти и отошёл к стене, прислонившись к ней спиной. Он выглядел постаревшим на десять лет.
Софи подбежала, обняла меня так крепко, что я чуть не задохнулась.
— Али, девочка моя, — шептала она, и её голос дрожал. — Я здесь. Я с тобой. Всё будет хорошо.
Я кивнула, хотя сама не верила в это.
Кто-то снова усадил меня на стул. Софи села рядом, взяла за руку. Я сжимала её пальцы и смотрела на красную лампу.
А потом рядом опустилась Карла.
Я почти забыла о ней. Она сидела в углу, сжавшись в комок, и плакала молча, утирая слёзы тыльной стороной ладони. Её лицо было опухшим, глаза красными.
— Сеньора Алисия... — начала она, и голос её сорвался. — Я... я не знаю, как просить прощения... Я отвернулась на секунду, только на секунду... Если бы я не заговорила с той женщиной... Если бы я смотрела...
Я повернулась к ней. Посмотрела в её несчастные, полные вины глаза. И вдруг поняла, что не могу на неё злиться. Не могу обвинять. Потому что это не она. Это никогда не было ею.
— Карла, — сказала я, и мой голос, охрипший от слёз, прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Посмотри на меня.
Она подняла глаза.
— Ты не виновата. Слышишь? Это не ты. Это всё подстроили. Люди, которые хотели сделать нам больно. Они выбрали момент, они выбрали способ. Ты не могла знать. Ты не могла предотвратить.
— Но я...
— Никаких «но», — перебила я. — Если бы ты смотрела каждую секунду, они нашли бы другой способ. Другой момент. Это не твоя вина.
Карла смотрела на меня, и в её глазах стояло недоверие. Потом она всхлипнула и прижалась ко мне, обхватив руками.
— Простите... — шептала она в моё плечо. — Простите...
Я обняла её в ответ. Мы сидели так, две женщины, которых объединяла любовь к одному маленькому мальчику, и ждали.
Время тянулось бесконечно. Кто-то приносил кофе, кто-то убирал пустые стаканчики. Пау сидел рядом и не отпускал мою руку. Педри стоял у стены, вцепившись в подоконник так, что костяшки побелели. Ферран и Гави курили на улице, хотя Гави вообще не курил никогда. Софи гладила меня по спине и что-то тихо говорила.
Я смотрела на часы. Прошёл час. Потом ещё полчаса. Потом ещё.
Красная лампа горела не мигая.
А потом — щелчок. Дверь открылась.
Я вскочила раньше, чем успела осознать движение. Все вокруг тоже вскочили, сгрудившись у выхода из реанимации. Врач — пожилой мужчина в синей хирургической форме, с уставшими глазами и маской, спущенной на шею — вышел и остановился, глядя на нас.
— Вы родители Матео Гонсалеса Флик? — спросил он.
— Да, — выдохнули мы с Педри одновременно.
Врач посмотрел на нас, и на его лице появилось что-то похожее на улыбку. Усталую, но обнадёживающую.
— Ваш сын — настоящий боец, — сказал он. — Мы ввели адреналин, поставили капельницы. Кризис миновал. Он стабилен.
Я замерла. Не могла дышать. Слова доходили до меня медленно, как сквозь вату.
— Он... выживет? — спросила я, боясь услышать ответ.
Врач кивнул.
— Да. Он выживет. Мы успели. Ещё немного — и могло бы быть поздно, но скорая приехала вовремя, реакция была быстрой. Ему потребуется реабилитация, наблюдение, возможно, последствия будут, но... главное — он жив.
Я выдохнула.
Это был не просто выдох — это была вся боль, весь страх, весь ужас последних часов, выходящие из меня одним долгим, судорожным вздохом. Ноги подкосились, и я осела обратно на стул, закрыв лицо руками.
Он жив. Мой мальчик жив.
Вокруг меня зашумели — кто-то плакал, кто-то обнимался, кто-то благодарил врача. Я слышала это как сквозь толщу воды. Всё, что я могла — это сидеть и дышать. Просто дышать.
И вдруг передо мной опустился Педри.
Он сел на корточки, взял моё лицо в ладони, убрал руки от глаз. Я посмотрела на него — на его красные, мокрые глаза, на дрожащие губы, на это любимое лицо, искажённое облегчением.
— Слышишь? — сказал он тихо, но твёрдо. — Он жив. Наш мальчик жив. Он справился. Потому что он сильный. Потому что он наш.
Я кивнула, не в силах говорить.
— Он будет жить, — продолжал Педри. — Он вырастет, станет футболистом, будет разбивать девушкам сердца и доводить нас до инфаркта. Потому что он — Матео. Потому что он — наш сын.
Я улыбнулась сквозь слёзы. Впервые за эти часы.
— Я люблю тебя, — прошептала я.
— И я тебя, — ответил он. — Мы справимся. Вместе.
Он поцеловал меня в лоб и прижал к себе. Я уткнулась лицом в его плечо и позволила себе наконец просто плакать — от облегчения, от благодарности, от любви.
А вокруг нас уже кипела жизнь. Кто-то звонил, сообщая новости. Кто-то обнимал Карлу, которая рыдала уже от счастья. Ферран хлопал Гави по спине, и они оба смеялись и плакали одновременно. Софи стояла рядом с моим отцом, и они о чём-то тихо говорили, глядя на нас.
— Можно увидеть его? — спросила я у врача, который всё ещё стоял рядом, терпеливо ожидая.
— Через час, — ответил он. — Переведём в палату, тогда сможете зайти. Пока он спит, это нормально. Организм восстанавливается.
Я кивнула. Час. Ещё час. Но теперь это было не страшно. Теперь я знала, что дождусь.
Педри помог мне встать, и мы пошли к окну в конце коридора. Там было тише, светила луна, и город внизу мерцал огнями.
— Знаешь, — сказала я тихо, — когда мне сказали, что он в реанимации, я думала, что умру. Прямо там, на этом стуле. Что сердце не выдержит.
— Я знаю, — ответил Педри, обнимая меня за плечи. — Я чувствовал то же самое.
— А теперь... теперь я просто хочу увидеть его. Обнять. Сказать, как сильно я его люблю.
— Увидим, — пообещал он. — Скоро.
Мы стояли так, глядя на ночной город, и я впервые за долгое время чувствовала покой. Наш мальчик выжил.
А остальное мы переживём.
Вместе.