42
Алисия
После того как Пау ушёл, тишина в квартире стала невыносимой. Она была не просто тишиной — она была физической, осязаемой, она давила на уши, на грудь, на каждую клетку. Я сидела на диване, всё ещё завёрнутая в плед, и смотрела на вазу. На нашу вазу, которая стояла на журнальном столике.
Она была единственным доказательством того, что последние месяцы мне не приснились. Что была семья. Был смех. Был день рождения. Был Педри, который смотрел на меня с той глубиной, в которую хотелось падать вечно.
А теперь Педри не было. Его вещей не было. Его имени в телефоне не было — заблокирован. Его голоса, который мог бы сказать «я верю», не было и не будет.
Я провела ночь на диване, потому что в спальню зайти не могла. Там пахло им. Там было невыносимо.
Под утро я задремала — тяжёлым, больным сном без сновидений. Проснулась от того, что затекло плечо и в ушах стоял звон. Телефон, оставленный на полу, снова вибрировал. Новые сообщения. Новые угрозы. Новые заголовки.
Я не стала смотреть. Выключила звук и просто сидела, глядя в стену.
А потом пришло сообщение, которое я не могла проигнорировать.
Незнакомый номер. Но я знала, кто это. Интуитивно, животным чутьём жертвы, которая всегда чувствует своего хищника.
«Привет, Али. Скучала? Нам надо поговорить. Я знаю, что ты одна. Я знаю, что они все тебя бросили. Я жду тебя в кафе на углу твоей улицы через час. Приходи. Я не кусаюсь. Если не придёшь — завтра будет новый слив. О Матео. Подумай».
Матео.
Я сжала телефон так, что экран покрылся трещинами от моих пальцев. Не от нажатия — от дрожи. Он не посмеет. Он не посмеет тронуть моего сына.
Но я знала, что посмеет. Диего посмеет всё.
Я оделась механически. Джинсы, толстовка с капюшоном, чтобы не узнали, волосы спрятала. Посмотрела на себя в зеркало в прихожей и не узнала. Бледное, опухшее от слёз лицо, пустые глаза, синяки под глазами. Красавица. Мечта всей жизни Педри Гонсалеса.
Я горько усмехнулась и вышла.
Улица встретила меня равнодушным утренним светом. Солнце уже поднялось, но оно было каким-то плоским, неживым. Я шла к кафе на углу, считая шаги, чтобы не думать. Пятьдесят три шага от подъезда до двери. Пятьдесят три шага в никуда.
Кафе называлось «Манзана». Маленькое, с тремя столиками внутри и двумя снаружи. Я увидела его сразу. Он сидел за дальним столиком у окна, пил кофе и смотрел в телефон. Обычный мужчина в обычной куртке. Никто бы не подумал, что этот человек — монстр.
Когда я вошла, он поднял голову и улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой когда-то у меня замирало сердце. Теперь от неё замерзало всё внутри.
— Али, — сказал он мягко, будто мы старые друзья, будто не было побоев, суда, тюрьмы, угроз. — Садись. Я заказал тебе капучино. Ты же любишь капучино?
Я села напротив. Слишком близко к выходу? Слишком далеко? Я не знала. Я вообще ничего не знала.
— Чего ты хочешь, Диего? — спросила я. Голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало.
Он откинулся на спинку стула, изучая меня с ленивым интересом.
— Хочу поговорить. По-человечески. Без адвокатов, без судов, без этих твоих футболистов-недотрог.
Официантка принесла кофе. Я не притронулась к нему.
— Ты уничтожил мою жизнь, — сказала я тихо. — Ты и твой дружок Лео. Переписка, сливы, всё это. Зачем?
Диего улыбнулся шире. Спокойный, уверенный, как удав перед кроликом.
— Затем, что ты должна понять одну простую вещь, Али. Ты никому не нужна, кроме меня.
Слова упали между нами, тяжёлые и липкие.
— Твой папаша, великий Ханси Флик, — продолжал Диего, — он даже не защитил тебя. Повесил трубку и пошёл спасать свою карьеру. Твой драгоценный Педри, любовь всей жизни, — он хмыкнул, — даже не поверил тебе. Заблокировал и свалил к дружку. Твои друзья... ну, Пау Кубарси, конечно, молодец, бегает, ищет доказательства. Думаешь, он что-то найдёт? У Лео всё чисто. Всё продумано.
Я молчала, впиваясь ногтями в ладони под столом.
— А я, — Диего подался вперёд, и его голос стал мягче, почти ласковым, — я всегда был рядом. Даже когда ты ушла, даже когда посадила меня, я думал о тебе. Каждый день. Ты — моя, Али. Всегда была моей. Ты просто заблудилась. Решила, что эти люди тебе нужны. Но они бросили тебя при первой же трудности. А я здесь. Я готов тебя простить.
— Простить? — выдохнула я. — Ты избивал меня. Ты чуть не убил меня. Ты угрожал моему сыну.
— Я люблю тебя, — сказал Диего просто. — Иногда любовь бывает жестокой. Но я изменился. В тюрьме у меня было время подумать. Я понял, что был неправ. Что не должен был поднимать руку. Но ты тоже была неправа — ты ушла. Ты выбрала их. А они тебя предали. Видишь? Это знак. Знак, что нам надо быть вместе.
Он говорил, и в его голосе было столько убеждённости, столько ласковой, вкрадчивой уверенности, что у меня начала кружиться голова. Или это от недосыпа? От голода? От отчаяния?
— Вернись, — сказал Диего, протягивая руку через стол и накрывая мою ладонь своей. Его рука была тёплой. Такой тёплой. И это тепло вдруг показалось мне единственным тёплым в этом ледяном мире. — Вернись, и всё закончится. Переписка исчезнет. Лео замнёт дело. Ты вернёшься на работу. Мы начнём всё сначала. Я обещаю, я никогда больше... я буду другим. Только дай мне шанс.
Я смотрела на его руку поверх моей. Слушала его голос. И где-то в самой глубокой, самой тёмной части моего сознания что-то щёлкнуло. Сломалось.
Он прав. Они все меня бросили. Папа бросил. Педри бросил. Даже Пау, который обещал разобраться, — разве он сможет? Разве кто-то сможет против этого механизма, который запустил Диего?
А он здесь. Он тёплый. Он обещает, что всё закончится.
— Я... — мой голос сорвался. — Я устала, Диего. Я так устала.
— Я знаю, — прошептал он. — Пойдём со мной. Отдохнёшь. Я позабочусь о тебе.
Я кивнула.
Это было безумие. Чистое, абсолютное безумие. Но у меня не осталось сил бороться. Не осталось сил верить. Не осталось сил быть сильной.
Диего встал, взял меня за руку и вывел из кафе. Я шла за ним как сомнамбула, глядя под ноги на асфальт, на трещины, на свои старые кеды. Он открыл дверь своей машины — чёрный седан, безликий, незапоминающийся. Я села. Дверь захлопнулась с мягким, окончательным звуком.
Мы ехали долго. Я не смотрела в окно. Не спрашивала куда. Мне было всё равно. Мир за стеклом плыл и расплывался, как картина под дождём.
Машина остановилась во дворе старого многоквартирного дома. Район я не узнала — какие-то узкие улочки, облезлые стены, ржавые балконы. Мы поднялись на третий этаж пешком — лифт не работал. Диего открыл дверь ключом и пропустил меня вперёд.
Квартира была маленькой и убогой. Обшарпанные стены, старая мебель, тяжёлые шторы, почти не пропускающие свет. Пахло сыростью и дешёвыми сигаретами.
— Проходи, располагайся, — сказал Диего, сбрасывая куртку на ветхий стул. — Это временное убежище. Пока всё не уляжется.
Я села на край продавленного дивана. Огляделась. На стене висело мутное зеркало, в котором отражалась моя собственная тень. Я не узнавала её.
Первые часы были... почти нормальными. Диего принёс мне чай в кружке со сколом, нашёл какие-то старые печенья. Говорил о том, как мы будем жить дальше. О том, что уедем из Испании. О том, что он купит дом у моря, и я буду рисовать, а он будет работать, и всё будет хорошо.
Я слушала вполуха, кивала. Мысли ворочались тяжело, как камни.
Но к вечеру что-то изменилось. Диего посмотрел на часы, потом на меня, и его взгляд стал другим. Жёстче. Холоднее.
— Телефон дай, — сказал он буднично, протягивая руку.
Я замерла.
— Зачем?
— Дай сюда, Али. Не усложняй.
Я медленно достала телефон из кармана. Он выхватил его, посмотрел на экран, хмыкнул.
— Тридцать семь пропущенных от Пау. Упорный мальчик. — Он выключил телефон и сунул в карман своих джинсов. — Так будет лучше. Тебе надо отдохнуть от всего этого.
— Диего... — начала я, но он уже шёл к двери.
— Поспи, — бросил он через плечо. — Завтра поговорим.
Он вышел. Щёлкнул замок. Потом ещё один — металлический лязг задвижки.
Я вскочила, подбежала к двери. Дёрнула ручку. Заперто.
— Диего! — закричала я, колотя по двери кулаками. — Диего, открой!
Тишина. Только мои удары и эхо в пустой квартире.
Я прислонилась лбом к холодной двери и закрыла глаза. Вот оно. Снова. Те же грабли. Те же ошибки. Только теперь хуже — теперь у меня есть Матео, есть люди, которые меня любят, есть за что бороться. А я сама, своими руками, отдала себя в лапы монстру.
— Дура, — прошептала я. — Какая же ты дура.
Я сползла по двери на пол и замерла в темноте. За окном уже стемнело. Где-то там, в другом конце города, мой сын спал в доме моего отца. Где-то там Пау, наверное, сходил с ума оттого, что я не отвечаю. Где-то там Педри... Педри даже не знает, что я исчезла. Или знает, но ему всё равно.
Я обхватила колени руками и зарыдала. Тихо, в себя, чтобы не доставить ему удовольствия слышать мои слёзы. Но слёзы текли и текли, и остановить их было невозможно.
Ночь опустилась на город, на эту убогую квартиру, на меня, сломанную и потерянную. И впервые за долгое время у меня не осталось ни одной мысли. Ни одной надежды. Только пустота и страх. И где-то далеко, на самом дне, крошечная искорка: Пау. Он обещал. Он не бросит.
Но дверь была заперта. А телефон лежал в кармане Диего.
Я закрыла глаза и провалилась в чёрную, тяжёлую пустоту без снов.