39
Алисия
К вечеру наш дом наполнился шумом, смехом и тем особым теплом, которое бывает только когда собираются самые близкие. Те, кто прошел с тобой через огонь и воду и остался рядом. Те, кто знает твои шрамы и любит тебя не вопреки, а вместе с ними.
Первыми приехали Берта и Фермин. Берта, как всегда, сияла, в руках у нее была огромная коробка, перевязанная золотой лентой. Фермин нес еще одну, поменьше, но с таким видом, будто это была самая ценная ноша в мире.
– Где именинник? – закричала Берта с порога, и Матео, услышав знакомый голос, выбежал в прихожую, тут же повиснув у нее на ногах.
Следом подтянулись остальные. Ферран приехал один, но с таким количеством пакетов, что я засомневалась, не ограбил ли он детский магазин.
В дверь ворвался Пау. С порога он подхватил Матео на руки и закружил под восторженный визг именинника. Это был их особенный ритуал.
— Мой чемпион! Два года! Уже совсем большой! — он чмокнул его в щёку и поставил на пол. — У меня для тебя кое-что особенное.
Он вручил Матео свёрток, который оказался… маленькой футболкой «Барсы» с номером «8» и с надписью «МАТЕО» на спине.
— Чтобы ты знал, чей ты, — подмигнул Пау, и Педри, стоявший рядом, заметно сглотнул.
Гави пришёл с Аной. Он сиял, всё ещё под впечатлением от вчерашнего гола.
— Али, — он подошёл ко мне, и его глаза были серьёзными, несмотря на улыбку. — Я не шутил вчера. То, что ты сделала… ты вернула меня. Навсегда теперь твой должник.
Я обняла его.
— Ты никому ничего не должен, Пабло. Ты просто вспомнил, кто ты есть.
Ана, тихая и милая, подарила Матео мягкую игрушку
Рафинья с Натальей и маленьким Гаэлем приехали чуть позже. Гаэль, который был чуть старше Матео, важно вошел в комнату, держа в руках подарочный пакет. Матео, увидев его, тут же забыл про всех взрослых и потянулся к новому другу. Они вдвоем устроились на ковре в гостиной, играя в игрушки Матео.
– Ну всё, теперь не разлей вода, – усмехнулся Рафинья, обнимая меня за плечи. – Я же говорил, что познакомлю их. Теперь у Матео есть друг.
Софи помогала мне на кухне, переставляя тарелки, Берта с Натальей пошли помогать. Ханси сидел во главе стола с бокалом воды и смотрел на всю эту суматоху с выражением абсолютного спокойствия. Редкий момент, когда его лицо не было омрачено тренерскими заботами.
Стол ломился от угощений. Паэлья, тапасы, домашний хлеб, который испекла Берта, и огромный торт, заказанный в любимой кондитерской. Свечи, салфетки, воздушные шары под потолком – все было так, как я мечтала.
Мы уже рассаживались за столом, когда неожиданно раздался звонок в дверь. Я вопросительно посмотрела на Педри. Он пожал плечами – он никого больше не ждал.
– Я открою, – сказала я, выходя в прихожую.
На пороге стоял курьер в форме местной службы доставки. В руках у него была коробка средних размеров, аккуратно упакованная в крафтовую бумагу и перевязанная широкой атласной лентой темно-синего цвета.
– Алисия Флик? Распишитесь, пожалуйста.
Я расписалась в планшете, взяла коробку и закрыла дверь. Коробка была теплой на ощупь – видимо, только что с печи. Сердце дрогнуло в предвкушении. Я уже знала, что внутри.
Вернувшись в столовую, я поставила коробку в центр стола. Все взгляды устремились на нее.
– Что это? – первым спросил Ферран, приподнимаясь, чтобы лучше рассмотреть.
– Подарок, – загадочно улыбнулась я. – Но не мне. Матео, иди сюда, солнышко.
Я подхватила сына, который тут же отвлекся от игры с Гаэлем, и усадила его на колени перед коробкой. Маленькие пальчики неуклюже потянули ленту. Он сосредоточенно сопел, пытаясь справиться с узлом. Педри наклонился и помог ему, чуть ослабив бант. Матео справился, сорвал бумагу и приподнял крышку.
Внутри, упакованная в мягкую бумагу, лежала наша ваза. Готовая. Обожжённая. Сияющая глазурью, которая сделала цвета яркими и живыми.
Педри бережно достал её и поставил на стол, прямо в центр, где собирались все взгляды.
На секунду за столом воцарилась тишина. Ваза была… несовершенной. Слегка кособокой, с отчётливой вмятиной-сердечком на боку, с отпечатками маленьких ладошек по кругу и кривыми, но такими трогательными буквами «МАМА ПАПА МАТЕО». Но в ней было столько жизни, столько правды, что она казалась драгоценнее любого фарфора.
— Ваза? — удивлённо спросил Пау, наклонившись поближе, чтобы рассмотреть.
Ферран толкнул его локтем в бок.
Наталья, сидевшая рядом с Рафиньей, ахнула.
— Она чудесная! Какая тёплая… она как будто живая.
— Мы сами её делали, — сказала я, и в моём голосе звучала неподдельная гордость. — Сегодня утром. В гончарной мастерской.
– Сами? – Гави присвистнул. – Педри,ты? Лепил? Не разбил ничего?
– Я был образцом аккуратности, – с достоинством ответил Педри, но в его глазах плясали смешинки.
– А это что за вмятина? – Ферран ткнул пальцем в сердечко. – Тут явно кто-то перестарался.
Матео, все еще сидевший у меня на коленях, вдруг гордо выпрямился.
– Это сердечко! – заявил он.
Все засмеялись.
Ферран поднял бокал.
— Друзья, — его голос привлёк всеобщее внимание. — Я предлагаю тост. Не только за Матео, хотя он, конечно, главный герой сегодня. Я предлагаю тост за то, что у всех нас есть. За эту семью. Которая собирается вместе не только после побед, но и просто так. Которая умеет держаться друг за друга, когда темно.
Мы чокались, пили, смеялись. Ваза стояла в центре стола, как живое доказательство того, что мы есть друг у друга. Что мы можем создавать красоту даже из комка глины, даже из ошибок, даже из вмятин. Что самое ценное — не идеальные формы, а руки, которые ее держали, и сердца, которые в нее верили.
Позже, когда гости начали расходиться, когда объятия стали крепче, а слова – короче и теплее, когда последние «пока» затихли в ночи, мы остались втроём. Педри укладывал Матео, а я стояла в гостиной, глядя на беспорядок, который оставил после себя этот прекрасный вечер. На грязные тарелки, пустые бокалы, разбросанные игрушки и обёрточную бумагу. И на вазу. Она стояла, гордая и немного неуклюжая, отражая огоньки догорающих свечей.
Педри вышел из детской, бесшумно прикрыв дверь. Подошёл сзади, обнял, уткнувшись носом в мои волосы.
– Заснул, – прошептал он. – Сказал, что это был лучший день в его жизни.
– Он так каждый день говорит, – улыбнулась я.
– Но сегодня это правда, – ответил Педри.
Мы стояли так, глядя на наше творение, на нашу жизнь, на наш дом.
– Знаешь, – сказал он тихо, – когда мы делали эту вазу, я думал о том, что она как мы. Немного кривая, с вмятинами, с отпечатками. Но если её разбить, её уже не склеить. Её нужно беречь.
Я повернулась к нему, взяла его лицо в ладони.
– Мы будем беречь, – сказала я. – Обещаю.