38
Алисия
Утро дня рождения Матео началось с тишины. Не той тревожной, что была раньше, а с мягкой, медовой тишиной счастья и ожидания. Первые лучи солнца пробивались сквозь щели жалюзи, рисуя на полу золотые полосы. Педри уже встал, и доносившийся с кухни аромат свежесваренного кофе смешивался с запахом воска от недогоревшей накануне свечи.
Я закончила укладывать на стол разноцветные салфетки и подошла к раковине, чтобы сполоснуть последние чашки. Матео еще спал, набравшись сил перед днем, который, я знала, будет для него волшебным. В доме царила предпраздничная, спокойная суета.
Вдруг резко, настойчиво прозвенел звонок в дверь. Я вытерла руки, удивленно взглянула на часы. Было всего девять утра. Кто это мог быть? Пау или Ферран могли приехать раньше, но они бы предупредили.
Я подошла к двери, заглянула в глазок и… не поверила своим глазам. На пороге, растянувшись в широкой, сияющей улыбке, стояла Софи. С огромной плюшевой собакой в одной руке и дорожной сумкой в другой. Она выглядела так, будто только что сошла с трапа самолета, что, скорее всего, и было правдой.
Я распахнула дверь, и через секунду мы уже душили друг друга в объятиях, подпрыгивая на месте и издавая совершенно нечленораздельные, восторженные звуки.
– Софи! Ты здесь!
– Сюрприз! – закричала она, смеясь. – Первый рейс из Манчестера, я не могла пропустить ни секунды!
Мы визжали, смеялись, снова обнимались, совершенно забыв обо всем на свете. И вдруг я резко замерла, приложив палец к губам.
– Тш-ш-ш! Он еще спит! – прошептала я, кивая в сторону спальни.
Мы затихли, подавив смешки, как две провинившиеся школьницы. В этот момент из кухни вышел Педри, держа в руке кружку. Он остановился в недоумении, оглядывая сцену: его девушка и незнакомая хохочущая женщина в дверном проеме.
– Все в порядке? – спросил он, бровь поползла вверх.
Я выдохнула, улыбнулась и отступила, пропуская Софи внутрь.
– Все прекрасно. Педри, знакомься, это Софи. Моя подруга из Манчестера, мой спасательный круг. Софи, это Педри.
Софи, не теряя своей фирменной уверенности, окинула Педри оценивающим, но дружелюбным взглядом.
– Так ты и есть тот самый Педри, – сказала она, и в ее голосе зазвучала игривая серьезность. – Тот, который забрал сердечко моей лучшей подруги?
Я смущенно толкнула ее в бок, но Софи только фыркнула.
Педри усмехнулся, поставил кружку и протянул руку.
– Да, это я. Приятно познаознакомиться, Софи. Алисия много о тебе рассказывала. Только хорошее.
– О, не верь ей, я ужасная, – отшутилась Софи, крепко пожимая его руку. – Но зато верная. Рада наконец увидеть легенду вживую.
Педри кивнул, с улыбкой взглянул на меня и вернулся допивать кофе, оставив нам пространство для девчачьих восторгов. Я повела Софи по коридору, к двери в комнату Матео.
– Он, наверное, уже проснулся от нашего гама, – прошептала я.
Я приоткрыла дверь. Матео уже стоял в своей кроватке, уцепившись за бортик, и с серьезным видом разглядывал мир за окном. Услышав скрип, он обернулся. Его большие глаза остановились сначала на мне, а затем переметнулись на незнакомую тетю с огромной плюшевой собакой. На его лице не было страха, только живое любопытство.
– Смотри кто к нам приехал, солнышко, – сказала я мягко.
Софи, не дожидаясь приглашения, подошла к кроватке и опустилась на колени, чтобы быть с ним на одном уровне.
– Привет, Матео. С днем рождения, малыш! Я Софи. Я привезла тебе друга, – она протянула плюшевую собачку.
Матео посмотрел на игрушку, потом на сияющее лицо Софи, и его собственное личико озарилось широкой, беззубой улыбкой. Он потянулся к собаке, а затем, к моему удивлению, сделал шаг вперед и протянул ручки к Софи. Она тут же подхватила его, крепко прижала к себе, зашептав что-то на ушко. Матео засмеялся, доверчиво положив голову ей на плечо. В этом жесте было столько естественной теплоты, что у меня к горлу подступил комок. Софи была частью нашей истории, частью нашего выживания в Манчестере. И то, что она сейчас здесь, делало этот день по-настоящему полным.
Позже, за завтраком на кухне, пока Матео старательно осваивал йогурт и ягоды, раздался характерный звук уведомления в общем чате «Барсы» на моем телефоне. Я открыла его. Это было видео от Араухо. Подпись гласила: «Для именинника. Покажи мальцу. Это наш скромный подарок ему».
– Тео, посмотри, что ребята прислали, – сказала я, убирая его тарелку и устанавливая телефон на специальный держатель на столике его стульчика.
На экране появилось лицо Араухо, суровое, как всегда, но сейчас с неуловимо мягким выражением.
– Эй, Матео! С днем рождения, чемпион. Ждем тебя в раздевалке. Как можно скорее.
Кадр сменился. Гави, улыбаясь во весь рот, кричал: «Быстрее расти! Нам нужен новый полузащитник! Станешь таким же крутым, как твой папа! И таким же смелым, как твоя мама!»
За ним шел Пау: «Привет, маленький босс. Не слушай Гави, будь лучше, чем все мы, вместе взятые. Мы тебя ждем».
Один за другим появлялись все: Ферран, Рафинья, Френки, Ламин, Бальде и многие другие. Ханси Флик, который сказал: «Дедушка тоже ждет. Но сначала научись хорошо есть». Каждый говорил свои, простые, но невероятно искренние слова, обещая поддержку, дружбу и место в своей большой, шумной семье.
Матео смотрел, широко раскрыв глаза. Он не все понимал, но тон, улыбки, знакомые лица – все это захватывало его. Он тыкал пальчиком в экран, узнавая то одного, то другого.
Когда видео закончилось, Педри, сидевший рядом, положил руку мне на плечо.
– И это еще не все, – сказал он, глядя на сына. – У нас для тебя есть еще один подарок. Но его нужно сделать самим.
Матео вопросительно посмотрел на него.
– Поехали? – спросил Педри, и в его глазах играли огоньки.
Софи, наблюдая за этой сценой, подняла руки.
– Ребята, я останусь, приведу здесь себя в порядок после перелета и встречусь позже с Бертой. Не буду мешать вашей семейной идиллии. – Она подмигнула мне. – Наслаждайтесь.
Через полчаса мы уже ехали по узким улочкам одного из кварталов, одного из самых богемных и уютных кварталов Барселоны. Мы нашли небольшую мастерскую с деревянной вывеской «Cerámica del Sol». Войдя внутрь, мы попали в другой мир.
Воздух был напоен запахами: землистой глины, влажного дерева, старой бумаги и где-то фоново – свежего кофе. Тихая, меланхоличная мелодия каталонской гитары переплеталась с мерным гулом печи. Повсюду стояли полки с изделиями – неидеальными, живыми: кривоватые чашки, причудливые вазы, тарелки с ручной росписью. Хозяйка, женщина лет пятидесяти с седыми волосами, собранными в небрежный пучок, и в фартуке, покрытом брызгами краски, поднялась нам навстречу. Ее лицо, испещренное морщинками, озарила теплая, открытая улыбка.
– Добро пожаловать! Я Кармен. Вы на мастер-класс?
– Да, – ответил Педри, слегка смущенно держа Матео на руках. – Мы хотели бы сделать что-то… на память.
– Прекрасно! Самое правильное, что можно сделать, – Кармен обвела нас взглядом, и ее глаза стали еще добрее. – Проходите, располагайтесь. Что будем создавать? Чашку на счастье? Тарелку?
Мы с Педри переглянулись. Идея возникла одновременно, синхронно, как часто бывало у нас в последнее время.
– Вазу, – сказала я. – Большую, чтобы можно было ставить в нее цветы.
Педри кивнул, его взгляд стал глубоким, теплым.
– Да. Вазу. Чтобы она была… прочной.
Ваза – не просто сосуд. Это символ дома, семьи, вместилища для самого ценного.
Для нашей общей жизни, которая, наконец, обрела форму и должна была быть крепкой, чтобы устоять перед любыми бурями.
Кармен показала нам гончарный круг, объяснила азы. Педри сел за него первым. Комок влажной, холодной глины оказался в его сильных, привыкших к точности руках неуправляемым. Он пытался его центрировать, но глина раз за разом съезжала, выходила криво, билась о ладони. Педри хмурился, сжимал челюсть – точь-в-точь как перед сложнейшим ударом в тренировочных упражнениях, когда что-то не клеилось.
Матео, сидевший у меня на коленях рядом, заливисто смеялся.
– Папа, она убегает! Смотри, убежала!
Кармен, наблюдая, мягко улыбалась.
– С ней нельзя бороться, молодой человек. С ней нужно договориться. Руки мягче, дыхание ровнее. Она чувствует напряжение.
Педри оторвал взгляд от непослушного комка и посмотрел на меня. Я улыбнулась ему, полной поддержки и веры. Он глубоко вздохнул, закрыл на секунду глаза, выдохнул – и снова положил руки на глину. На третий раз случилось чудо. Под его ладонями, теперь движущимися не силой, а чувством, бесформенная масса начала вращаться ровно, послушно, превращаясь в гладкий, совершенный цилиндр. На его лице появилось выражение детского восторга и изумления.
– Теперь твоя очередь, – сказал он мне, голос его звучал немного сдавленно от эмоций.
Я поменялась с ним местами. Работа с глиной была мне ближе, в ней была та же пластика, что и в работе с душами. Я взялась формировать изящное горлышко и устойчивое основание. Под моими пальцами ваза начала обретать характер, легкий, женственный изгиб. Я полностью погрузилась в процесс, в тактильные ощущения, в рождение формы.
И тут Матео, который до этого момента терпеливо наблюдал, не выдержал. Он потянулся вперед, его маленькая, липкая от сока ручонка рванулась к влажной, соблазнительной поверхности.
– Мама, дай я! Хочу пальчиком дырочку! – И прежде чем я успела среагировать, он ткнул указательным пальцем прямо в бок нашей почти готовой вазы, оставив глубокую, нелепую вмятину.
Я порывисто вскрикнула:
– Матео, осторожно!
Мгновение я с ужасом смотрела на испорченную, как мне казалось, работу. Но потом подняла глаза и увидела его лицо. Его губы задрожали, глаза наполнились слезами от моего резкого тона и понимания, что он что-то испортил. И я увидела Педри. Он не смотрел на вазу. Он смотрел на нашего сына, а потом перевел взгляд на меня. В его глазах не было упрека, только немой, но кристально ясный вопрос: «Что для нас важнее? Идеальная ваза или счастливое, вовлеченное лицо нашего ребенка?»
Что-то во мне перевернулось. Я выдохнула, и напряжение ушло.
– Знаешь что, мой хороший? – сказала я, и мой голос снова стал мягким. – Пусть это будет наша секретная дверца.
Матео перестал хныкать, удивленно моргая.
– Дверца? – переспросил он.
– Да. Для фей. Или для того, чтобы прятать туда маленькие, самые важные сокровища. Хочешь, мы ее украсим?
Он кивнул, еще не до конца веря, что его не ругают. Я не стала исправлять вмятину. Вместо этого я аккуратно обвела ее краешком инструмента, превратив в аккуратное маленькое сердечко. Матео просиял.
Потом настало время украшений. Кармен принесла поднос с красками, глазурями и острыми стиками для гравировки. Мы уселись вокруг нашего творения, которое теперь медленно подсыхало, обретая прочность.
Педри взял самый тонкий стик. Его лицо стало сосредоточенным, каким бывало, когда он изучал схемы соперника. Он наклонился над дном вазы и с невероятной тщательностью, миллиметр за миллиметром, вывел цифру «8» – свой номер. Потом, после секундной паузы, прямо рядом – цифру «10». Номер для Матео, который он так хотел и о котором постоянно болтал.
Я взяла кисть и изящной синей линией нарисовала букву «L», общий символ, с которого началось наше сближение. Рядом я добавила ярко-желтое солнышко с лучиками – символ Матео, нашего маленького, вечного источника света.
А потом был черед именинника. Мы обмакнули его ладошки в безопасную, легко смывающуюся краску цвета терракоты, и он, под наши смешливые инструкции, с серьезным видом приложил их по кругу вазы, оставив два четких, маленьких отпечатка. А между ними, с моей помощью, держа его руку в своей, он вывел кривые, пляшущие, но бесконечно дорогие буквы: «МАМА ПАПА МАТЕО».
Ваза была готова к первому обжигу. Она была… неидеальной. Слегка кособокой, с шероховатостями, с отпечатками пальцев, с детским сердечком-вмятиной и кривыми надписями. Но в ней была душа. Вся наша история – борьба, терпение, исправление ошибок, совместное творение и безусловная любовь.
Кармен, взяв ее в руки, чтобы отнести к печи, внимательно посмотрела сначала на вазу, потом на нас троих, выпачканных в глине и красках, сияющих от счастья.
– Знаете, самые ценные вещи в мире – именно такие, – сказала она тихо, и в ее глазах стояла мудрость многих прожитых лет и тысяч пропущенных через руки изделий. – Неидеальные. С историей. С душой. Когда будете смотреть на нее через много-много лет, вы будете видеть не вазу. Вы будете видеть этот день. Этот свет. Эти руки.
Педри встал, обнял меня за плечи одной рукой, а другой прижал к себе Матео, вытирая платочком пятно краски у него на щеке.
– Она идеальная, – сказал он, и его голос был низким и уверенным.
Я прислонилась к нему, чувствуя тепло его тела и доверчивую тяжесть нашего сына у него на руках. Я смотрела на нашу вазу, на это хрупкое-прочное свидетельство нашей семьи.
– Потому что она – наша, – прошептала я в ответ.