28
Педри
Утро было суетливым. Матео, раскапризничавшийся из-за раннего подъема, требовал внимания. Алисия пыталась собрать его, а я искал ключи от машины. Воздух на кухне был густым от запаха кофе и детской каши.
Именно в этот момент она, не глядя на меня, бросила вопрос, будто проверяла почву:
— У тебя все хорошо?
Я кивнул, отхлебывая кофе.
— Ну да. А что?
Она наконец подняла на меня глаза, и в них читалось не просто любопытство.
— Ты вчера не вернулся домой после тренировки.
А, вот оно что. Я посмотрел на нее, медленно подняв одну бровь. Ей не понравилось мое отсутствие? Интересно.
— Ну да, я был у Феррана. Мы смотрели один матч. А что? — Я сделал паузу, позволяя ей додумать. — Думаешь, я был у своей девушки?
Она скрестила руки на груди, приняв оборонительную позу, но в ее глазах сверкнула искра того самого старого, острого соперничества.
— Кто тебя знает… — она пожала плечами с преувеличенным безразличием. — Как там ее зовут? Ах, да, точно, Лаура…
Я не сдержал смеха. Звук получился немного хриплым от утренней сонливости, но искренним.
— Лиси, — сказал я, и использование этого старого прозвища заставило ее слегка замереть. — Она не моя девушка. У меня вообще нет девушки. Не было с того момента, как ты улетела в Манчестер.
Она открыла рот, чтобы что-то ответить, ее щеки слегка порозовели, но в этот момент назойливо прозвенел домофон. Карла. Наше маленькое, наэлектризованное противостояние оборвалось на самом интересном месте. Как будто сама судьба вмешалась, не дав нам дойти до сути.
Проводив Матео взглядами (мы оставили его с Карлой), мы молча сели в машину. Тишина в салоне была уже другой — не неловкой, а насыщенной невысказанным.
Первой сдалась она.
— Известно что-то про Диего?
Я покачал головой, сосредоточенно глядя на дорогу.
— Никакой информации. Как будто сквозь землю провалился. Адвокат говорит, что он ведет себя тише воды, ниже травы. Это… настораживает.
Она кивнула, обхватив себя за локти.
— Не боишься, что нас вместе заснимут или увидят? — спросила она тихо.
Я покачал головой, и на этот раз посмотрел на нее прямо.
— Мне все равно. А тебе разве нет?
Она пожала плечами, но в этом жесте было больше принятия, чем отрицания.
— Плевать.
— Рано или поздно все должны узнать про Матео, — сказал я, возвращая взгляд на дорогу. Слова выскакивали сами, обдуманные за ночь у Феррана, где мы пили пиво и обсуждали не футбол, а мою новую, ошеломляющую жизнь.
Она повернулась ко мне.
— Как думаешь, это хорошая идея?
— Он еще не до конца понял, кто его отец, Лиси, — мягко сказал я. — Но скоро поймет. И ему нужно будет объяснять. А еще… мы хотя бы должны познакомить его с командой. Поверь, ребята на нас обидятся, что мы скрыли это от них.
— Думаешь?
— Да, — я кивнул, и на губы наползла улыбка. — Особенно Ламин. Потому что мы лишаем его возможности пообщаться с людьми его возраста.
Она рассмеялась, и этот звук снял остатки напряжения. Мы договорились до самого «Сьютат» в легком, почти союзническом ключе.
На тренировке мысли, однако, снова вернулись к Диего. К его невидимому, но ощутимому присутствию. К его угрозам. К моей беспомощности что-то доказать. Я бил по мячу, стараясь выместить злость в ударе, но она грызла изнутри.
— Эй, как ты? — Гави подкатил ко мне мяч. — Ты сегодня какой-то… в облаках.
— Все нормально, — буркнул я.
— Ты в последнее время какой-то задумчивый, — подключился Эрик, проходя мимо. — Что с тобой?
Прежде чем я успел что-то придумать, рядом возник Ферран. Он хлопнул меня по плечу так, что я чуть не кашлянул.
— С ним все нормально, ребят, что вы к нему пристали? Идите разминайтесь лучше, а то Ханси увидит, что вы тут обсуждаете!
Ребята, покосившись, разошлись. Я выдохнул.
— Спасибо.
— Не за что, — кивнул Ферран, присаживаясь рядом на траву. — Как там Тео? А Алисия, я ее пока не видел, она приехала с тобой?
— С Матео все хорошо, спит, наверное, у Карлы. Алисия тут, она в кабинете, наверное, — я кивнул в сторону здания.
Мы оба подняли головы. И точно — в окне ее кабинета на втором этаже стояла она. Силуэт был узнаваем с первого взгляда. Она смотрела в нашу сторону. Ферран, не долго думая, широко взмахнул рукой. Она, после секундной паузы, помахала в ответ. Простой жест, а в груди что-то теплое и болезненное кольнуло одновременно.
После тренировки Ханси собрал нас, выдал напутствия перед завтрашним выездным матчем. Я слушал вполуха, думал о другом.
Мы с Ферраном задержались у раздевалки, обсуждая какие-то мелочи. И тут к нам подошел он. Лео.
— Привет, ребят, — он улыбнулся своей всегдашней, слишком ровной улыбкой. Пожал руку Феррану, который ответил с обычной непринужденностью. Я лишь молча кивнул. Что-то в этом парне всегда вызывало у меня легкое раздражение. Слишком гладкий. Слишком… правильный.
— Как вы? Как у вас дела? — продолжал Лео.
— У нас все хорошо, Лео, ты как? — вежливо ответил Ферран.
— Да тоже нормально, спасибо что спросил.
Потом его взгляд уперся в меня. Улыбка не сходила с его лица, но глаза были какими-то… оценивающими.
— Педри, как у тебя дела… ну там… с Али… не знаю. — Он сделал паузу, пожал плечами, сохраняя эту задумчивую, странную улыбку.
Ледяная волна настороженности прокатилась по спине. Что за вопросы? Он что, следил?
— Что за вопрос? — спросил я спокойно, но в голосе прозвучала сталь.
Он сделал шаг ближе, понизив голос так, что Ферран, стоявший чуть в стороне, наверное, не слышал.
— Ну не знаю, — прошептал он, и в его тоне вдруг промелькнула какая-то фальшивая, ядовитая забота. — Ты же собираешься ее вернуть? Если хочешь это сделать — сделай. Пока кто-то другой не занял твое место.
В этих словах было что-то большее, чем просто колкость. Была капелька угрозы. Слабой, завуалированной, но ощутимой. Как будто он знал что-то, чего не должен был знать. Мои внутренние антенны вздрогнули.
Я посмотрел на него, медленно поднял одну бровь и улыбнулся уголком губ. Не дружески. Вызывающе.
— Знаешь, Лео, — сказал я так же тихо, но четко, глядя ему прямо в глаза, — у меня есть простое правило. Я не даю советов по своей личной жизни людям, чьего лица не могу вспомнить на следующее утро после вечеринки. Так что спасибо за участие, но свои советы прибереги для… своих таблиц. Там они принесут больше пользы.
Улыбка на лице Лео дрогнула и на секунду исчезла полностью. В его глазах мелькнуло что-то холодное и злое. Он не ожидал такой прямой, грубой отповеди. Он хмыкнул, с силой сглотнув, и его взгляд резко переметнулся за мою спину.
— А вот и Али, — произнес он уже громче, снова натягивая маску приветливости.
Я обернулся. Алисия действительно шла по коридору в нашу сторону. Лео быстро направился к ней, перехватив ее до того, как она дошла до нас. Они остановились, начали о чем-то говорить. Он что-то показывал на планшете, она кивала, улыбаясь. Эта картина почему-то резанула меня посильнее, чем его слова.
— Он мне не нравится, — пробурчал я Феррану, не отрывая взгляда от них.
Ферран хмыкнул.
— Ты просто ревнуешь.
Я резко повернулся к нему.
— Ревную. И что?
Он ничего не ответил, только пожал плечами, как бы говоря: «Ну, твое дело».
Я больше не мог смотреть на то, как он стоит рядом с ней, наклоняется, говорит что-то тихо. Вся ярость от его наглых слов, от собственного бессилия перед Диего, от этой всей запутанной ситуации вырвалась наружу одним простым действием. Я развернулся и ушел в противоположном направлении, к выходу, не дожидаясь Алисии. Пусть сама разбирается со своим «коллегой».
***
Весь вечер в квартире висел груз ожидания. Я играл с Матео, строил крепости из подушек, читал ему сказки, но половина моего внимания была прикована к дверям. К тишине телефона. Я уложил его спать — он, уставший от игр, заснул мгновенно, уютно устроившись в своей новой кроватке. Я еще долго стоял глядя, как его грудь ровно поднимается и опускается, слушая это тихое, беззаботное дыхание. Это было счастье. И оно было таким хрупким.
Алисия не вернулась. Время шло, шел восьмой, девятый час. Работа у нее давно закончилась. Тревога, сначала тихая, как фоновый шум, начала нарастать, превращаясь в навязчивый, леденящий гул в висках. Вдруг Диего? Эта мысль ударила, как ток. Может, он выследил ее? Может, что-то случилось по дороге? Я взял телефон, позвонил. Гудки уходили в пустоту. Потом еще раз. И еще.
Наконец пришло сообщение. Короткое, безликое: «Со мной все хорошо. Не волнуйся.»
Облегчение было мимолетным. Его тут же сменила новая волна раздражения и беспокойства. Где она? Почему не говорит? Что за игра? «Не волнуйся». Легко сказать.
Я не мог усидеть на месте. Спустился в гостиную, погасил верхний свет, оставив только торшер в углу. Сегодня на диване, который когда-то был нашим, я сидел один. Каждая минута тянулась как час. Я прислушивался к каждому шороху за дверью, к шагам в подъезде. Злость медленно замещала тревогу. На кого? На нее, за то, что заставляет волноваться. На себя — за эту беспомощность. На Диего — за то, что он вообще существует.
И вот, наконец, щелчок ключа. Скрип открывающейся двери. Я не двинулся с места, сидя в темноте. Она вошла, осторожно закрыла дверь. Я слышал ее тихие шаги в прихожей. Потом встал и резко щелкнул выключателем.
Яркий свет залил прихожую, заставив ее вздрогнуть и прищуриться. Я стоял, оперевшись плечом о косяк, скрестив руки на груди. Мое лицо, наверное, было каменной маской, под которой клокотали все накопленные за вечер эмоции.
И вот что я увидел: она была в легком, нарядном платье, которого я раньше не видел. На щеках играл румянец, в глазах — какой-то живой, легкий блеск. И в ее руках был букет. Большой, пышный букет алых роз.
Меня будто ударили в солнечное сплетение. Все мои страхи за ее безопасность в одно мгновение превратились во что-то другое, более острое и горькое.
Она сняла туфли, наконец подняла на меня взгляд и сказала простые, бытовые слова:
— Я думала, ты уже спишь.
Она прошла мимо меня на кухню, оставив за собой шлейф незнакомых духов. Я молча последовал за ней, наблюдая, как она ставит вазу, включает воду. Хлопья льда в моей груди росли.
— Где ты была? — спросил я. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидал.
Она не обернулась, поправляя цветы в вазе.
— А что, это так важно?
— Где ты была, Алисия? — повторил я, и на этот раз в тоне прозвучало требование.
Она наконец повернулась ко мне, облокотившись о столешницу. Ее взгляд был спокоен, даже слегка насмешлив.
— Я была на встрече.
«На встрече». Я бросил взгляд на алые розы позади нее. Они казались кричаще яркими, вульгарными в этой кухне.
— Красивые… — сказал я, и мои губы сами собой растянулись в усмешку, лишенную всякой теплоты. — От кого?
Она выдержала паузу, смотря мне прямо в глаза.
— От Лео.
Имя прозвучало как вызов. Как подтверждение всех моих худших догадок за день. Лео. Этот гладкий, подозрительный тип. Это он нашептывал мне сегодня угрозы, а
теперь дарит ей цветы?
Я нахмурился, делая шаг вперед.
— Лео… Он, видимо, не знает, что ты не любишь розы. — Я произнес это тихо, но каждое слово было отточенным лезвием.
Она отвела взгляд, и этот жест был красноречивее любых слов. Она знала. Она помнила.
— Ты любишь фрезии, — продолжал я, еще на шаг сокращая расстояние между нами. Голос стал низким, почти интимным, но полным боли. — Белые. Те, которые я тебе дарил, когда мы были вместе.
Она сжала губы.
— Это в прошлом, Педри.
Она легонько, но решительно попыталась оттолкнуть меня, чтобы пройти. Я сделал шаг назад, дав ей пространство, но внутри что-то сорвалось с цепи. Все, что копилось месяцами — боль от ее ухода, ярость от ее молчания, страх за сына, ревность, отчаяние, — вырвалось наружу одним яростным потоком.
— А знаешь, чего бы не было в прошлом? — мои слова полились быстро, резко, несясь ей вслед, когда она пыталась уйти из кухни. — Всего этого! Ни его угроз, ни твоего страха, ни того, что мой сын полтора года не знал, кто его отец! Не было бы этой хреновой ситуации, если бы ты сразу мне все рассказала! Но нет, ты решила сама, как будет лучше! Ты до сих пор думаешь, что знаешь, как будет лучше для всех! А знаешь что? Я вижу, как ты на меня смотришь. Я вижу, как твое тело откликается на мое. Ты меня еще любишь, Алисия. И ты ненавидишь себя за это, потому что твоя гордость не позволяет тебе признать, что ты ошиблась! Что твое «великое» самопожертвование разбило вдребезги и мою жизнь, и твою!
Она замерла в дверях, ее спина была напряжена струной. Я видел, как содрогнулись ее плечи. Я сказал слишком много. Слишком жестоко. Но остановиться уже не мог.
Она сделала шаг, чтобы уйти. И в этот миг инстинкт оказался сильнее гнева. Я бросился вперед, схватил ее за руку выше локтя и резко, но не грубо, притянул к себе. Она вскрикнула от неожиданности, и прежде чем она успела вырваться, я обхватил ее руками, прижал к себе, чувствуя, как все ее тело дрожит от напряжения или от рыданий.
— Не уходи, — прошептал я ей в волосы, и мой голос внезапно сдал, став хриплым и сломанным. — Прости. Прости меня. Я не хотел… Я не хотел этого говорить. Не уходи. Пожалуйста. Я не могу… Я не могу снова пережить, как ты уходишь. Прости.
Я повторял это слово снова и снова, как мантру, обнимая ее все крепче, будто боялся, что она растворится, если я ослаблю хватку. Вся моя злость испарилась, оставив после себя только щемящую, всепоглощающую боль и страх ее потерять. Снова.
Она сначала сопротивлялась, была жесткой и неподатливой в моих объятиях. Но постепенно, очень медленно, ее тело начало смягчаться. Дрожь не прекращалась. Я чувствовал, как мокрая от слез щека прижалась к моей шее.
Потом она осторожно отстранилась. Ее лицо было заплаканным, размытым, но глаза смотрели на меня прямо. Она подняла руку и ладонью легонько прикрыла мне рот, останавливая поток моих извинений.
— Педри, — ее голос был тихим, но твердым. — Это я… я должна просить у тебя прощения.
И прежде чем я успел что-то сказать, она сама обняла меня, прижавшись всем телом, спрятав лицо у меня на груди.
— Прости, — прошептала она так тихо, что я почти не расслышал, но почувствовал это слово всем существом. — Прости за все.
Мы стояли так посреди кухни, в свете одинокой лампы над столом, среди запаха чужих роз и наших общих слез. Я опустил голову, прижавшись щекой к ее макушке. Прошлое и настоящее, боль и надежда — все смешалось в этом молчаливом объятии.
Потом она медленно подняла голову. Ее глаза, влажные и огромные, искали мои. В них не было больше ни защиты, ни насмешки. Только уязвимость. Такая же оголенная, как и моя собственная.
Я не помню, кто начал. Возможно, это было одновременное решение. Наше дыхание смешалось, губы встретились в нерешительном, почти робком прикосновении. Как будто проверяли — можно ли? А потом… потом поцелуй перестал быть вопросом. Он стал ответом. На все невысказанное. На всю боль, на всю тоску, на всю ту любовь, которую мы так тщательно хоронили, но которая отказывалась умирать.
Это был не нежный, а страстный, отчаянный поцелуй, полный двух лет разлуки, обид, прощений и той животной, непреодолимой тяги, о которой я говорил ей накануне. Тела помнили. О Боже, как они помнили. Мои руки впились в ее талию, прижимая ее ко мне, ее пальцы запутались в моих волосах.
Когда мы наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, мы просто смотрели друг другу в глаза, тяжело дыша. Никаких слов больше не было нужно. Все было сказано.
Той ночью она не пошла в свою спальню. Я не отпустил ее руку, когда мы вышли из кухни, и она не попыталась вырваться. Мы прошли в мою спальню — место, откуда она когда-то исчезла, оставив только пустоту.
Мы не говорили. Мы снова целовались, уже медленнее, исследуя заново знакомые и забытые тропинки. Одежда оказалась на полу. Прикосновения были и нежными, и требовательными, как будто мы пытались доказать друг другу и себе, что это реально. Что мы здесь. Вместе.
Позже, в темноте, под одним одеялом, я лежал на спине, а она спала, прижавшись ко мне боком, ее голова лежала на моем плече, рука покоилась у меня на груди. Я слушал ее ровное дыхание, чувствовал тепло ее кожи.