25
Алисия
Словно в тумане, я покинула кухню, оставив их четверых в том странном, новообретенном перемирии, которое пахло жареной картошкой и невысказанными вопросами. «Приятного аппетита», — бросила я на ходу, и мой голос прозвучал автоматически, как заученная фраза из другого, нормального времени. Я не оборачивалась.
Моя комната была убежищем. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь перевести дух. Тишина, нарушаемая только собственным бешеным сердцебиением, давила на уши. Переехать к Педри. Это решение, вырвавшееся у меня в пылу спора, теперь казалось абсолютно нереальным. Как переезд на другую планету. Но отступать было поздно. Да и некуда.
Я заставила себя двигаться. Механически, бездумно я открыла шкаф, достала небольшую дорожную сумку. Документы. Паспорт, медицинская карта Матео, мои бумаги. Все аккуратно сложила в папку. Потом пошла в ванную — собрала нашу небольшую аптечку, зубные щетки, его детский шампунь с запахом ромашки. В детской, при свете ночника, я выбрала несколько его любимых игрушек — ту самую машинку, которую он держал сегодня, ещё пару игрушек. Одежду я отложила на утро. Руки тряслись, когда я укладывала медвежонка поверх папки с документами. Каждая вещь в этой сумке была частью нашего с Матео мира. Мира, который завтра рухнет, чтобы построиться заново в чужом месте.
Спускаясь вниз, я услышала приглушенные голоса, звон посуды. Они ели. Смеялись? Нет, смеха не было. Был какой-то усталый, негромкий разговор. Отец стоял у раковины, ополаскивая свою тарелку.
— Я ложусь, — сказал он, увидев меня. Его взгляд был усталым, но каким-то… спокойным. Он сделал то, что считал нужным. Теперь нес последствия вместе со мной. — Уложи их где-нибудь, ладно?
— У нас тут одна гостевая… — начала я, оглядываясь. — Кто-то может на диване…
Педри, сидевший за столом и медленно доедавший свою порцию, поднял руку, как школьник.
— Я на диване. — Он бросил быстрый взгляд на Феррана, и в уголке его рта дрогнуло подобие улыбки. — С Ферраном спать — это целое приключение. Гарантированный храп и борьба за одеяло.
— Эй! — возмутился Ферран, но беззлобно, больше по привычке.
Пау, уже закончивший есть и смотрящий в телефон, просто пожал плечами.
— Мне все равно. Я и так сплю как убитый после таких дней.
Я кивнула, стараясь сохранить деловой тон. Провела Феррана и Пау в небольшую, но уютную гостевую на первом этаже. Показала, где полотенца, где вода.
— Если что — я наверху, — сказала я, уже отступая к двери.
— Спокойной, Али, — тихо сказал Пау. Его взгляд был полон понимания, от которого снова захотелось плакать.
— Спокойной, — прошептала я в ответ и закрыла дверь.
В гостиной Педри уже стоял посреди комнаты, неловко оглядывая диван, будто оценивая его боевые качества на предмет ночевки. Он казался огромным и немного потерянным в этой знакомой мне обстановке.
Я прошла мимо него в кладовку, достала свежий комплект постельного белья, подушки и самое теплое одеяло. Вернувшись, молча принялась за дело — быстро, с привычными движениями, расстелила простыню, надела пододеяльник. Он стоял в стороне и смотрел, не предлагая помощи, и я была ему за это благодарна. Мне нужна была эта механическая работа.
— Вот, держи, — сказала я, закончив и отступая на шаг. Голос звучал чересчур официально. — Если тебе… что-то нужно, ты знаешь… где моя комната. И ванная.
Я указала на дверь напротив.
Он неловко потер шею, отводя взгляд куда-то в сторону книжной полки.
— Да… Спасибо.
Тишина снова нависла между нами, тяжелая и густая. Все, что было сказано и не сказано за этот вечер, висело в воздухе невидимой стеной.
— Ну… — я сделала шаг назад, к лестнице. — Спокойной ночи.
Он не ответил сразу. Я уже повернулась, чтобы идти, когда его голос, тихий и немного хриплый, остановил меня:
— Спокойной…
Я не обернулась. Просто поднялась по лестнице, чувствуя его взгляд на своей спине. Каждый шаг отдавался в тишине дома гулким эхом. Войдя в свою комнату, я снова закрыла дверь, но на этот раз не прислонилась к ней. Я подошла к окну, обхватила себя руками и смотрела в темноту сада.
***
Тьма сновидения была густой, липкой и абсолютно реальной. Я бежала по бесконечному коридору стадиона, крича имя Матео, но звук терялся в гулкой пустоте. Впереди мелькала его маленькая фигурка в полосатой пижаме. И за ним, плавно, не торопясь, шел Диего. Он не бежал. Он шел, зная, что догонит.
Потом картина сменилась. Мы с Педри стояли на кухне, похожей на ту, что в его доме. Свет был ярким, неестественным. Педри стоял ко мне спиной, что-то наливал. И вдруг из тени за дверью вышел Диего. У него в руке блеснуло что-то тяжелое и тупое — не нож, что-то хуже, что-то от чего ломаются кости. Педри обернулся, и я увидела в его глазах не страх, а яростное, молчаливое понимание. Он шагнул ко мне, чтобы заслонить. Диего улыбнулся — холодной, мертвой улыбкой — и со всей силы размахнулся.
Хруст. Глухой, влажный, ужасный звук. Педри даже не вскрикнул. Он просто медленно, как подкошенный, начал оседать на пол, его взгляд, полный боли и немого укора, был прикован ко мне. А Диего смотрел прямо на меня через его падающее тело и поднимал окровавленный предмет снова...
Я проснулась с резким, судорожным вдохом, как будто вынырнула из ледяной воды. Сердце колотилось так, что казалось, выпрыгнет из груди. Простыня была влажной от пота. Тишина комнаты давила, и в ней еще стояло эхо того хруста.
Дыша с трудом, я выскользнула из кровати. Нужно было убедиться. Сначала я на цыпочках зашла в детскую. При свете ночника Матео спал, разметавшись, один кулачок под щекой, губы чуть приоткрыты. Его ровное, спокойное дыхание было лучшей музыкой. Я поправила одеяло и вышла, прикрыв дверь.
Теперь — вода. Горло пересохло от беззвучного крика. Я спустилась по лестнице, стараясь не ступить на скрипящую ступеньку. Проходя мимо гостиной, я на миг застыла. Дверь была приоткрыта. Мне нужно было убедиться.
Я осторожно заглянула в щель.
Лунный свет падал из большого окна, выхватывая из полумрака его фигуру. Педри спал на боку, повернувшись лицом к спинке дивана. Одеяло сползло до пояса, обнажив белую футболку, которая слегка задралась, открыв полоску кожи на спине. Одна рука была подогнута под голову, вторая — свисала с края дивана, пальцы почти касались пола. Лицо, обычно такое собранное и выразительное, сейчас было размягчено сном. Длинные ресницы отбрасывали тени на щеки. Губы чуть приоткрыты. Он выглядел уязвимым и бесконечно молодым. И живым. Страшно, невыносимо живым. Не тем, что оседал на пол в моем кошмаре.
Я быстро отвела взгляд, чувствуя, как по щекам бегут предательские слезы облегчения и стыда. Пошла на кухню, зажгла под шкафчиком неяркую светодиодную лампочку, чтобы не слепить глаза. Дрожащими руками налила стакан воды. Холодная жидкость едва коснулась губ...
— Почему ты не спишь?
Я вздрогнула, едва не уронив стакан. В дверном проеме, прислонившись к косяку, стоял Педри. Он сонно протирал кулаком глаза, а другой рукой поправлял растрепавшиеся волосы. Он был босиком, в тех же спортивных штанах, что и вечером.
Я молчала, глотая воздух. Говорить было невозможно.
Он присмотрелся ко мне в полумгле, и его лицо сразу же стало серьезным. Сонливость как рукой сняло. Он понял. Без слов.
— Кошмар? — тихо уточнил он.
Я не ответила, просто опустила глаза в стакан, наблюдая, как дрожит водная гладь в такт моим рукам. Он подошел ближе, и пространство кухни вдруг стало маленьким. Остановился в двух шагах, но его близость ощущалась каждой клеткой кожи.
— Ты как? — его голос был тихим, почти шепотом, обволакивающим.
Я заставила себя кивнуть, попыталась натянуть слабую улыбку.
— Я в порядке... — прозвучало хрипло и неправдоподобно.
Он не поверил ни на секунду.
— Я сделаю всё что угодно, чтобы вы с Матео были в безопасности, Алисия, — сказал он, и в его тоне не было бравады. Была простая, железная констатация факта. Он положил руку мне на плечо. Ладонь была теплой, тяжелой, живой.
Это прикосновение, после сна, после всего... оно стало последней каплей. Я посмотрела на него, и слова вырвались сами, тихие и полные неподдельного ужаса:
— Я боюсь не за свою жизнь, Педри. Я боюсь за Матео. И за... твою.
Он пару секунд смотрел на меня, брови слегка сдвинулись. Потом в уголках его губ дрогнуло что-то похожее на ухмылку, но беззлобную, почти удивленную.
— Ты за меня волнуешься?
Этот тон, этот намек на старую, игривую динамику между нами, задел за живое. Я резко скинула его руку со своего плеча, скрестила руки на груди, выстраивая барьер.
— Ты отец нашего ребенка, Педри. Конечно, волнуюсь.
Но он не отступил. Напротив, он сделал еще шаг, и теперь я оказалась зажатой между его телом и холодной кромкой столешницы. Он облокотился на нее двумя руками по бокам от меня, не касаясь, но полностью заключив в клетку из своего присутствия. От него пахло сном, теплой кожей и чем-то неуловимо родным.
— Слушай, Лиси... — он выдохнул это имя, и время на кухне споткнулось, попятилось назад на два года. Лиси. — Он мне ничего не сделает. Я его не боюсь, — продолжил он тем же низким, почти шепотом, который заставлял мурашки пробегать по спине.
Он, кажется, понимал, что мне нужно сменить тему, выйти из плена кошмара. Его взгляд стал более приземленным, бытовым.
— Расскажешь мне про Матео? Что он любит есть? Есть ли у него аллергии на что-то?
Я, благодарная за этот якорь, зацепилась за вопросы. Говорила кратко, по делу: любит макароны с сыром, обожает ягоды, ненавидит брокколи. А потом, делая акцент: — У него ужасная, строжайшая аллергия на арахис.Это важно.
Он слушал, не перебивая, внимательно, впитывая каждую деталь, как будто заучивая мантру. Его взгляд не отрывался от моего лица. Когда я закончила, он не стал спрашивать про что-то еще про Матео. Он спросил про меня.
— А у тебя? Что у тебя нового?
Все еще почти шепотом. Этот шепот был опаснее любого крика. Он ласкал кожу, проникал под нее.
— Ничего, — прошептала я в ответ, глядя куда-то в сторону его ключицы. — Только кошмары стали чаще сниться.
— Он не приблизится к вам, — его голос стал тверже, в нем зазвенела та самая сталь, которую я слышала в его обещаниях на поле.
— Ты не можешь контролировать сны, Педри.
— Нет. Но я могу контролировать то, что происходит наяву. И могу быть здесь, когда тебе снится эта хрень. Как раньше.
Это «как раньше» было вызовом. И призраком всего, что мы потеряли.
— Это было давно, — еле слышно сказала я. — Мы другие.
Он чуть нахмурился. Его лицо приблизилось еще на сантиметр.
— Мы? Да. Другие. Я два года просыпался в пустой квартире и думал, что самое страшное — это не знать, где ты. А оказалось, самое страшное — знать, где ты, знать, что у тебя другая жизнь, что вроде бы все хорошо, и все равно чувствовать эту... пустоту. Так что не говори мне про «другое». Мое тело... — он сделал паузу, и его взгляд упал на мои губы, потом снова встретился с моим. — Оно помнит твое. Даже если голова злится.
Воздух перестало хватать. Я слышала только бешеный стук собственного сердца.
— И что оно помнит? — выдохнула я, бросив вызов, которого сама же испугалась.
Его губы оказались в сантиметре от моего уха. Горячее дыхание обожгло кожу.
— Помнит, как ты вздрагиваешь, когда я касаюсь вот здесь... — его губы чуть-чуть, почти невесомо коснулись чувствительной кожи под мочкой моего уха. По телу пробежала судорога сладкого шока.
— Помнит, как ты шепчешь мое имя, когда уже не можешь его выкрикивать, — его шепот скользнул к виску.
— Помнит точный изгиб твоей талии под моей ладонью, — его рука, до этого лежавшая на столешнице, поднялась и легким, едва ощутимым контуром обрисовала воздух в паре миллиметров от моего бока. Я невольно прогнулась, чувствуя это невидимое прикосновение всем телом.
— И особенно, — его голос стал еще тише, еще интимнее, — помнит тот звук, который ты издаешь, когда понимаешь, что больше не можешь контролировать... ни себя, ни меня.
Он отодвинулся настолько, чтобы смотреть мне в глаза. Его собственные глаза в тусклом свете были темными, бездонными озерами, в которых тонули все мои страхи, возражения и попытки сохранить дистанцию. В них горело знакомое пламя, которое я пыталась забыть. И не смогла.
— Тело не врет, Лиси, — прошептал он, и теперь его губы были так близко к моим, что я чувствовала их тепло, но не касание. — Оно помнит все. Даже то, что мы пытались похоронить.
***
Педри
Все сходилось в одну точку. Ее дыхание, сбившееся от кошмара и теперь от чего-то другого. Ее глаза, в которых страх медленно таял, уступая место чему-то знакомому и запретному. Ее губы, приоткрытые, в сантиметре от моих. Ее тело, помнящее мое, уже не сопротивлялось, а выгибалось навстречу невидимому прикосновению. Два года тоски, гнева и пустоты сгорали в этом одном, невыносимо долгом моменте ожидания. Я уже наклонялся, уже чувствовал вкус ее дыхания на своих губах, уже готов был стереть все границы, все обиды этим одним поцелуем, который давно назрел...
— Ой... Я тут это, не хотел! Продолжайте, продолжайте!
Голос Пау, сонный и смущенно-веселый, прозвучал как ушат ледяной воды. Я резко отпрянул, облокотившись об стол, стараясь выглядеть хотя бы отчасти собранным. Алисия же оттолкнула меня от себя с силой, в которой было больше паники, чем злости, и сделала шаг назад, наткнувшись на холодильник.
Пау стоял в дверях, прикрыв глаза ладонью, но сквозь растопыренные пальцы я видел его ухмылку. Он подошел к раковине, налил себе стакан воды.
— Всё хорошо, Пау, — проговорил я, и мой голос прозвучал хрипло. — Мы тут это... разговаривали.
— Ага, видел я, как вы разговаривали, — фыркнул он, выпивая воду залпом. — Очень... эмоционально.
Алисия, вся красная, не глядя ни на кого, прошептала:
— Ладно, я пойду... Спокойной ночи.
И она выскользнула из кухни, словно тень. Но не раньше, чем я успел поймать ее взгляд — растерянный, полный стыда и... чего-то еще, что заставило мое сердце екнуло с новой силой. Мой собственный взгляд, должно быть, говорил ей все, что я думал в тот момент: «Я не закончил. Это не конец».
Когда ее шаги затихли на лестнице, я тяжело опустился на ближайший стул. Пау, поставив стакан, сел рядом. Несколько секунд мы молчали.
— Слушай, — наконец сказал Пау, его голос стал серьезным, без тени прежней иронии. Он смотрел на свои руки. — Просто... будь осторожен с ней. Она не железная. Последние годы она жила в постоянном страхе. Каждый день. За себя, за Матео. Она научилась жить в этой броне. Не дави на нее, ладно? Даже если очень хочешь.
Я вздохнул, проводя рукой по лицу.
— Я не давлю на нее, Пау. Я хочу помочь. Я хочу... быть рядом. Если бы она рассказала мне тогда...
Он перебил меня, мягко, но твердо:
— Она боялась. Боялась, что разрушит твою жизнь. В ее голове это было единственным способом всех защитить. Даже если это было неверно. Даже если это причинило боль тебе.
— Моя жизнь, — сказал я тихо, глядя на узор на столешнице, — ничего не значит по сравнению с ее безопасностью. И с безопасностью Матео.
Пау кивнул, как будто ждал именно этих слов.
— Знаю. — Он помолчал, а потом его лицо озарилось какой-то тихой, задумчивой улыбкой. — Что насчет Матео... Мы с Ферраном, — он сделал паузу, подбирая слова, — берегли его для тебя Теперь твоя очередь.
Эти слова попали прямо в сердце. Они сняли последние остатки ревности или глупой обиды на то, что он был ему ближе. Пау был не соперником. Он был... братом. Хранителем моего же сына, пока меня не было.
Я посмотрел на него, на его открытое, преданное лицо, и улыбка сама растянула мои губы. Я не сказал ничего. Просто обнял его. Крепко, по-мужски, похлопывая по спине. Он ответил тем же, и в этом молчаливом объятии было больше понимания и прощения, чем в тысяче слов.
Потом он встал, потянулся.
— Ладно, я пойду. Спокойной ночи.
Он уже был у двери, когда я окликнул его:
— Пау!
Он обернулся.
— Поцелуй Ферри за меня, — сказал я с самой серьезной миной, какую смог изобразить.
Пау рассмеялся, коротко и искренне.
— Надеюсь, он не занял всю кровать, пока я сюда шел. Я поцелую, — он подмигнул и скрылся в темноте коридора.
Я тоже вышел, выключив свет на кухне. Темнота гостиной встретила меня прохладой. Я стоял посреди комнаты, глядя на неубранный диван, на скомканное одеяло. В доме было тихо, но он был наполнен. Ее страхом. Его доверием. Их присутствием. И ее дыханием, все еще будто витавшим в воздухе у моих губ.
«Твоя очередь», — эхом отозвались во мне слова Пау.