24
Педри
Я смотрел, как она уносит его наверх. Ее спина была прямая, но в каждом шаге читалось напряжение, будто она несла не просто ребенка, а хрустальный шар, который мог разбиться от одного неловкого движения. Когда дверь в детскую тихо закрылась, опора, державшая меня последние полчаса, куда-то исчезла.
Я облокотился лбом о прохладный косяк двери, прикрыв глаза. В висках стучало. Картинки мелькали, как в плохо смонтированном клипе: его глаза, когда он спросил «ты кто?». Его маленькие руки вокруг моей шеи. Его доверчивое «ты мне так нужен».
Рука легла мне на плечо, а потом Ферран мягко, но настойчиво притянул меня к себе, обхватив за шею в дружеском, но в то же время крепком объятии. Я не сопротивлялся. Упираясь подбородком ему в плечо, я проговорил в ткань его футболки, голос был глухим, сдавленным:
— Ты бы видел, как он на меня смотрел. Сначала… как на чужака. А потом… — я сглотнул комок в горле. — Я чувствую такую вину перед ним, Ферри. Такую чудовищную вину. Я пропустил всё.
Ханси, все еще сидевший за столом, отозвался твердо:
— Педри, ты здесь не виноват. Это Алисия приняла решение не рассказывать тебе. Она считала, что так будет лучше. Для всех.
Я отстранился от Феррана и посмотрел на тренера. «Не виноват». Слова были правильными, но они не лезли внутрь, не находили отклика в этой пустоте, которую только что заполнило осознание потери полутора лет. Я молча подошел к столу и опустился на стул рядом с Пау. Усталость, эмоциональная и физическая, накатила такой волной, что я просто положил голову на прохладную столешницу, закрыв глаза. Хотелось, чтобы мир исчез хотя бы на пять минут.
Краем глаза увидел, как Пау шевельнулся, как его рука потянулась ко мне — то ли толкнуть, то ли похлопать по спине. Но он замер. Я услышал почти неслышный шорох. Ферран, стоявший напротив, едва заметно покачал головой, глядя на Пау. Он тихо сказал: Оставь его. Пау вздохнул и откинулся на спинку стула.
На кухню вернулась Алисия. Она остановилась в дверях, оценивая нашу угрюмую компанию. Все мы, должно быть, выглядели как после тяжелого поражения — уставшие, помятые, с пустыми взглядами. Она сама была бледной как полотно, но держалась с каким-то ледяным, хрупким достоинством.
— Садись, Алисия, — сказал Ханси, его голос звучал уже не как у отца, а как у капитана, собирающего совет. — Надо наконец поговорить. Нормально поговорить.
Она медленно села напротив меня, рядом с Ферраном. Минута тягостного молчания повисла в воздухе, нарушаемая только тиканьем часов на стене.
Ханси громко выдохнул, словно отбрасывая в сторону все личное.
— Так. Время обижаться и выяснять отношения закончилось. Педри, — он посмотрел на меня прямо. — Твоему сыну угрожают. Что собираешься делать?
Вопрос, заданный таким тоном, выдернул меня из оцепенения. Он перевел все из плоскости эмоций в плоскость действий. В ту, где я как раз понимал, что делать.
— Всё, что нужно, — ответил я сразу, голос нашел твердость. — Вы связались с адвокатом? С тем… Марком Солано?
Ханси кивнул.
— Да. Он в курсе. Но говорит, что Диего сейчас чист, как стеклышко. Ищет, за что зацепиться, но пока — тишина.
Я перевел взгляд на Алисию. Она сидела, сцепив пальцы на столе.
— Ты обращалась в полицию? После угроз на мероприятии? После случая с запиской?
Ферран ответил за нее, с горечью:
— Педри, его не за что сажать или судить формально. Угрожал? Словесно, без свидетелей. Оставил записку? Анонимно, отпечатков нет. Он хитер.
— А рассказывать про угрозы? — не сдавался я.
Алисия наконец подняла на меня глаза. В них была горькая усталость.
— А кто мне поверит, Педри? — прошептала она. — Я — психолог, у меня в прошлом отношения с ним, сложная история. Меня посчитают истеричкой или сумасшедшей, которая пытается мстить бывшему.
Логика была железной и ужасной. Он поставил их в юридическую ловушку.
Я задумался на секунду, перебирая варианты.
— Раз он знает, где вы живете… может, вам переехать? — предложил я. А потом, чувствуя, как сердце начинает биться чаще, добавил, стараясь звучать как можно менее навязчиво: — Например… ко мне?
Ханси фыркнул, раздраженно.
— А что, у них тут нет защиты? Я здесь. Стены крепкие, сигнализация.
— А что, она должна опять сбежать, забрав моего сына? — мой голос зазвенел, в нем прорвалось то, что я старался держать в узле: страх потерять их снова, едва обретя. — И что дальше? Жить в ожидании, что он найдет их и в Манчестере, и в другом городе? Это не решение!
— Она не бежала, — тихо, но очень четко сказал Пау. Он смотрел на меня, и в его глазах, обычно таких мягких, горел огонь. — Она выживала. Для него. Перестань на неё давить. Сейчас нужно думать вместе. А не обвинять.
Его слова заставили меня на мгновение съежиться внутри. Он был прав. Но бездействие было невыносимым.
Внезапная, яростная решимость подняла меня со стула.
— Тогда я найду его. Сам. И поговорю с ним так, что он навсегда забудет дорогу к ним.
— Нет! — рявкнул Ханси, ударив ладонью по столу. Чашки звякнули. — Ты что, хочешь сесть? Или чтобы он подал на тебя встречный иск об угрозах и нападении? Ты — лицо клуба, Педри! У тебя контракт, обязательства, репутация! Одно неверное движение, один скандал — и твоя карьера под угрозой! Ты думаешь, это поможет Матео? Если его отец окажется за решеткой или будет дисквалифицирован?
Я замер, сжав кулаки. Он бил в самую больную точку. Карьера. Та самая карьера, ради которой, как она считала, пожертвовала правдой.
Алисия сидела, согнувшись, держась за голову. Ее плечи напряглись. Видно было, что у нее просто раскалывается голова от этой бесконечной круговерти споров и безвыходных вариантов.
И в этот момент раздался грохот. Все вздрогнули и обернулись. Ферран, копошившийся у шкафа, выронил на пол коробку с хлопьями. Рассыпавшиеся колечки покатились по полу.
— Ой… — неловко протянул он, медленно поворачиваясь к нам с виноватой миной. — Не обращайте на меня внимания, продолжайте.
Он присел, начал собирать хлопья, потом снова порылся в шкафу и проворчал с искренним раздражением:
— Али! У вас пожрать что-нибудь есть, а? Я после тренировки с ума сойду сейчас от голода.
Через секунду он торжествующе достал семейную пачку чипсов. — А, всё, нашел!
Атмосфера, накаленная до предела, дала причудливую трещину. Ребята, кажется, решили продолжить спор, но Ферран, уже усевшись рядом с Пау, с громким хрустом открыл пачку. Пау, недолго думая, запустил туда руку. И через секунду на кухне стоял дуэтный хруст, абсолютно неуместный и идиотски комичный.
Нервы, и так натянутые как струны, не выдержали.
— Хватит хрустеть! — крикнул я, уже не в силах сдержаться.
Ферран и Пау переглянулись. И специально, преувеличенно громко, синхронно положили по чипсу в рот. ХРУМ. ХРУМ. И оба, с набитыми щеками, глупо ухмыльнулись. Это было настолько по-детски, — снимать напряжение абсолютной тупостью, — что у меня просто сдали нервы. Я провел рукой по лицу, сдавленно засмеявшись или просто застонав — сам не понял.
И в этот момент, в паузе между хрустами, прозвучал ее голос. Тихий, но четкий, как приговор.
— Ладно. Раз выхода нет… мы переедем к Педри.
Все замолчали. Даже хруст прекратился. Ханси несколько секунд просто смотрел на дочь, его взгляд был тяжелым, испытующим. Потом он глубоко вздохнул, смиряясь с неизбежным, и кивнул.
— Хорошо.
Он посмотрел на часы.
— Но уже поздно, ребят. Вы после матча, все на нервах, уставшие. Может, останетесь? Здесь всем хватит места.
Пау и Ферран переглянулись и почти синхронно пожали плечами.
— Почему нет? — буркнул Ферран, доедая чипсы.
— Мне все равно, — добавил Пау.
Все взгляды переместились на меня. Остаться. Здесь. В этом доме, где все пахло ею и… теперь им. Где за стеной спал мой сын.
— Да, — сказал я просто. — Останусь.