23
Алисия
В гостиной доносился приглушенный смех и неразборчивый детский лепет. Каждый его взвизг от восторга, каждый тихий вопрос Матео, на который Педри отвечал низким, удивительно мягким голосом, отзывались во мне мелкой дрожью. Я сидела на кухне за столом, будто в тире, где каждое слово могло стать пулей. Прямо передо мной стояла чашка с недопитым, остывшим чаем. Пау сидел рядом, его плечо почти касалось моего — молчаливая опора. Напротив, двумя безмолвными судьями, расположились отец и Ферран.
Тишина на кухне была густой, тягучей, нарушаемой только неясным гулом счастья из-за стены. Оно казалось таким хрупким и таким чужим в контексте всего, что случилось.
Я не выдержала. Голос сорвался тихо, но с лезвием внутри.
— Почему?.. — я не могла поднять на них глаза, смотрела на золотистый ободок своей чашки. — Почему вы всё рассказали ему?
Отец вздохнул, и этот звук был полон усталого принятия неизбежного.
— Алисия, у нас не было выбора.
— Не было выбора? — я прошептала, и горечь подступила к горлу. — А мой выбор? Вы его вообще когда-нибудь считали?
Ферран наклонился вперед, положив локти на стол.
— Мы сделали это ради тебя, Али.
«Ради тебя». Эти два слова, которые должны были звучать как оправдание, сработали как запал. Я резко встала, и стул отодвинулся с резким скрипом.
— Ради меня? — мой голос стал громче, в нем зазвенело то самое раздражение, что копилось все эти недели страха и лжи. — Если бы это было ради меня, вы бы послушались! Вы бы дали мне уехать, как я просила! Вы бы не вскрывали эту рану здесь и сейчас!
— Но, Али… — начал Ферран, но я его перебила. Резко, безжалостно.
— Закрой рот, Ферран. Просто закрой. — Я видела, как он отшатнулся, будто от пощечины, но не могла остановиться. Поток отчаяния и злости вырывался наружу. — И как мне теперь уехать, а? Вы думали об этом? Матео теперь знает. Он захочет, чтобы его отец поехал с нами! Или я снова должна стать монстром, который увозит его от только что обретенного папы? Вы поставили меня перед невозможным выбором!
Ханси сидел неподвижно, его пальцы сложены в замок на столе.
— Зачем тебе уезжать? Оставайся. Здесь. Мы разберемся с Диего. Все вместе. Как семья.
«Семья». Это слово сейчас звучало как издевательство. Семья, где все друг другу лгут и принимают решения за спиной.
— Вы не имеете понятия, во что ввязываетесь, — прошипела я, проводя ладонью по лицу. Оно горело. — Вы не знаете его. Не знаете, на что он способен. Он не остановится. Ни перед чем.
В этот момент дверь на кухню приоткрылась. И все мы, как по команде, натянули на лица маски. Улыбки получились кривыми, натянутыми, но для детских глаз — сойдут.
В проеме стоял Педри. Он держал Матео на руках, и мой сын обнимал его за шею, прижимаясь щекой к его щеке. Картина, от которой у меня одновременно сжалось и разорвалось сердце. Это было так… правильно. И так ужасно неправильно в свете всего.
— Мама! — громко, радостно крикнул
Матео, увидев меня. Его глаза сияли.
Вся моя злость мгновенно испарилась, заместившись материнским инстинктом.
Я подошла, стараясь, чтобы улыбка стала естественней.
— Да, малыш?
Матео тут же потянул ко мне ручки, и я забрала его из объятий Педри. Наше прикосновение было мимолетным, но от него по коже пробежали мурашки. Я прижала сына к себе, вдыхая его знакомый запах, теперь смешанный с новым, чужим — с запахом Педри, его одеколона и чего-то еще, спортивного и мужского.
Пау, наблюдавший за этой сценой, вдруг тихо усмехнулся. Его голос прозвучал на удивление легко, снимая напряжение.
— А ведь раньше «малышом» ты называла меня.
Это неожиданное, немного грустное напоминание о нашей общей, беззаботной молодости сработало. Уголки губ Ханси дрогнули. Ферран фыркнул. Даже я не удержалась и позволила себе слабую, искреннюю улыбку.
— Да уж, — вздохнула я, качая Матео на руках.
На кухне на секунду воцарилась почти нормальная, теплая атмосфера. Но она была хрупкой, как мыльный пузырь.
И Матео его лопнул. Он устроился поудобнее у меня на руках, посмотрел на Педри, стоявшего рядом, и спросил своим чистым, звонким голоском:
— Мама, а где папа был?
Тишина наступила мгновенная и оглушительная. Я почувствовала, как все мышцы в теле напряглись. Мой взгляд автоматически метнулся к Педри. Он смотрел на Матео, и на его лице я увидела ту же растерянность и боль, что клокотали во мне. Как объяснить двухлетнему ребенку тюрьмы, угрозы, страхи и взрослую ложь?
Я открыла рот, мой мозг лихорадочно подбирал какие-то нейтральные, безопасные слова. «Папа был далеко». «Папа работал». Но Педри мягко, почти неуловимо коснулся моей руки, останавливая меня. Его прикосновение было кратким, но невероятно твердым.
— Пора спать, Матео, — сказал Педри, и его голос был спокойным, ровным, оставляющим вопрос без ответа, но не враждебным.
Матео надул губки.
— Пап… — он сказал слово неразборчиво, сонно, но смысл был ясен всем. — Ты уйдёшь?
Этот тихий, полный детской тревоги вопрос повис в воздухе. Я затаила дыхание, чувствуя, как маленькое сердце Матео стучит у меня в груди.
Ответил не Педри. Ответил Ханси. Твердо и безапелляционно, как будто отдавал приказ на поле.
— Нет. Папа останется.
Он посмотрел на Педри и коротко кивнул, делегируя полномочия, утверждая новый порядок вещей. Я бросила на отца злобный, полный немого протеста взгляд. Он встретил его, и в его глазах не было и тени сожаления. Только решимость. И… легкая, едва уловимая улыбка в уголках рта. Он словно говорил: «Принимай, дочка. Игра началась по-новому».
Педри, кажется, немного растерялся от такого прямого решения, но кивнул в ответ Ханси. Потом он снова посмотрел на Матео.
— Иди спать, солнышко. Я обещаю, что завтра мы с тобой проведем время вместе. Всё утро, — он наклонился и поцеловал Матео в щеку. Это был естественный, нежный жест, который снова перехватил мне дыхание.
Матео, получив такое королевское обещание, уже не сопротивлялся. Он обнял меня покрепче и прошептал мне на ухо: «Мама, папа остался».
— Да, малыш, — прошептала я в ответ, чувствуя, как предательские слезы снова подступают. — Остался.
И, не глядя больше ни на кого, я вышла с ним из кухни и понесла в детскую.