19
Педри
Сердце колотилось так, будто я только что отыграл три овертайма. Этот нелепый цветной брелок на соске плясал перед глазами, переплетаясь с ее криком «навсегда» и леденящим взглядом ужаса. Я не слышал, что говорил Ферран по пути. Мир сузился до узкого туннеля, в конце которого была только одна мысль: Зачем?
Мы вошли в кабинет Ханси. Он сидел за своим массивным столом, и лицо его было не просто строгим. Оно было… опустошенным.
— Садитесь, — его голос прозвучал глухо, без обычной тренерской властности.
Мы сели на стулья напротив, как провинившиеся школьники. Но я не чувствовал себя школьником. Я чувствовал себя на краю пропасти. Ферран сидел, стиснув челюсти, его взгляд был прикован к Ханси.
Тренер обвел нас взглядом, но в конце концов остановил его на мне. В его глазах была непереносимая тяжесть.
— Педри. Слушай внимательно. Это не про футбол.Речь идет о моей дочери. И… — он сделал едва заметную паузу, в которой поместилась целая вселенная. — О твоем сыне.
Воздух вырвался из моих легких одним коротким, бессмысленным звуком. В ушах зазвенело.
— С… сын? — выдохнул я. Слово было чужим, тяжелым, не влезающим в сознание.
Ханси лишь медленно кивнул, его взгляд на миг переметнулся на Феррана, который сидел, сгорбившись, уставившись в пол. Он знал. Он все это время знал.
— Да, ты не ослышался, — подтвердил Ханси, и его голос дрогнул. Слабо, почти неуловимо, но это была трещина в граните. — У Алисии родился сын. Полтора года назад. В Манчестере. Его зовут Матео. И он твой.
Удар был не в солнечное сплетение. Он был в голову. Белый шум. Гул. Соска. Ее сумка. Ее паника. Ее отъезд. Ее холодность. Ее возвращение. Все кусочки мозаики, разбросанные за полтора года боли и непонимания, вдруг взмыли в воздух и с грохотом сложились в единую, уродливую, невероятную картину.
Сын.
У меня сын.
Она родила моего сына.
И скрывала. Все это время.
Соска. Так вот откуда соска. Не для племянника, не для подруги. Для моего… для нашего…
«Она меня обманывала. Всё это время. Почему?»
Этот вопрос, тихий и яростный, вырвался из самого нутра, вытеснив шок. В нем был привкус гари от сгоревших мостов, от всех тех ночей в пустой квартире, от вопроса «за что?», который я задавал себе после ее отъезда. Теперь у этого «за что» появилось лицо. Лицо лжи.
Я вскочил со стула так резко, что он с грохотом откатился назад и упал. Мне нужно было воздуха. Мне нужно было к ней. Сейчас же.
— Педри! — крикнул Ханси, но я уже не слышал. Я видел только дверь.
Я сделал два шага, и передо мной вырос Ферран. Он встал между мной и выходом, уперев ладони мне в грудь.
— Эй! Эй, Педри, притормози!
Его прикосновение, эта попытка удержать, стали последней каплей. Яркая, слепая ярость хлынула наружу.
— Притормози? Ты шутишь? — я с силой оттолкнул его руки. — Нет, Ферран! Я пойду и поговорю с ней! Наконец-то прямо!
Но он не отступил. В его глазах вспыхнул ответный огонь. Он вцепился мне в воротник худи, с силой притянув к себе так, что наши лица оказались в сантиметрах друг от друга.
— Поговоришь? Да ты лишь сделаешь хуже! Накричишь на нее! Разобьешь вдребезги то немногое, что у нее еще осталось!
— А что мне еще делать, а? — прошипел я, пытаясь вырваться, но его хватка была железной. От его дыхания пахло мятной жвачкой и горечью. — Она меня все это время обманывала! У нас сын, Ферран! Сын! И она молчала! Как она могла?!
— Ты ничего не знаешь! — рявкнул он мне в лицо, тряся за воротник. Каждое слово било, как молот. — Ничего, понимаешь?!
За его спиной поднялся Ханси. Он не кричал. Он просто встал, и вся его фигура излучала такую усталую, непререкаемую власть, что даже моя ярость на миг схлынула.
— Педри, — его голос прозвучал тихо, но с такой силой, что заглушил наше тяжелое дыхание. — Прежде чем ты ворвешься к ней в кабинет и начнешь крушить то немногое, на чем она еще держится… выслушай. Хотя бы это ты ей должен.
«Должен». Это слово снова. Я устал от того, что я всем что-то должен, пока со мной обращаются как с мальчишкой, которого нужно оберегать от правды.
— Нет, Ханси, — вырвалось у меня, и голос сорвался на крик, полный обиды и беспомощности. — Я не буду слушать! Я уже устал! Устал от ее тайн, от ее побегов, от этой вечной игры в жертву! У меня есть сын! И я даже не знал!
И тогда закричал Ферран. Не просто повысил голос, а выкрикнул так, что, казалось, задрожали стекла в шкафах.
— Она сделала это ради тебя, Педри!
Тишина, наступившая после его крика, была оглушительной. Я замер, все еще в его хватке, уставившись на него.
— Что? — прошептал я, уже не понимая ничего. — Ты о чем?
— Она уехала ради тебя, — повторил Ферран, но уже тише, с трудом выговаривая слова. Каждая фраза была как удар тупым лезвием. — Она уехала, чтобы спасти тебя. И… и ребенка. От него.
«Он». Это слово повисло в воздухе тяжелым, ядовитым облаком.
— От кого? — спросил я, и ледяная ползучая догадка начала шевелиться где-то на дне сознания.
Ферран отпустил мой воротник, отступил на шаг, проводя рукой по лицу. Он выглядел изможденным.
— Отпусти его, Ферран, — тихо сказал Ханси.
Ферран отпустил мой воротник, отступил на шаг, проводя рукой по лицу. Он выглядел изможденным.
И когда Ферран отошел, тренер шагнул ко мне ближе. Его глаза, похожие на ее глаза, смотрели на меня с невыносимой смесью боли и отцовской строгости.
— Диего выкрутился. Он на свободе. Он в Барселоне. И он знает. Знает про Алисию. Знает про ребенка.
Мир перевернулся. Шок от новости о сыне вдруг накрыла новая, черная, липкая волна — волна чистого, животного ужаса. Не абстрактного, а очень конкретного. Я видел его лицо. Видел, как он стоял над ней в том туалете. Помнил ее кровь на своей руке.
— Она хотела тебя спасти, — продолжал Ханси, и его голос наконец дрогнул по-настоящему. — От Диего. От твоей ярости, которая могла бы вмиг перечеркнуть все — твою карьеру, твое будущее, твою свободу. Если бы ты узнал тогда… что бы ты сделал? Подумай. Она взяла весь этот ужас на себя одну. Увезла его, унесла в себе, родила одна, скрывалась одна. Потому что любила тебя достаточно, чтобы предпочесть твою ненависть к ней — твоей погибели. А сейчас… этот ужас вернулся. И он угрожает не только ей. Он угрожает твоему сыну. Матео.
Имя. Он назвал его имя. Матео. Мой сын. Которому угрожает тот самый монстр.
Вся ярость, вся обида, весь крик — все разом вытекло из меня. Осталась только ледяная, всепроникающая пустота и осознание чудовищных масштабов собственного эгоизма. Я провел обеими руками по лицу, зарывая пальцы в волосы, и закрыл глаза. За веками плясали огоньки.
Я не слышал шагов, но вдруг почувствовал крепкие, знакомые руки на своих плечах, а потом — объятие. Ферран. Он притянул меня к себе, жестко, по-мужски, похлопывая по спине.
— Держись, брат, — прошептал он мне в ухо, и его голос тоже был надломленным.
Я стоял, обмякший, в его объятиях, не в силах выдавить ни звука. В голове бушевал хаос из обломков прошлого и леденящего страха за будущее. Сын. Матео. Диего. Угроза.
И где-то в глубине, под всеми этими слоями шока, боли и ужаса, начинала медленно прорастать новая, незнакомая, всепоглощающая потребность. Увидеть его. Защитить их. Обоих.