18
Педри
Я бил по мячу так, будто хотел пробить им насквозь и газон, и землю под ним. Каждый удар был попыткой заглушить этот навязчивый, ледяной внутренний голос: «Она опять хочет уехать. Навсегда».
Эти слова, выкрикнунные ею в звенящей тишине всего поля, все еще жгли изнутри, как проглоченный уголек. После прошлого раза, после аэропорта и той пустоты, что осталась вместо нее, эти слова звучали как приговор. Снова.
«Я должен с ней поговорить». Мысль билась в голове, как птица о стекло. «Должен. Обязан». Но тут же поднималась волна горькой, привычной горечи: «Но она не послушает. Она никогда не слушает. Она просто смотрит сквозь тебя своими огромными глазами, в которых прячется целая вселенная боли, и ничего не говорит. Какой смысл?»
Тренировка превратилась в механическое действие. Мышцы работали, тело выполняло команды Ханси, но мысли были там, в ее кабинете. Где она сейчас? Уже собирает вещи?
В раздевалке, под шум душа и приглушенные разговоры ребят, все еще обсуждавших утреннюю сцену, я старался ни с кем не встречаться глазами. Особенно с Пау. Его молчаливый, полный упрека взгляд был хуже любых слов. Все постепенно разошлись, оделись, ушли. В опустевшей, пропахшей потом комнате остались только я и Ферран.
Он молча завязывал шнурки, потом поднял голову.
— Поговори с ней, Педри.
Вот так. Без предисловий.
— О чем? — буркнул я, натягивая худи
— О чем думаешь? О том, что сегодня произошло. О том, что она кричала на весь мир. Ты же видел. Ты же слышал.
— Она меня в грош не ставит, Ферри, — голос мой прозвучал хрипло. — После всего… после того, как она просто взяла и улетела, даже не объяснившись толком… как я могу с ней говорить? Она опять сбежит, и все. Я устал.
— А она, по-твоему, не устала? — Ферран встал, его лицо стало серьезным. — Ты видишь только свою боль. А что происходит с ней? Почему она так себя ведет? Почему хочет сбежать снова? Может, потому что здесь ей невыносимо? Может, потому что никто, даже ты, не пытается ее допонять, а не просто кричать или молчать?
— Я пытался! — вспыхнул я. — В аэропорту пытался! А она что? Ушла. Не обернулась. Теперь она вернулась, и мы как чужие. Холодные, вежливые. И ты хочешь, чтобы я снова полез, чтобы меня снова оттолкнули?
— Да! — резко сказал Ферран. — Если надо — сто раз! Потому что она не чужая! Потому что ты… — он запнулся, будто ловя себя на слове, которое не должен произносить. — Потому что ты не можешь просто так это отпустить. И она не может. Это видно за километр. Вы оба страдаете, и оба слишком гордые или слишком напуганные, чтобы сделать первый шаг. Сделай его, черт возьми!
— А если этот шаг окажется в пропасть? — тихо спросил я, уже без злости, с одной лишь усталой обреченностью.
— Тогда хотя бы будешь знать, что попытался. А так… ты просто смотришь, как она снова уезжает. Навсегда. И будешь потом жалеть об этом всю жизнь.
Он был прав. Проклятое, но неоспоримое чувство говорило, что он прав. Ненависть к этой слабости, к этой потребности идти к ней, несмотря ни на что, боролась со страхом снова получить в сердце ледяную пустоту.
— Ладно, — выдохнул я, сдаваясь. — Ладно.
Мы шли по пустым, освещенным неоновым светом коридорам к ее кабинету. Каждый шаг давался с трудом. Ферран остановился у двери, кивнув мне: «Иди. Я тут». Странный телохранитель у двери психолога.
Я постучал и, не дожидаясь ответа, вошел.
Она сидела за столом, обхватив голову руками, как будто пытаясь удержать ее от взрыва. При моем входе она резко выпрямилась, отбросив волосы со лна. В ее глазах мелькнула паника, быстро смененная ледяной, натянутой собранностью.
— Педри. Что ты здесь делаешь?
— Пришел поговорить, — сказал я, останавливаясь посреди кабинета. Дистанция между нами казалась непроходимой ущельем.
— О чем? — ее голос был ровным, профессиональным. Словно я один из игроков, пришедший на сеанс.
— О чем? — я не сдержал горькой усмешки. — Может, о том, что ты сегодня на весь «Сьютат» объявила о своем отъезде? Опять. «Навсегда». Это уже вошло у тебя в привычку? Приехать, всех растревожить, а потом сбежать?
Она побледнела, ее пальцы впились в край стола.
— Это не твое дело, Педри. Это мое решение. Моя жизнь.
— А как же наша? — сорвалось у меня. — Как же команда? Отец? Или мы все для тебя просто фон, который можно сменить, когда надоест? Ты даже не пытаешься объяснить! В прошлый раз ты сказала про карьеру, про Манчестер… а что на этот раз? Что здесь стало так невыносимо, Алисия? Я? Моя холодность? Так это ты первая начала отдаляться! Ты первая сделала нас чужими!
Мы кричали почти шепотом, но каждый звук был наполнен годами накопленной боли, обидой и непроизнесенными вопросами. Она говорила что-то про давление, про невозможность дышать, про то, что ей нужно пространство. Я твердил про трусость, про нежелание решать проблемы, а бежать от них.
И вот, в пылу этого спора, когда она резко повернулась, чтобы взять со стола папку, мой взгляд скользнул вниз. К ее открытой сумке, стоявшей на полу у ножки стола.
Из-под сложенного белого халата выглядывало что-то… неестественное. Я присмотрелся.
Соска. Детская соска. Но не простая, белая. На ней был яркий, разноцветный брелок-игрушка — смешная фигурка какого-то животного. Она выглядела настолько чужеродно в этом строгом кабинете, рядом с ее элегантной сумкой, что мозг на секунду отказался воспринимать информацию.
Я замер, слова застряли в горле. Соска. Зачем ей…?
Я поднял взгляд на нее. Она что-то говорила, ее губы двигались, но я уже не слышал. Я смотрел только на ее лицо, пытаясь найти в нем ответ. И в ее глазах, в ту долю секунды, пока она следила за направлением моего взгляда, промелькнул такой первобытный, животный ужас, что у меня похолодело внутри.
Она резко двинулась, чтобы что-то сказать, закрыть сумку, сделать что угодно…
В этот момент дверь распахнулась. В кабинете возник Ферран. Его лицо было напряженным.
— Нас зовет Ханси. Срочно. Оба. Прямо сейчас.
Мгновение я просто стоял, переводя взгляд с ее побелевшего лица на Феррана, а потом снова на сумку. Этот яркий, нелепый брелок на соске жгол сетчатку.
Я ничего не сказал. Просто развернулся и вышел из кабинета, пропуская вперед Феррана. Мы шли по коридору обратно, в сторону офиса Ханси, но в голове у меня гудело только одно, навязчивое и бессмысленное:
Соска. Детская соска. В сумке Алисии. Зачем?