17
Алисия
Утро началось с лжи. Я накрасилась чуть ярче, чем обычно, чтобы скрыть синяки под глазами от бессонницы.
«Сьютат Эспортив» встретил меня привычным гулом, но сегодня каждый звук отдавался в висках набатом. Я почти пробежала до своего кабинета, запираясь за спиной как в крепости.
Первым делом позвонила Софи. Голос подруги из Манчестера прозвучал как глоток чистого, спокойного воздуха.
— Лиси! Как ты? Как Матео?
— Живем, — выдохнула я, пытаясь вложить в голос улыбку. — А у тебя как дела на новой должности? Игроки не доводят? Погода хоть налаживается в этом вашем вечном тумане?
Мы поболтали несколько минут о работе, о дожде, о смешных случаях с футболистами «Сити». Я отвечала на ее вопросы («А как Педри? Вы уже поговорили?» — «Нет, все сложно»), тщательно обходя все острые углы. Не сказала ни слова про Диего, про угрозы. Софи говорила о будущем, а я думала, есть ли у меня это будущее здесь.
Закончив разговор, я еще минут пять просто сидела, уставившись в стену. В голове, четко и безжалостно, зазвучала одна мысль: «А может, просто уехать? И уже навсегда». Это было не решение, а бегство.Опять. Но как же сладко оно звучало. Забрать Матео, исчезнуть, начать с чистого листа там, где Диего, Педри, вся эта боль и эти ожидания не будут доставать.
Солнечный свет на тренировочном поле был слишком ярким, слишком жизнерадостным. Он резал глаза, которые горели от бессонницы. Я шла по краю газона, чувствуя себя чужим телом, вставленным в чужую, слишком нормальную картинку. Мячи свистели в воздухе, смех ребят доносился откуда-то справа. А в голове гудел один и тот же навязчивый вопрос: «Уехать. Просто взять и исчезнуть. Навсегда. Разве это не самое разумное?»
Мой отец стоял, как монумент, у центрального круга. Спина прямая, взгляд прикован к игрокам. Все в нем излучало контроль, порядок, уверенность — все, чего у меня внутри не было уже очень давно.
Я подошла, стараясь, чтобы шаги были твердыми.
— Пап.
Он кивнул, не глядя. — Вижу, вышла. И правильно.
— Пап, — повторила я, понизив голос до шепота, который должен был быть только между нами. — Мне нужно с тобой поговорить. Я… я думаю, мне стоит уехать. Насовсем.
Он медленно повернул голову. Его взгляд, острый и пронзительный, будто искал трещину в моем спокойствии.
— Что? — тихо выдохнул он. — О чем ты говоришь, Алисия? У тебя здесь работа. Обязанности.
— Обязанности, которые я не могу выполнять нормально! — прошипела я. — Я не могу… Я не могу быть здесь. Дышать этим воздухом. Каждую минуту я чувствую, как… как все давит. Всё.
Он нахмурился, его брови сошлись в одну строгую линию.
— Давит? Что давит? Команда? Работа, которую ты сама выбрала? Или, может, люди, которые тебя здесь ждали? Которые поддерживали?
— Не надо этого! — мой голос дрогнул и сорвался чуть громше. Из угла глаза я заметила, что Фермин прекратил ведение мяча. — Не надо про поддержку! Я не про это! Я про то, что иногда лучше просто… уйти.Прекратить мучить себя и всех вокруг. Найти место, где… где будет тихо.
— Тишина? — он фыркнул, и в этом звуке было столько презрения к самому понятию, что меня передернуло. — Ты хочешь тишины? В нашей жизни? Ты что, забыла, кто ты? Чья ты дочь? Мы не сдаемся, Алисия. Мы не бежим, когда становится трудно.Ты один раз сбежала, хочешь второй раз сбежать?
— Это не бегство! — уже почти крикнула я, забыв об осторожности. Нас начали замечать. Пау прикрыл рукой глаза от солнца, глядя в нашу сторону. — Это самосохранение! Я задыхаюсь здесь! Ты не понимаешь? Каждый взгляд, каждое слово… Я не могу больше носить эту маску!
— Маску? — его голос зазвенел сталью. — А что у тебя под ней, Алисия? Страх? Так с ним борются, а не прячутся от него в какую-то выдуманную «тишину»! Ты думаешь, если ты уедешь, твои страхи растворятся? Они поедут с тобой!
— Со мной они будут хотя бы под моим контролем! — выпалила я, и слезы отчаяния выступили на глазах. Я видела, как Гави перестал подкидывать мяч ногой, его лицо стало серьезным. — А здесь… здесь все напоминает мне о том, что я должна быть сильной! О том, что все на меня смотрят! О том, что я всех подведу, если…
— Если что? Если будешь человеком? — перебил он, и его гнев наконец прорвался наружу, громовой волной. Он шагнул ко мне, и мы уже стояли почти нос к носу, два Флика в эпицентре бури. — Ты уже всех подвела! Ты подвела меня, когда скрывала от меня правду тогда! Ты подводишь команду, когда прячешься в своем кабинете! И ты подводишь… — он запнулся, сжав челюсти, не в силах выговорить имя, которое висело в воздухе между нами. — Ты подводишь тех, кто в тебя верит, предпочитая играть в жертву!
— Я не играю! — закричала я в полный голос, и мой крик пронесся по замершему полю. Больше не было шепота. Больше не было тайны. Только голая, истерзанная боль. — Мне больно! Понимаешь? Просто больно! И если уехать — единственный способ перестать чувствовать эту боль каждый божий день, то я уеду!
Я замолчала, тяжело дыша. И в этот миг меня окатило ледяным ужасом осознания. Тишина. Абсолютная, давящая тишина. Я медленно обвела взглядом поле. Каждый игрок, каждый тренер, каждый сотрудник — все замерли и смотрели на нас. На наш семейный позор, выставленный на всеобщее обозрение. Я встретилась взглядом с Ферраном. В его глазах был шок и сострадание. Пау вопросительно на меня смотрел. А недалеко, рядом с Френки, стоял он. Педри. Он не двигался, его лицо было нечитаемой маской, но я чувствовала его взгляд на своей коже, как ожог.
Стыд, жгучий и всепоглощающий, ударил мне в лицо. Я превратила свою личную агонию в публичное шоу.
— Всё! — выдохнула я, уже почти беззвучно, но в звенящей тишине это прозвучало как приговор. — Я уезжаю. Навсегда.
Я резко развернулась и пошла прочь, не бежала, но шаги были такими быстрыми и неуклюжими, что я чуть не споткнулась. Позади раздался оглушающий, яростный рев, сорвавший оцепенение:
— Все на места! Что за цирк? Это тренировка! Все внимание на мяч! Немедленно!
Его крик, полный бессильной ярости и попытки вернуть контроль, преследовал меня до самого кабинета. Я влетела внутрь, захлопнула дверь и прислонилась к ней, вжавшись спиной в дерево. В ушах гудело. Я сожгла все мосты. При всех. Теперь о моем отъезде будет знать каждый.