11
Педри
Сознание вернулось ко мне медленно, сквозь слой глубокого, непривычно спокойного сна. Первым, что я ощутил, был вес. Тёплый, мягкий вес на моей груди. И запах. Её шампунь, смешанный с чем-то своим, сонным и уютным.
Я открыл глаза. В комнате было ещё полутемно. Алисия лежала на мне, её голова покоилась у меня на плече, одна рука бессознательно сжала край моей майки. Она спала глубоко, её дыхание было ровным и тихим. Видимо, я не удержался ночью. После того как она заснула, уже без кошмара, её мелкая дрожь не утихала. Инстинкт оказался сильнее гордости. Я просто обнял её, притянул к себе, и она, не просыпаясь, устроилась как раньше. Казалось, она даже не почувствовала. А может, и почувствовала, но во сне это было безопасно.
Я лежал неподвижно, боясь пошевелиться. Пару минут просто смотрел на её профиль, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, на расслабленные губы. Дышал её волосами, и что-то внутри, что два года было скручено в тугой, болезненный узел, начало потихоньку разворачиваться. Это было опасно. Очень опасно. Но в этот момент я не хотел думать.
Я осторожно повернул голову, чтобы посмотреть на часы на тумбочке. 7:20. Через полчаса общий завтрак в ресторане отеля. Если я опоздаю, Ханси, даже будучи её отцом, снесёт мне голову за нарушение режима. Но будить её… Я не хотел. Хотел, чтобы этот миг, этот обманчивый мир, продлился ещё хоть на минуту.
Но у мира были другие планы. В 7:25, как по расписанию, которое я помнил слишком хорошо (она всегда ставила будильник именно на это время), тихо, но настойчиво зазвонил её телефон. Она вздрогнула во сне, её брови сдвинулись. Её глаза медленно открылись, сначала сонные, невидящие. Потом сознание вернулось, и она поняла, где находится и на ком лежит.
Она буквально отскочила от меня, как от раскалённой плиты, и села на кровати, широко раскрыв глаза. Её взгляд метнулся с моего лица на мои руки, которые всё ещё лежали на ней, и обратно.
— Ой… — выдохнула она, смущение окрасило её щёки. — Извини.
Я поднялся на локтях, всё ещё чувствуя тепло её тела на своей груди.
— Ничего… — пробормотал я, отводя взгляд, чтобы не выдать, как сильно это «ничего» на самом деле значило.
Я сел на краю кровати, почувствовал холодок воздуха там, где секунду назад было её тепло, и встал. Потянулся, делая вид, что всё совершенно обычно.
— Нам нужно на завтрак.
Я посмотрел на неё. Она неуверенно подвинулась к краю кровати, собираясь встать, но лицо её скривилось от ожидания боли. Я быстро подошёл, обхватил её за талию и помог подняться, взяв на себя часть её веса.
— Как нога? Болит?
Она покачала головой, избегая моего взгляда.
— Всё нормально. Болит, но терпимо.
Я смотрел на неё несколько секунд, видя, как она старается не хромать на месте, и понимая, что «терпимо» — это очень относительное понятие.
— Ладно. Переодевайся тут, я пойду в ванную.
Я схватил свою сумку с чистой одеждой и ретировался в ванную. Мне нужно было пространство, чтобы прийти в себя, смыть с лица следы сна и её близости. Я быстро переоделся в тренировочный костюм, умылся ледяной водой. Собираясь выйти, я услышал её голос из спальни. Приглушённый, ласковый. Она говорила по телефону.
«– Как он? Поел?… Не забудь, пожалуйста, отвести его в парк. Ага… Хорошо… Передавай, что я его люблю и скоро вернусь. До встречи.»
Кто это? «Он»? Кого нужно отводить в парк? И кому передавать, что она любит? В голове промелькнула мысль: собака. Наверное, завела собаку в Манчестере. Странное ощущение лёгкого укола ревности даже к гипотетическому псу. Я отмахнулся от этих мыслей и вышел.
Она уже была одета в джинсы и свободный свитер, собиралась идти в ванную чистить зубы. Я видел, как она осторожно ступает, слегка припадая на левую ногу.
— Ты можешь идти? — спросил я.
— Наверное, — ответила она, но уже через два шага стало ясно, что «наверное» — это оптимизм.
Я вздохнул, подошёл сзади, положил одну руку ей на талию для поддержки, а её руку перекинул через своё плечо, чтобы она могла опереться.
— Давай так.
Она не сопротивлялась, лишь кивнула, и я помог ей дойти до раковины. Пока она чистила зубы, я ждал в дверном проёме, глядя на часы. 7:47. Время поджимало.
— Ты уверена, что хочешь пойти? Что сможешь? — спросил я, когда она закончила. Неловкость вернулась, я потер шею. — Давай я… я понесу тебя?
Предложение вылетело само собой, глупое и прямое. Она покачала головой, её глаза были полны решимости.
— Нет, не нужно. Сама дойду.
Она вышла из ванной и направилась к двери номера, явно хромая. Каждый её шаг отзывался во мне тихим раздражением на её упрямство и… да, черт возьми, беспокойством. Мы вышли в коридор. Она шла медленно, цепляясь за стену. Мы подошли к лифту.
Я закатил глаза, больше себе, чем кому-либо, набрал в грудь воздуха и, не говоря ни слова, наклонился, подхватил её на руки — одна под коленями, другая под спиной. Она вскрикнула от неожиданности.
— Педри! Отпусти меня, что ты делаешь?! — зашипела она, но не вырывалась слишком сильно, боясь, видимо, уронить нас обоих. — Что мы скажем другим?
— Скажем правду, — отрезал я, подходя к панели вызова лифта. — Нажми.
Она, покраснев от ярости и смущения, дотянулась и нажала кнопку. Двери открылись. Мы зашли внутрь. Я не отпускал её. В отражении зеркальных стен лифта я видел нас: я — сосредоточенный, она — смущённая и раздозлённая, прижатая ко мне. Моё лицо было спокойным, обычным. Внутри бушевало адреналиновое безумие, но снаружи — ничего.
Лифт доехал до первого этажа. Двери открылись на просторное лобби. Мы вышли. Всё. На нас оборачивались портье, гости, персонал. Шёпот, удивлённые взгляды. Я игнорировал их все, направляясь в сторону ресторана, отведённого для команды.
За большим общим столом уже сидела почти вся команда. Разговоры, смех, звон посуды. Когда мы появились в дверном проёме — я с Алисией на руках, — разом воцарилась тишина. Все обернулись. Десяток пар глаз уставились на нас.
Ханси, сидевший во главе стола, медленно опустил свою чашку кофе. Его взгляд был острым, оценивающим.
— Что… Алисия, что случилось?
Я ответил раньше неё, абсолютно спокойным, деловым тоном, как будто докладывал о погоде:
— Она вчера поскользнулась в ванной и ударилась. У неё болит нога. Пау, отодвинь стул.
Пау, сидевший ближе всего к свободному месту, отодвинул стул, не отрывая от нас удивлённого, но уже начинающего понимать взгляда. Я осторожно опустил её на стул и пододвинул его к столу. Потом сел рядом с ней сам. Справа от меня оказался Ферран.
Ферран. Он смотрел на меня с таким самодовольным, едва сдерживаемым хихиканьем видом, что у меня зачесались кулаки. Он наклонился ко мне и прошептал так, чтобы слышала только я и, возможно, Алисия:
— Ну что… и как всё прошло? Уютно было?
Я медленно повернул к нему голову. Мой взгляд должен был быть ледяным и полным обещания самой мучительной мести. Я наклонился к его уху и прошипел так тихо и зло, что его ухмылка наконец сползла с лица:
— Ты мёртв, Торрес. После матча. Медленно и с болью. Ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю.
Но всё же мне стало смешно с его реакции, повёлся.Я еле сдерживал смех.
Ферран отстранился, сделав вид, что ничего не произошло, и с преувеличенным интересом погрузился в изучение меню.
Завтрак продолжился. Разговоры потихоньку возобновились, но украдливые взгляды в нашу сторону не прекращались. Я налил себе кофе, на тарелку Алисии положил йогурт и фрукты — она всегда любила начинать день с этого. Она тихо пробормотала «спасибо», не глядя на меня.
Я сидел, пил кофе и чувствовал, как каждый нерв в моём теле до сих пор помнит её вес у меня на груди, когда она спала. И её запах.
***
После матча.
Адреналин ещё гудел в крови. Три очка, вырванные зубами в последние минуты после гола Ламина — чистая, жёсткая работа. Мы стояли в центре поля, хлопали друг друга по спинам, смеялись, выдыхая напряжение. Публика ревела на трибунах, но для нас сейчас существовал только этот зелёный прямоугольник и ребята вокруг.
Я увидел, как она выходит к полю. Алисия. Она шла осторожно, но уже почти без хромоты, только лёгкая скованность в походке выдавала вчерашний ушиб. Я почувствовал странное облегчение. Ханси отпустил её поздравить команду — хороший знак, значит, всё и правда не так страшно.
Она шла в нашу сторону, улыбаясь, обходя лужи на газоне. И тут её траектория пересеклась с игроком из команды соперников. Тот самый правый защитник, Сориано. (Никого не хочу обидеть, просто первое имя, которое пришло в голову.Кстати,я даже не знаю, существует ли такой футболист в реальной жизни.) грубый, злой, весь матч провоцировавший Бальде и Ламина на стычки, получавший за это жёлтую карточку и, казалось, получавший от этого кайф. Они столкнулись плечом к плечу, случайно. Она тут же отпрыгнула, извинилась, подняв руку в жесте «виновата».
Но Сориано не собирался просто так отпускать её. Его лицо, искажённое злобой от проигрыша и, видимо, просто от природной подлости, расплылось в неприятной ухмылке. Он что-то сказал ей. Я был слишком далеко, чтобы расслышать, но по движению губ и её внезапно нахмурившимся бровям понял — ничего хорошего.
Она пожала плечами, сказала что-то вроде: «Я же извинилась». И попыталась обойти его, чтобы продолжить путь к нам.
И тогда он схватил её за запястье. Резко, грубо, потянул на себя.
Всё во мне напряглось разом. Адреналин сменился чем-то более холодным и острым — чистой яростью. Я уже сделал шаг в их сторону, когда увидел, что и Рафинья с Ламином, стоявшие ближе, тоже зашевелились и пошли туда. К ним начали подтягиваться и другие игроки соперников, запахло скандалом.
Она вырвала руку. Чисто, резко, с силой, которую я в ней не ожидал. И прежде чем он успел что-то предпринять, её ладонь со всего размаху прилетела ему по щеке. Чёткий, звонкий звук шлёпка на мгновение заглушил гул стадиона вокруг нас.
Сориано ахнул, больше от неожиданности, чем от боли, и его лицо побагровело. Он сделал два быстрых, агрессивных шага к ней, но между ними уже встала стена. Рафинья. Он упёрся ладонями в грудь нападающему и с силой оттолкнул его на пару шагов назад.
— Остынь, — рявкнул Рафа, и в его голосе звучала сталь.
Но Сориано не остывал. Он бурлил, как кипящий котёл. В этот момент я уже подошёл к Алисии, заслонив её от него своим плечом. Я повернулся к ней спиной, смотря на разворачивающийся конфликт, но пока не вмешивался. Моя задача сейчас была — убедиться, что с ней всё в порядке.
— Ты в порядке? — спросил я, не оборачиваясь.
— Да, да, всё хорошо, — ответила она, но её голос дрогнул. Я обернулся на секунду, встретился с её взглядом. В её глазах был не просто испуг. Было что-то глубже — знакомая, старая паника, вспышка того ужаса, который, как я теперь подозревал, был связан не только со вчерашним кошмаром. Она узнала в этом хамстве что-то другое.
И тогда Сориано, оттолкнутый Рафиньей, закипел окончательно. Его взгляд, полный ненависти, перескочил с Рафы на неё, на меня, и он выкрикнул, тыча в её сторону грязным пальцем:
— Тебе, что, мало было того, что с тобой вытворял твой бывший ублюдок? Научил, видно, как надо себя вести с настоящими мужиками! Или, может, тебе именно такое нравится? Ты специально здесь крутишься, чтобы найти себе нового, кто будет тебя учить уму-разуму?
Мир вокруг на секунду потерял цвет и звук. Осталась только эта грязная, пошлая, отвратительная фраза, висящая в воздухе. Он знал. Конечно, знал. Та история с Диего была в прессе. И этот подонок использовал её, как грязную тряпку, чтобы вытереть об неё свои комплексы.
Я не думал. Тело среагировало само. Я рванулся вперёд так быстро, что Рафинья едва успел отпрыгнуть в сторону. Моя рука впилась в мокрый от пота воротник футболки Сориано, я приподнял его на себя, чтобы наши лица оказались на одном уровне.
— Повтори, — прошипел я так тихо и так страшно, что даже его наглое выражение дрогнуло. — Повтори, что ты только что сказал. Попробуй.
В моих глазах, должно быть, горело что-то нечеловеческое, потому что он на мгновение обмяк. Но его товарищи по команде, увидев, как я схватил их игрока, тут же ринулись вперёд. Кто-то потянул меня за плечо, кто-то попытался оттащить Сориано.
— Отпусти его, Гонсалес! Кончай!
— Это что за цирк? Убирай руки!
Нас быстро обступили. С нашей стороны подошли Бальде, Гави, уже на взводе после матча. Гул превратился в громкие крики, толкотню. Кто-то из их команды толкнул меня в спину, пытаясь разжать хватку. Я сопротивлялся, не отпуская воротника, всё ещё глядя Сориано прямо в глаза, передавая ему без слов всю мерзость, которую я о нём думаю.
И тут рядом возник Пау. Не на линии конфликта. Он проскользнул сбоку к Алисии. Его лицо было серьёзным и сосредоточенным. Он взял её за плечи, мягко, но решительно развернул от всей этой свары.
— Али, пойдём, — сказал он твёрдо, почти отцовским тоном. — Тебе тут делать нечего. Всё, хватит.
Она попыталась сопротивляться, оглядываясь на меня, на клубок ругающихся тел, но Пау был настойчив. Он буквально вывел её с поля, уводя подальше от этого ада, к краю газона, где уже стояли встревоженные тренеры и персонал.
Видев, что она уходит в безопасности с Пау, что-то во мне ослабло. Я с силой оттолкнул Сориано от себя, так что тот отлетел и споткнулся о ноги своего же товарища. Судьи и официальные лица уже бежали к нам, свистя и размахивая руками.
Я отступил на шаг, всё ещё тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. Я поймал взгляд Рафиньи — он кивнул, мол, всё под контролем, успокойся. Я кивнул в ответ, отряхивая руки, будто стряхивая с них грязь от прикосновения к тому типу.
Взгляд мой метнулся к тому месту, где только что была Алисия. Её уже не было. Пау увел её.
***
Алисия
Мои ноги несли меня почти бегом, но не от боли — адреналин заглушал её. Они дрожали от другого — от отвращения, от унижения, от той внезапной, мерзкой паники, что поднялась из глубин памяти при его словах. Запах его пота, агрессия в его глазах, хватка на моем запястье — всё это было другим, но ужасно знакомым. Другой человек, та же попытка унизить, запугать, показать, кто здесь сильнее.
Пау шёл рядом, его рука твёрдо лежала на моём плече, направляя и поддерживая.
— Всё, всё, Али, уже позади, — повторял он тихо, но настойчиво. — Идиот. Просто идиот, которому нечем гордиться, кроме как гадости говорить. Не слушай его. Ты молодец, что дала сдачи.
Я кивала, но слова доходили с трудом. В ушах всё ещё звенел тот хлёсткий звук моей ладони по его щеке и его гадкий, шепелявый голос: «...то, что с тобой вытворял твой бывший...» Он знал. Он вытащил самое больное, самое сокровенное, и вывалял это в грязи на всеобщее обозрение. Не для того, чтобы задеть меня лично. А чтобы показаться крутым перед своими. Я была просто мишенью. И от этого было ещё больнее.
Мы дошли до раздевалки. Я села на диван стоящий у двери, опустив голову на колени, пытаясь отдышаться. Пау присел рядом, молча, просто присутствуя. Его молчаливая поддержка была сильнее любых слов.
И тогда я увидела их. Они шли с поля строем, но не так, как обычно после победы — расслабленно и смеясь. Они шли сосредоточенно, с напряжёнными лицами. Рафинья, Ламин, Педри, Бальде, Гави. Те, кто остался в эпицентре того конфликта из-за меня. На их форме были следы борьбы — пот, комки грязи, у кого-то растрепанные волосы.
Я резко встала. Тревога за них на секунду пересилила мои собственные переживания.
— Вы в порядке? — выпалила я, подбегая к ним. — Никто не пострадал? Вас не накажут?
Ламин, самый молодой, попытался улыбнуться, хотя глаза его ещё горели от возбуждения.
— Мы? Да мы в полном порядке! Тот козёл теперь, наверное, свой рот зашивает после твоей пощёчины. Эффектный удар, кстати!
Но я не смеялась. Я видела их напряжённые плечи. Они рисковали получить дисквалификацию, штрафы, всё из-за того, что вступились за меня. Из-за моей старой, не заживающей до конца раны.
Я не могла сдержаться. Я подошла к Рафинье — он был ближе всего и первым встал между мной и той угрозой. Я обняла его крепко, чувствуя под щекой мокрую от пота ткань его футболки.
— Спасибо, Рафа. Спасибо, что ты был там.
Он похлопал меня по спине, немного неловко.
— Пустяки. Так нельзя.
Потом я обняла остальных и оказалась перед Педри.
Он стоял, смотря на меня. Его лицо было непроницаемым, но в глазах ещё тлели угли недавней ярости. Я замерла, не зная, что делать. Обнять его после всего, что было между нами, после вчерашней ночи и сегодняшнего утра? Это было бы слишком… многозначительно. Слишком лично.
Но он решил за меня. Он сделал шаг вперёд и просто обнял меня. Не так, как Рафинья — по-дружески. И не так, как вчера ночью — инстинктивно, во сне. Он обнял крепко, одной рукой прижимая к себе, а другой прикрывая мою голову, будто защищая от всего мира. Это длилось всего пару секунд, но в этом объятии было всё: и немой вопрос «ты цела?», и ярость за ту гадость, что ей сказали, и что-то ещё, более сложное, что я не могла расшифровать. Пахло им, потом, газоном и чем-то металлическим — адреналином.
Я отстранилась первой, чувствуя, как по щекам разливается жар.
— Спасибо, — прошептала я, глядя в пол. — Всем.
Они переглянулись, и на их лицах наконец появились нормальные, не вымученные улыбки. Они сделали то, что должны были сделать. За своего. И в этом не было ничего особенного. Для них.
— Алисия! Где Она?
Голос отца, громовой, полный неконтролируемой ярости, прокатился по кромке поля. Я обернулась и увидела, как он, красный от гнева, кричит перед группой официальных лиц из лиги и тренерским штабом соперников. Он был готов разорвать их всех на части.
Я устало провела рукой по лицу. Если его сейчас не остановить, он наговорит такого, что его дисквалифицируют на несколько матчей, а клубу выпишут огромный штраф.
— Ладно, — сказала я ребятам, пытаясь улыбнуться. — Я пойду его успокаивать, а то сейчас он что-нибудь натворит. Ещё нас всех отсюда выгонят.
Я повернулась, чтобы уйти, и проходя мимо Ламина, остановилась. Он всё же забил тот единственный, победный гол. Всю эту свару затмила моя история, но он заслуживал своего момента. Я ущипнула его за нос, как маленького брата, которым он для меня всегда был.
— И ты молодец, Ямал. Классно вколотил. Три очка — твои.
Он засмеялся, отнекиваясь, но глаза его засияли от гордости.
Я быстро направилась к отцу. Подойдя, я тихо, но твёрдо взяла его за локоть.
— Пап. Пап, всё. Успокойся. Всё кончено. Ничего страшного.
— Ничего страшного? — зашипел он, обернувшись ко мне, его глаза были полы́ми. — Ты шутишь? Этот…
— Пап, — я повысила голос, заставляя его замолчать. — Сейчас ты сделаешь только хуже. Для меня. Для команды. Пожалуйста. Идём в раздевалку. Всё обсудим там, спокойно.
Он смотрел на меня, тяжело дыша, но вид моёго лица, наверное, до него дошёл. Он резко выдохнул, кивнул официальным лицам — что-то вроде «это ещё не конец» — и позволил мне увести его с поля, прочь от камер и посторонних глаз. Я повела его туда, где он сейчас был нужнее всего — в раздевалку.
***
Дорога домой прошла в усталом, но спокойном молчании. Адреналин от матча и всей последующей свары окончательно улёгся, оставив после себя глубокую, костную усталость. Ханси вёл машину сосредоточенно, но я видела, как он время от времени бросает на меня быстрые, оценивающие взгляды, проверяя, не разваливаюсь ли я. Я смотрела в окно на мелькающие ночные огни Барселоны. Город-лекарство и город-испытание. Сегодня он был и тем, и другим.
Когда мы наконец подъехали к дому, в окнах горел свет — тёплый, ждущий. Карла, няня, уже ждала нас в прихожей. Она улыбнулась, увидев нас, и сделала знак «тсс», указав пальцем на потолок — на детскую.
— Всё прекрасно, — прошептала она, собирая свои вещи. — Поужинал, искупался, заснул как ангелочек. Чуть капризничал перед сном, спрашивал про маму, но я его убаюкала.
— Спасибо вам огромное, Карла, — искренне сказала я, а отец молча, но с благодарным кивком вручил ей конверт. — До следующего раза.
Она тихо попрощалась и выскользнула за дверь, оставив нас наедине с тишиной дома. Тишиной, в которой теперь жил ещё один, самый важный человек.
Я скинула куртку и на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, поднялась наверх. Дверь в детскую была приоткрыта. Я заглянула внутрь.
Ночник в форме луны мягко освещал комнату. Матео спал, уткнувшись носом в бочок плюшевого медведя. Он лежал на боку, одна рука под щекой, другая — вытянута поверх одеяла. Его губы были слегка приоткрыты, длинные ресницы отбрасывали крошечные тени. Он был воплощением безмятежности, полной противоположностью тому хаосу, из которого мы только что вернулись.
Я подошла к кроватке и опустилась на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Медленно, чтобы не разбудить, провела рукой по его густым, тёмным волосам — таким знакомым, таким его. Потом коснулась кончиками пальцев его щеки, мягкой и тёплой во сне. Я просто смотрела. Впитывала каждый миллиметр его лица. Это лицо было моим якорем. Моим ответом на всю грязь, злость и боль сегодняшнего дня. Он был чистой правдой в моей запутанной жизни.
Наклонившись через бортик, я поцеловала его в лоб, в самое мягкое место между бровями. Он вздохнул во сне и повернулся на другой бок.
Я улыбнулась, почувствовав, как последние капли напряжения вытекают из меня. Я поднялась, чтобы уйти, дать ему спать.
— Ма-ма?
Голосок был сонным, хрипловатым от недавнего пробуждения, но таким ясным в тишине комнаты. Я замерла на полпути к двери и обернулась.
Он стоял в кроватке, держась за деревянный бортик, и смотрел на меня большими, тёмными, ещё мутными от сна глазами. Его пижамная кофточка съехала на одно плечо. Он потянул ко мне ручонку, сжимая и разжимая кулачок в немом, но красноречивом жесте: «Иди сюда».
Сердце растаяло. Все усталость, все переживания отступили, сменившись одной, всепоглощающей нежностью.
— Всё, малыш, — прошептала я, уже возвращаясь к нему. — Я дома. Всё, мама дома.
Я подняла его из кроватки, и он тут же обвил меня ручками за шею, прижавшись мокрой от сна щекой к моей. Его маленькое, тёплое тельце идеально легло ко мне на грудь. Я прижала его к себе, крепко-крепко, вдыхая его сладкий детский запах — шампунь, чистые простыни и что-то неуловимо своё, матеино. Я качала его, медленно раскачиваясь из стороны в сторону, напевая под нос ту самую песенку, которую пела ему всегда.
— Мама приехала, — бормотала я ему в волосы. — Всё хорошо. Спи, мой хороший. Спи.
Его хватка постепенно ослабевала, дыхание становилось ровнее и глубже. Через несколько минут он снова уснул, полностью расслабившись у меня на руках. Я ещё немного постояла так, просто держа его, чувствуя, как его доверие и любовь наполняют меня силой, смывая с души весь осадок сегодняшнего дня.
Потом я так же осторожно уложила его обратно, поправила одеяло и ещё раз, уже на прощанье, поцеловала в макушку.
— Спи сладко, мой мальчик.
Я вышла из детской, прикрыв дверь, и направилась в свою комнату. Тело ныло от усталости, но внутри была какая-то новая, спокойная тишина. Я переоделась в пижаму, умылась, легла в кровать и сразу же провалилась в сон.