10
Алисия
Я захлопнула дверь, отгородившись от него и от всей этой нелепой ситуации хотя бы тонкой преградой. Ванная комната была просторной и прохладной, отделанная светлым мрамором. Я включила воду, давая ей нагреться, и в этот момент увидела в зеркале свое отражение — уставшее, с тёмными кругами под глазами, но с каким-то новым, странным огоньком в глубине зрачков после его слов. «Мы будем спать вместе». Вызов. Глупый, опасный, невыносимый вызов.
Я быстро разделась и ступила под горячие струи. Вода смывала с кожи остатки дорожного стресса, запах дождя и автобуса, но не могла смыть внутреннее напряжение. Мысли путались: его обнажённая спина, когда я вошла, жесткая линия его подбородка, когда он сказал «убью», тот странный, испытующий взгляд в конце… И где-то в глубине, под всеми слоями обиды и боли, шевелился червячок чего-то другого. Острого. Живого.
Я выключила воду, завернулась в большое, пушистое банное полотенце и, осторожно ступая по мокрому полу, вышла из душевой кабины. Пар затуманил зеркало. Мне нужно было почистить зубы. Я сделала шаг к раковине, но нога, скользнув по мокрой плитке, поехала в сторону. В панике я попыталась ухватиться за что-нибудь, но мои пальцы лишь скользнули по гладкой, запотевшей стене. Я потеряла равновесие и с глухим, болезненным тук всей тяжестью своего тела и мокрого полотенца приземлилась на пол. Моё левое бедро с размаху ударилось об острый, выступающий угол подставки для полотенец из нержавеющей стали. Боль была мгновенной, ослепительной и пронзительной. Не острая, как от пореза, а глухая, разливистая, волнами расходящаяся от точки удара по всей ноге и низу живота. Я вскрикнула, закусив губу, чтобы не закричать громче, и замерла на холодном кафеле, обхватив ушибленное место рукой. Слёзы боли выступили на глазах. Полотенце сползло, но мне было не до того.
В голове пронеслось: «Идеально. Просто идеально. Теперь я ещё и калека».
И в этот момент в дверь резко постучали. Три быстрых, тревожных удара.
— Алисия? — голос Педри из-за двери прозвучал не так, как раньше. В нём не было ни холодности, ни вызова. Была тревога. Настоящая, неотрепетированная. — Ты в порядке? Я услышал звук.
Я попыталась встать, но боль в бедре тут же дала о себе знать резким прострелом. Я снова осела на пол, прислонившись спиной к холодной стенке душевой кабины.
— Алисия! — его голос стал громче, настойчивее. — Отвечай! Я вхожу!
Дверь в ванную не была заперта на защелку. Как всегда забыла.Ручка повернулась, и дверь распахнулась. В проеме, затянутом паром, возникла его фигура. Он был всё в той же майке и тренировочных штанах. Его глаза, широко раскрытые от беспокойства, быстро метнулись по комнате и нашли меня, сидящую на полу в луже воды, прижимающую к груди сползшее полотенце и держащуюся за бедро.
— Чёрт возьми… — выдохнул он и шагнул внутрь, не обращая внимания на пар и мокрый пол.
***
Педри
Я сидел на краю этой чертовой огромной кровати, уставившись в телефон, но не видя экрана. В голове громко и неотступно звучали её слова из автобуса, смешиваясь с её сегодняшним видом — уставшим. «Предатель». Я сказал это. И часть меня всё ещё верила в это. Но другая часть, та, что два года питалась этой горечью, вдруг почувствовала трещину. Она не выглядела триумфатором, вернувшимся поглазеть на своё старое стадо. Она выглядела… измотанной. И в её глазах, когда я бросил эти обвинения, была не злость, а какая-то другая боль, более глубокая.
А потом эта ситуация с номером. Ферран. Я убью его. Медленно и болезненно. Устроить такое… Это было жестоко даже для него. И этот её вызов: «По твоему поведению это видно». Она думала, что я её терпеть не могу. Что я не могу вынести её присутствия. А что, если всё наоборот? Что если я боюсь не её, а того, что её близость со мной сделает? Растопит этот лёд, за которым я так тщательно всё прятал? Идиотское предложение спать вместе вырвалось само, как контр-удар. Чтобы доказать ей… Или себе?
Мои мысли прервал громкий, неприятный звук из ванной. Не просто шум воды. Что-то тяжелое, глухое — удар, а потом тихий, приглушенный стон.
Все внутренние дебаты мгновенно испарились. Я вскочил с кровати, сердце ёкнуло, забившись тревожным ритмом. Я подошел к двери ванной, прислушался. Ничего, кроме тихого шипения кондиционера и… да, едва слышного прерывистого дыхания.
— Алисия? — постучал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, но тревога уже прокрадывалась в него. — Ты в порядке? Я услышал звук.
Тишина. Долгая, пугающая тишина.
Нервы натянулись, как струны. В голове пронеслось всё самое плохое — поскользнулась, ударилась, потеряла сознание… Черт, там же мокрый пол и кафель!
— Алисия! — уже громче, настойчивее, стуча сильнее. — Отвечай!
Ничего.
Адреналин ударил в кровь. Все обиды, все споры — к черту.
— Я вхожу!
Я рванул ручку. Дверь не была заперта. Алисия всегда забфлпОна распахнулась, выпустив клуб пара. И в этом белом мареве я увидел её. Сидящую на полу, прислонившуюся к душевой кабине. Мокрые волосы прилипли к щекам и плечам. Большое банное полотенце было кое-как накинуто на грудь, но съехало, открывая плечо и часть спины. Её лицо было искажено гримасой боли, глаза блестели от непролитых слез. Одна рука судорожно сжимала полотенце у груди, другая — впилась в левое бедро, выше колена.
«Господи…»
— Ты в порядке? Что случилось? — слова вырвались сами, пока я уже делал шаг внутрь, не обращая внимания на мокрый пол, брызги воды.
— Подскользнулась, — выдохнула она, голос дрогнул от боли и, как мне показалось, досады.
Без лишних раздумий, не спрашивая разрешения, я наклонился, просунул одну руку под её колени, другую — под спину, и поднял её. Она была легкой, но всё тело её напряглось, отчасти от неожиданности, отчасти от боли. Полотенце едва не соскользнуло, и я почувствовал под пальцами голую, влажную кожу её спины. Игнорируя это, я быстро вынес её из ванной в спальню и аккуратно уложил на край кровати, на прохладную ткань покрывала.
— Где ты ударилась? — спросил я, опускаясь на колени перед ней на пол, чтобы быть на одном уровне. Взгляд мой был прикован к её руке, всё ещё сжимающей бедро.
— Бедром, — пробормотала она, отводя глаза. — Ничего страшного, просто ушиб.
— Дай посмотрю, — сказал я уже более твердо, нахмурившись. Нужно было оценить повреждение, понять, не трещина ли, не сильное ли кровоизлияние.
Она резко подняла на меня глаза, и в них вспыхнуло прежнее, знакомое упрямство, смешанное теперь со смущением.
— Что? Нет! Ты с ума сошел! Отойди!
— Алисия, дай я посмотрю! — моё терпение начало лопаться. Я видел, как она бледнеет от боли, это не «просто ушиб». Я попытался осторожно взяться за её лодыжку, чтобы осмотреть ногу поближе и сместить её на кровати, чтобы было удобнее.
Но она восприняла это как атаку. Её свободная нога, правая, резко дернулась и со всей силой, которой она только могла, ударила меня… прямо в челюсть.
Черт!
Я ахнул от неожиданности и боли, отпрянув. Удар был чувствительным.
— Ты ненормальная! — вырвалось у меня, я провел рукой по подбородку, проверяя, всё ли на месте.
— Это ты ненормальный! Не трогай меня! — выпалила она, её глаза горели. Она уже заносила ногу для нового удара.
Этот истеричный, абсолютно неадекватный ситуации отпор окончательно вывел меня из себя. Все переживания дня, вся эта дурацкая ситуация, её боль, которую она отчаянно скрывала, — всё это взорвалось внутри.
— Да что я там не видел, Алисия?! — рявкнул я, уже не сдерживаясь. — Ты думаешь, я не помню каждый сантиметр твоего тела? Каждый шрам, каждую родинку? Ты думаешь, два года смогли это стереть? Я пытаюсь помочь, а ты ведешь себя как испуганный ребенок!
Она, похоже, не ожидала такой вспышки. Её глаза на секунду округлились, но потом губы снова сжались в упрямую ниточку. Она снова попыталась меня ударить.
На этот раз я был готов. Я поймал её взмахнувшую ногу за лодыжку, а затем быстро схватил и вторую. Её ноги были прохладными, влажными от остатков воды, кожа — гладкой под моими пальцами. Не обращая внимания на её возмущенные крики и попытки вырваться, я, используя преимущество в силе и весе, притянул её к себе. Не грубо, но решительно. Она съехала прямо ко мне, её бедра оказались у меня на коленях. Полотенце съехало ещё больше, но в этот момент меня волновало совсем не это. Я держал её ноги, чувствуя, как она дрожит — от боли, от гнева, от чего-то ещё.
— Успокойся, — сказал я тише, глядя прямо на неё. — Я не сделаю тебе ничего плохого. Я просто хочу посмотреть на ушиб. Потому что если это серьёзно, и мы ничего не сделаем, завтра ты на матч не поедешь, а будешь сидеть здесь со льдом, привязанным к бедру. Это тебя устроит?
— Нет, — выдохнула она, но уже без прежней ярости, скорее с отчаянием. — Я должна поехать. Ребята… ребята на меня надеются.
Эта фраза резанула по-особенному. Всегда думала о других. О команде. О нём когда-то. А о себе?
— Ты никуда не поедешь, если к утру тебе не станет лучше, — сказал я твёрдо, всё ещё удерживая её ноги, но уже без силы, просто как предостережение. — Сейчас главное — понять, насколько всё плохо.
Я осторожно поднял руку к краю полотенца, всё ещё беспорядочно накинутого на неё. Она замерла, наблюдая за моими движениями, дыхание её участилось. Мои пальцы коснулись влажной махровой ткани. В голове стучало: «Не смотри. Не думай.». Но как не думать? Как не помнить, какая она под всеми этими слоями одежды и защиты? Тёплая, живая, вся моя когда-то.
Я аккуратно отогнул край полотенца, обнажая бок и верхнюю часть её левого бедра. Кожа там была уже не просто бледной, а с проступающим огромным, зловещим багрово-синим пятном размером с мою ладонь. От центра расходились более светлые разливы. Удар пришёлся точно в кость. Я осторожно, кончиками пальцев, коснулся края синяка. Она резко вдохнула, и её рука вцепилась в майку на моей груди, сжав ткань так, что костяшки её пальцев побелели.
Я поднял на неё взгляд. Она смотрела прямо на меня, губы были плотно сжаты, а в глазах стояли слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать.
— Больно? — спросил я тихо, хотя ответ был и так очевиден.
Она кивнула, не в силах говорить, и опустила голову, пытаясь скрыть лицо. Её пальцы всё ещё впивались в мою футболку, создавая между нами странную, болезненную связь.
— Ушиб, — констатировал я, отводя руку и снова поправляя полотенце, чтобы прикрыть её. — Серьёзный. Кость, кажется, цела, но гематома будет знатная. Нужен лёд и покой.
Я говорил это, стараясь звучать профессионально, отстранённо, как врач. Но внутри всё бушевало. Прикосновение к её коже, даже травмированной, даже через боль, пробудило во мне что-то давно забытое, глубинное и опасное. Память тела оказалась сильнее разума. Я помнил, как эта кожа реагировала на мои прикосновения, как она теплела, как по ней бежали мурашки. А сейчас она была прохладной, уязвимой, и её боль почему-то ощущалась как моя собственная.
И вид её… Сидящая на кровати, едва прикрытая полотенцем, с мокрыми волосами и огромными глазами, полными боли и стыда. Она была соблазнительной до безумия. И до безумия хрупкой. Эта смесь сводила с ума. Каждый инстинкт кричал, чтобы я притянул её к себе, не чтобы причинить боль, а чтобы защитить, утешить, согреть. Чтобы стереть эту гримасу страдания с её лица и заменить её чем-то другим… чем-то, что когда-то было нашим.
Я сжал зубы так, что челюсти заболели. Сдержаться было невероятно трудно. Весь гнев, вся обида последних дней куда-то испарились, оставив после себя только эту первобытную, животную тревогу за неё и это жгучее, не вовремя проснувшееся желание. Ситуация была абсурдной и невыносимо интимной. Я сидел на кровати с её ногами у меня на коленях, она вцепилась в меня, как в якорь, а между нами висели два года молчания и невысказанных обид, и всё это сейчас не имело ни малейшего значения.
Я отстранился, чтобы разорвать этот опасный контакт, и встал.
— Оставайся тут. Не двигайся, — бросил я, голос прозвучал хрипло. — Я принесу лёд.
И я почти бегом ретировался в ванную, чтобы под холодной водой остудить свой собственный, внезапно перегретый разум. В отражении в зеркале я увидел своё лицо — напряжённое, с тёмным огнём в глазах. «Держись, Гонсалес, — мысленно приказал я себе. — Держись. Иначе всё полетит в тартарары». Но держаться было чертовски сложно, когда единственное, чего ты по-настоящему хотел последние два года, сидело в соседней комнате, больное, уязвимое и всё так же невероятно прекрасное.
Я плеснул себе холодной воды в лицо, пытаясь прийти в себя. В зеркале на меня смотрел идиот, который только что едва не потерял контроль из-за вида ушибленного бедра. «Соберись, — прошипел я своему отражению. — Она травмирована. И ты ведёшь себя как...»
Мой взгляд упал на крючок на двери. На нём висела её пижама. Простая, тёмно-синяя, из мягкого хлопка. Я сорвал её с крючка, почувствовав под пальцами тонкую ткань. Пахло её шампунем — что-то цветочное, едва уловимое. Я сжал ткань в руке на секунду, а потом, взяв с полки небольшое полотенце поменьше, вышел обратно.
Она сидела на кровати в той же позе, прикрытая большим полотенцем, и смотрела в окно на ночной город. Когда я вошёл, она вздрогнула.
— Это, кажется, твоё, — сказал я, бросая пижаму на кровать рядом с ней. Голос всё ещё звучал неестественно. — Полотенце поменьше... для льда.
Я не стал ждать ответа, развернулся и направился к мини-бару. Нужно было занять руки, дать себе время. Я набрал льда из морозильной камеры в пластиковый пакет для мусора, обернул его тем маленьким полотенцем — импровизированный холодный компресс готов.
Когда я вернулся, она смотрела на пижаму, как на неразрешимую головоломку.
— Спасибо, — пробормотала она.
— Держи, — я протянул ей пакет со льдом. — Приложи к синяку. На двадцать минут, потом перерыв.
Она молча взяла его, нашла место под полотенцем и прижала холод к ушибленному месту. По её лицу пробежала гримаса боли, но она сдержалась.
Наступило тягостное молчание. Она сидела, я стоял посреди комнаты, не зная, что делать дальше.
— Мне нужно... переодеться, — наконец сказала она, не глядя на меня.
— Помочь? — предложил я автоматически, хотя тут же понял, что это глупая идея.
— Нет! — она ответила слишком быстро и резко. — Нет, спасибо. Я справлюсь сама.
Я кивнул и развернулся к окну, спиной к кровати.
— Я отвернусь. Но останусь тут. На всякий случай.
За моей спиной послышалось шуршание ткани. Я сжал кулаки, глядя на отражение комнаты в тёмном стекле. Там, в отражении, я видел смутные движения. Я зажмурился.
И тут её голос, тихий, почти неуверенный, нарушил тишину:
— Ты... ты за меня волнуешься?
Вопрос повис в воздухе. Простой. Прямой. И такой сложный. Всё внутри меня кричало «да». Кричало так громко, что, казалось, она должна это слышать. Но два года привычки скрывать всё, что связано с ней, дали о себе знать. Признать это вслух значило открыть дверь, которую я так старательно заколачивал. Сказать «нет» было бы ложью, которая резанула бы по живому.
Я не повернулся. Глядя в своё отражение в стекле, я сказал, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти нейтрально:
— Я волнуюсь за любого члена команды, который может пропустить важный матч из-за травмы, которую можно было предотвратить. Даже за того, кто лезет под горячую руку.
Это была уловка. Полуправда. Но не полная ложь. Я услышал, как она тихо фыркнула за моей спиной — звук, полный чего-то между обидой и пониманием.
Шуршание прекратилось.
— Готово, — сказала она.
Я развернулся. Она была в той синей пижаме, которая скрывала всё, что нужно. Она сидела на краю кровати, держа в руках большое банное полотенце. На полу валялось маленькое, которым был обёрнут лёд. Я подошёл, наклонился и поднял оба.
— Отдохни, — сказал я просто и унё.с полотенца в ванную, чтобы повесить их сушиться. Когда вернулся, она уже лежала, устроившись на своём краю кровати, лицом к стене. Она занимала так мало места, будто пыталась стать невидимой.
Я постоял секунду, глядя на её спину, на очертания плеч под тонкой тканью.
— Ты голодна? Мне заказать что-нибудь в номер?
Она покачала головой, не оборачиваясь.
— Нет.
Ещё одна пауза. Потом её голос, сухой и отстранённый:
— Выключи, пожалуйста, свет.
Я щёлкнул выключателем. Комната погрузилась в полумрак, освещённая лишь тусклым светом фонарей с улицы, пробивающимся сквозь жалюзи. Я подошёл к кровати с другой стороны и лёг. Между нами лежал целый океан простыни. Я лежал на спине, глядя в потолок, слушая её тихое, ровное дыхание.
В голове крутилось всё, что произошло за этот бесконечный день.
***
Алисия
Тьма за окном была абсолютной, но внутри сна она была ещё гуще, липкой и безвоздушной. Я шла по длинному, бесконечному коридору своей квартиры в Манчестере. Стены сжимались, пол уходил из-под ног, но я знала, куда иду. В детскую.
Дверь была приоткрыта. Из щели лился мягкий, уютный свет ночника в форме звёздочки. Но в воздухе висел запах, который сводил с ума от ужаса — его одеколон, смешанный с холодным потом жестокости.
Я подошла к двери и заглянула внутрь.
Он стоял там. Спиной ко мне, над кроваткой. Не той, в которой сейчас спал мой двухлетний Матео, а той самой первой, крошечной, с бортиками, которую мы с Софи собирали вместе. В ней лежал новорождённый. Совсем крошечный, беспомощный свёрток. Его дыхание было едва слышно.
Диего наклонился. Его рука, большая, с выпуклыми костяшками, которую я слишком хорошо помнила, протянулась к ребёнку. Он нежно, почти с отцовской нежностью, которую он, по-моему, изображал, поднял малыша. Прижал к своей груди. Матео даже не пискнул, будто завороженный или… или уже неспособный.
— Я рядом, — прошептал Диего, и его голос, тихий и вкрадчивый, прозвучал в тишине комнаты как приговор. — Всегда буду рядом. Ты никуда не денешься. И он — тоже.
Я пыталась закричать. «Отдай его! Оставь!» Но звук застревал в горле, превращаясь в беззвучный хрип. Я пыталась броситься вперёд, но ноги были будто прикованы к полу свинцом. Я билась в невидимую стеклянную стену, которая отделяла меня от этого кошмара, царапала её ногтями, но не могла пробить.
«Нет! Нет, только не это! Отдай моего сына!»
И тогда он повернулся. И его лицо… оно было не искажённым злобой, как в жизни. Оно было спокойным. Уверенным. Победоносным. Он смотрел прямо сквозь мою невидимую преграду, прямо в мою душу, и улыбался. А в его руках безмятежно спал мой ребёнок.
Сердце рванулось из груди с такой силой, что я вздрогнула всем телом и вырвалась из сна с тихим, но пронзительным криком, застрявшим где-то между горлом и губами.
Я села на кровати, сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. Дыхание срывалось, было трудно вдохнуть. Одна рука инстинктивно прижалась к груди, как бы пытаясь удержать этот бешеный ритм, успокоить его. Другая вцепилась в край одеяла так, что пальцы онемели от напряжения. Глаза, широко раскрытые от ужаса, впились в одну точку в темноте — в тень от торшера на стене, которая в моём расстроенном сознании на секунду приняла форму человеческого силуэта.
— Ты чего?
Голос был хриплым от сна, но мгновенно насторожившимся. Он. Педри. Я забыла, что он здесь. В темноте, в одной кровати.
Я медленно, как на плахе, повернула к нему голову. Свет с улицы падал на его лицо. Он приподнялся на локте, его волосы были растрепаны, но глаза, уже почти свободные от сна, смотрели на меня с той самой пронзительной чуткостью, которая всегда меня и пугала, и спасала. Он всегда знал. Всегда видел сквозь все мои маски.
Он увидел моё лицо, застывшее в маске паники, мои дико бьющиеся скулы под кожей, мою руку, сжимающую одеяло. Его собственное выражение смягчилось, в глазах промелькнуло понимание, а потом — знакомая, старая боль. Боль за меня.
Он сел полностью, повернувшись ко мне.
— Кошмар? — спросил он тихо, как будто боялся спугнуть.
Я не могла говорить. Я просто кивнула, один раз, резко, чувствуя, как по спине пробегает холодная дрожь. Я провела рукой по лицу, смахивая несуществующий пот, пытаясь стереть с себя остатки того ужаса.
Тишина в комнате была густой, нарушаемой только моим неровным дыханием. И вдруг я почувствовала тепло. Неожиданное, мягкое, живое тепло, которое легло поверх моей руки, всё ещё судорожно сжимавшей одеяло. Его рука. Он не обнял, не притянул. Он просто положил свою ладонь поверх моих пальцев, как когда-то делал, когда мне было страшно после грозы или тяжёлого дня.
Я замерла. Взгляд мой упал на наши руки — его, тёплую и сильную, накрывающую мою, холодную и цепкую. Потом я подняла глаза на него.
Он смотрел на меня. Не как на проблему, не как на бывшую, причинившую боль. Он смотрел как на человека, который только что пережил что-то ужасное. В его глазах не было вопросов. Не было требований объяснений. Было просто… присутствие. Молчаливое, но непоколебимое. То самое, которого мне так не хватало в Манчестере в те ночи, когда кошмары навещали чаще всего.
Он ничего не сказал. Просто держал свою руку на моей, передавая через это прикосновение то, чего не могли выразить слова: «Я здесь. Ты не одна. Это пройдёт».