9
Путь предстоял долгий. Первые полчаса в автобусе прошли в ледяном молчании, разбиваемом только гулом двигателя и приглушенными разговорами с других рядов. Я уставилась в окно, пытаясь слиться с пейзажем, но каждым нервом чувствовала его присутствие в полуметре. Он не шевелился, будто статуя, уткнувшись в телефон, но напряжение от него исходило почти физическое.
Потом начался дождь. Сначала редкие капли, а затем настоящая стена воды, обрушившаяся на автобус. Видимость упала до нуля. Водитель резко сбросил скорость, но было поздно — колесо съехало с мокрого асфальта, и мы с глухим, неприятным чваканьем зарылись передним левым бортом в размытый ливнем грунтовый обочину. Двигатель заглох. В салоне на секунду воцарилась тишина, нарушаемая только бешеным стуком дождя по крыше, а затем поднялся гул голосов.
Ханси и водитель, накинув куртки, вышли в ливень на разведку. Вернулись мокрые и хмурые.
— Вытащить сами не сможем, — отчеканил Ханси, стряхивая воду. — Грязь по ступицу. Ждем эвакуатор. В такую погоду — неизвестно сколько.
Возгласы разочарования прокатились по салону. Ситуация — хуже не придумаешь. Застрять в глуши, да еще перед важным матчем.
Время поползло тягуче и медленно. Сначала все пытались шутить, играть в телефоны, но постепенно настроение падало. Становилось душно. За окном кроме стены воды и мглы ничего не было видно.
И в этой вынужденной, душной ловушке наше молчание стало невыносимым. Оно висело между нами густым, колючим одеялом. Я видела, как его пальцы время от времени сжимают телефон. Он чувствовал каждое мое движение.
Он не выдержал первым. Не глядя на меня, уставившись в спинку кресла впереди, он произнес тихо, но так, что каждое слово прозвучало четко сквозь шум дождя и гул голосов:
— Надеюсь, твой новый друг со своими графиками предусмотрел в своих расчетах вероятность застрять в грязи в глуши. Или это тоже часть его «оптимизации пути»?
Голос его был ровным, но пропитанным такой ледяной, ядовитой иронией, что я вздрогнула. Он говорил о Лео. И это было не просто замечание. Это была атака.
Я медленно повернула к нему голову. Он всё так же смотрел вперед, но угол его губ был поджат в жесткую, недовольную складку.
— При чем тут Лео? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Он просто коллега. И он здесь ни при чем.
— Конечно, — он фыркнул, коротко и презрительно. — Просто коллега, с которым так весело болтать на вечеринках. Удобно. Особенно когда старый, надоевший груз в виде прошлого слишком давит. Проще найти того, кто не знает, какой ты на самом деле… предатель.
Последнее слово он выдохнул почти шепотом, но оно ударило с силой крика. Предатель. В его устах это звучало как приговор.
Вся кровь отхлынула от моего лица. Я отвернулась, чувствуя, как по щекам разливается жар стыда и гнева.
— Ты не имеешь права… Ты ничего не знаешь.
— Я знаю, что ты взяла и уехала! — его голос сорвался на полтона выше, но он тут же взял себя в руки, понизив его до опасного, змеиного шепота, чтобы не привлекать внимание других. — В один день. Без внятных объяснений. «Карьера, Манчестер, новые горизонты». Звучало красиво. Как пресс-релиз. А на самом деле? Ты просто сбежала. От всего. От команды. От… — он запнулся, не в силах договорить «от меня», но это висело в воздухе между нами. — И теперь вернулась, когда там, видимо, стало скучно или не сложилось. И пытаешься встроиться обратно, как будто ничего не было. А этот… Варгас. Он просто часть твоего нового, чистого мира. Без сложного прошлого. Удобно, да?
Каждое его слово было отравленной стрелой. Он выстроил свою версию событий — версию предательства из-за карьеры и удобства. И в ней не было места ни Диего, ни его угрозам, ни тому главному, ради чего я всё это затеяла.
Мне хотелось крикнуть. Схватить его за плечи и трясти, выкрикивая правду: «Я уехала, потому что боялась, что он убьёт меня! И тебя! Потому что у меня не было выбора!» Но я не могла. Не сейчас. Не здесь. И не говоря о Матео.
— Твоя версия событий очень… прямолинейна, — с трудом выдавила я, глядя на свои сжатые на коленях руки. — И очень далека от истины.
— А какая истина? — он наконец повернулся ко мне. Его глаза горели в полумраке салона. В них не было прежнего льда. Там бушевал огонь — обиды, боли и непонимания. — Скажи мне её, Алисия! Дай хоть какое-то объяснение, кроме этого банального «у меня была возможность». Почему ты даже не попыталась бороться? За нас?
Этот вопрос, прямой и беззащитный, обезоружил меня больше всего. Он не просто обвинял. Он спрашивал. Он до сих пор искал ответ, которого не получил два года назад.
Я открыла рот, но слова снова застряли. Как я могла сказать, что боролась? Что моя борьба выглядела как побег, потому что другого способа защитить его и себя, и того, кто тогда был ещё только крошечной надеждой внутри меня, я не видела?
— Это было… сложнее, чем кажется, — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Поверь.
— Я больше не верю тебе, — тихо, но с убийственной окончательностью сказал он. — Ты разрушила эту веру, когда села в тот самолет. А теперь сидишь здесь и говоришь о «сложностях». С новыми друзьями. С новой жизнью.
Он отвернулся, снова уставившись в свое окно, но его плечи были напряжены, а дыхание — чуть учащенным. Разговор был окончен. Он сказал своё. Он вывалил на меня всю свою накопленную боль в виде обвинений. И теперь снова отгородился. Но уже не ледяной стеной, а колючей проволокой собственной обиды.
Я сидела, чувствуя, как слезы подступают к горлу, но я не позволяла им выйти. Дождь за окном стихал, превращаясь в мелкую морось. Где-то вдали послышался гудок — возможно, эвакуатор.
***
Гул двигателя стих, автобус замер у роскошного подъезда отеля, освещенного даже сквозь пелену моросящего дождя мягким золотым светом. За тонированными стеклами копошилась темная масса — фанаты. Несмотря на поздний час и промозглую погоду, они стояли за барьерными лентами, плотной, дышащей стеной ожидания. Вспышки камер то и дело прорезали темноту, словно молнии на излете.
Как только двери со шипением открылись, он двинулся первым. Педри. Без сумки, без оглядки. Он просто сорвался с места и шагнул в раскрытый проем. Он не побежал, но его шаг был быстрым, целеустремленным, будто он хотел сбежать не от фанатов, а от того, что только что произошло в салоне. Толпа заревела при его появлении, но он лишь мельком поднял руку в безличном жесте приветствия и исчез в дверях отеля.
За ним потянулись остальные. Они забирали свои вещи из багажного отсека, обменивались парой слов друг с другом. Шум снаружи был приглушенным, но настойчивым.
А я сидела. Все ещё на том же месте у прохода, где он оставил меня с его словами, вонзившимися в самое сердце. «Предатель». «Удобно, да?» «Я больше не верю тебе». Они звучали в ушах громче, чем рёв фанатов. Я не могла пошевелиться. Казалось, если я встану, все эти накопленные за два года и выплеснувшиеся сегодня наружу эмоции — его горечь, моя боль, невысказанная правда — просто разорвут меня изнутри. Я смотрела в пустое кресло у окна, где он сидел, и видела отпечаток его невысказанной обиды в подушке.
— Али?
Голос был тихим, осторожным. Пау. Он выходил одним из последних, с двумя сумками — своей и, кажется, Феррана. Его взгляд скользнул по пустующему салону и нашел меня.
— Ты чего? Все уже ушли.
Я медленно подняла на него глаза. И, видимо, всё, что творилось у меня внутри, было написано на лице так ярко, что его собственная улыбка мгновенно исчезла. Его глаза расширились от тревоги. Он отложил сумки и быстро вернулся, опустившись передо мной на корточки, чтобы быть на одном уровне.
— Али, что случилось? — прошептал он, его голос стал мягким, почти отцовским. Он оглянулся, убедившись, что в автобусе никого, кроме водителя, собирающего мусор, не осталось. — Что он тебе сказал? Вы же… вы же разговаривали? Я видел, вы что-то говорили, когда дождь начался.
Я покачала головой, пытаясь сглотнуть ком в горле. Слёзы предательски выступили на глазах, и я опустила голову, чтобы он их не видел.
— Ничего, Пау. Всё хорошо. Просто… устала с дороги. И от этой задержки.
— Не ври мне, — он сказал это без упрёка, с такой твёрдой нежностью, что слезы наконец потекли по моим щекам сами. — Он ранил тебя. Снова. Что он сказал?
Мне хотелось излить душу. Рассказать про его обвинения, про «удобного» Лео, про то, как он назвал меня предателем. Но слова казались слишком тяжёлыми, слишком опасными. Высказав их вслух, я бы признала, насколько сильно он всё ещё может меня ранить. А я не могла себе этого позволить. Не сейчас, когда мне нужно было быть сильной для стольких людей. Для Матео. Для себя.
— Он просто… высказал своё мнение обо мне, — хрипло выдохнула я, вытирая ладонью щёку. — И оно совпадает с тем, что я и сама о себе думаю иногда. Всё. Точка.
Пау смотрел на меня, и в его глазах читалась такая сильная боль за нас обоих, что мне стало ещё хуже. Он хотел помочь, исправить, как всегда. Но некоторые вещи не исправить парой слов.
— Али, он не знает всей правды. Он видит только то, что…
— Пау, хватит! — я резко перебила его, вставая. Голова закружилась от резкого движения. — Никаких разговоров. Никаких правд. Всё как есть. Пошли, нас все ждут, — я бросила взгляд на водителя, который уже начал нетерпеливо поглядывать в нашу сторону.
Я взяла свою сумку и, не глядя на Пау, направилась к выходу. Он молча поднялся, подхватил свои вещи и последовал за мной.
Холодный, влажный воздух ударил в лицо, смешавшись с шумом толпы. Я сделала глубокий вдох, заставила уголки губ дрогнуть в подобии улыбки и вышла из-под козырька, под мелкий, колючий дождь.
И тут меня накрыло волной. Не только криками имен игроков. Справа, за барьером, я увидела небольшую, но очень громкую группу девушек. Они были молодые, лет восемнадцати-двадцати. И они держали плакат. Не с моим портретом в форме «Барсы» или «Манчестер сити». На нем было написано крупными, яркими буквами: «АЛИСИЯ ФЛИК — СИЛА. НАДЕЖДА. ПОБЕДА. #ТЫНЕОДНА».
История с Диего, как ни старались адвокаты и отец сохранить её в тайне, всё же просочилась в прессу после суда. Не все детали, но факты: известный спортивный психолог, дочь тренера, стала жертвой домашнего насилия, выстояла, выиграла дело и уехала, чтобы залечить раны. А потом — блестящая работа в «Манчестер Сити», признание на международном уровне. Из жертвы я превратилась для многих в символ. В пример того, что можно пережить ад и выйти из него сильнее. Я редко читала эти статьи, но вот он — результат. Живой, дышащий, кричащий моё имя.
— Алисия! Мы вас любим!
— Вы — пример для нас!
— Можно ваш автограф?
Одна из девушек, с короткими розовыми волосами, протягивала через ограждение блокнот и маркер. Её глаза блестели не от фанатизма, а от чего-то более глубокого — от признательности, от солидарности.
Всё внутри мне кричало отвернуться, уйти в тёплый, тихий вестибюль отеля, где меня не трогают старые раны и новые ожидания. Но я увидела себя в них. Такую же молодую, напуганную, чувствующую себя в ловушке. И я не могла их игнорировать.
Улыбка на моём лице стала чуть более естественной. Я подошла к ограждению, взяла маркер.
— Кому подписать? — спросила я, и мой голос, к удивлению, не дрогнул.
Посыпались просьбы. Я подписывала блокноты, футболки, даже руку одной из девушек. Они говорили мне спасибо, рассказывали, что моя история помогла им уйти от абьюзивных партнеров, найти силы обратиться за помощью. Я кивала, улыбалась, говорила «молодцы» и «берегите себя». Это было одновременно невыносимо тяжело и невероятно важно. Каждое их «спасибо» было маленькой нитью, связывающей меня с реальностью вне моей личной драмы. Я была не просто Алисией, которая совершила ошибку и сбежала. Я была кем-то, кто кому-то помог.
Пау стоял немного в стороне, охраняя мой фланг и наблюдая с мягкой, грустной гордостью. Он видел, как я выдавливаю из себя силы, и восхищался этим.
Сделав последнее селфи с девушками (я в центре, они — с сияющими лицами под моим плакатом), я наконец позволила себе отступить.
— Спасибо вам, — сказала я искренне. — Берегите себя. И помните — вы сильнее, чем думаете.
Они закричали что-то в ответ, но я уже поворачивалась и, наконец, под дождем, который теперь казался очищающим, направилась к вращающимся дверям. Пау шагнул рядом, прикрывая меня от наиболее настойчивых вспышек камер.
Войдя в тёплый, пахнущий дорогим парфюмом и свежесваренным кофе вестибюль, я почувствовала, как с плеч спадает груз. Шум остался снаружи. Здесь царила спокойная, деловая суета. Игроки получали ключи, обслуживающий персонал суетился с багажом.
Пау положил руку мне на плечо.
— Ты молодец, — тихо сказал он. — Иди получи ключ, отдохни. Если что… я в соседнем номере. Стучи.
Я кивнула, не в силах говорить. Я получила свою карту-ключ от администратора и направилась к лифтам.
Я вошла в лифт, и двери закрылись, отрезав меня от него, от шума, от всего. Оставшись наедине с зеркальными стенами, я увидела своё отражение: уставшее лицо, слегка покрасневшие глаза, но подбородок поднят.
Лифт мягко остановился, доставив меня на мой этаж. Я подошла к нужной двери и открыла её своим ключом.
Дверь номера закрылась за мной с тихим щелчком, отсекая суету коридора. Я прислонилась к ней спиной, закрыла глаза и выдохнула. Тишина. Наконец-то тишина, нарушаемая лишь тихим гулом кондиционера. Нужно было принять душ, смыть с себя дорожную пыль, грязь неудавшейся поездки и тяжесть того разговора.
Я сбросила сумку у вешалки и направилась в спальню, надеясь увидеть уютную, нейтральную территорию, где можно было бы разобраться со своими мыслями. Я толкнула дверь, всё ещё рассеянно думая о его словах, о Матео...
И замерла на пороге.
В центре небольшой спальни, спиной ко мне, стоял Педри. Он только что снял свою мокрую от дождя и, вероятно, от пота футболку. Мой взгляд зафиксировал каждую деталь, будто в замедленной съемке. Мышцы его спины напряглись под кожей, когда он поднял руки, чтобы стянуть ткань через голову. Лопатки острыми углами выступили на мгновение, прежде чем скрыться под опускающейся материей. Футболка соскользнула с его рук, обнажив торс. Он был таким знакомым и таким чужим одновременно. Он бросил футболку на покрывало большой двуспальной кровати, собираясь, видимо, пройти в ванную.
И в этот момент его взгляд, скользнув в сторону, встретился с моим отражением в зеркале на стене напротив. Он резко обернулся.
— Педри? — вырвалось у меня, голос прозвучал глупо и смущенно. — Ой… Извини.
Я отпрянула, как ошпаренная, и захлопнула дверь перед носом, прижавшись к ней ладонями. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Что, черт возьми?
Из-за двери послышалось шуршание ткани — он, наверное, натягивал что-то на себя. Через несколько секунд дверь открылась, и он вышел в основное помещение номера, уже в сухой майке. Его лицо было выражением самого чистого, неподдельного недоумения, смешанного с нарастающим раздражением.
Я отступила на шаг, оглядываясь. Номер был… скромным. Не люкс для звезды, а стандартный одноместный, который по ошибке или умыслу превратили в ловушку. Справа от входа — небольшая прихожая с гардеробом и мини-баром. Прямо — основное пространство, совмещенное с зоной отдыха: у стены стоял небольшой письменный стол с креслом, а напротив — телевизор на тумбе. И всё. Ни дивана, ни кресла-кровати. Слева — та самая дверь в спальню с одной-единственной, пугающе большой двуспальной кроватью, и дальше, видимо, ванная.
— Что ты тут делаешь? — выдохнула я, всё ещё не веря своим глазам.
— Это я у тебя должен спросить, — парировал он, скрестив руки на груди. Его взгляд стал оценивающим, подозрительным. — Что ты тут делаешь? Это мой номер.
— Мне дали ключ от этого номера внизу, — сказала я, роясь в кармане и вытаскивая пластиковую карточку. — Сказали, что я буду тут. Комната 408.
— 408, — повторил он медленно, и его взгляд метнулся к идентичной карте-ключу, лежавшей на тумбочке у телевизора. Наступила тяжелая пауза, в которой наши мысли синхронно пронеслись по одному и тому же маршруту. От неловкой посадки в автобусе… к намеренно оставленному месту… к странному поведению Феррана и Пау…
Наши взгляды встретились. И мы произнесли одновременно, с одинаковой смесью досады и понимания:
— Ферран…
«Вам нужно поговорить». Вот он и устроил нам эту пытку тет-а-тет в номере отеля, без возможности сбежать друг от друга.
Педри провел ладонью по лицу, с силой растягивая кожу, и издал звук, средний между стоном и рычанием.
— Я его убью. Серьезно. Найду и придушу.
Я молча смотрела на него, а потом опустила глаза на узор ковра. Атмосфера была неловкой до боли. Мы стояли посреди номера, как два враждующих государства на нейтральной территории.
— Ладно, — наконец сказал Педри, его голос стал практичным, отстраненным. — Что сделано, то сделано. Я… я буду спать на полу. Вон там, — он кивнул в сторону свободного пространства между кроватью и телевизором.
Это предложение, такое благородное и такое унизительное одновременно, задело меня за живое. Я подняла на него глаза, и старая боль смешалась с новой обидой.
— Я понимаю, — тихо сказала я, проводя рукой по своему лицу, чувствуя усталость во всем теле. — Я тебе противна и всё такое. Не можешь даже делить одно пространство воздуха.
Он замер. Потом медленно, очень медленно подошел ко мне. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы я почувствовала исходящее от него тепло и напряжение.
— Кто сказал, что ты мне противна? — спросил он, и его голос звучал странно — низко, без прежней ярости, но с какой-то новой, опасной интонацией.
Я пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушной, но это плохо получалось.
— По твоему поведению это видно. Если бы это было не так, ты бы не сказал, что будешь лежать на полу, как… как бездомная собака. Ты бы просто лег на кровать и делал вид, что меня не существует. А так… так ты подчеркиваешь дистанцию. Как в автобусе. Как в моем кабинете.
Он усмехнулся. Коротко, беззвучно. В его глазах мелькнула искра — не гнева, а скорее вызова.
— Хорошо, — произнес он.
И это «хорошо» прозвучало как приговор. Я ждала, что он скажет дальше. Объяснит? Оправдается? Рассмеется?
Он сделал еще полшага вперед. Теперь между нами оставалось не более тридцати сантиметров.
— Ты так уверена в своем анализе, доктор Флик? Что ж, тогда исправляюсь. Я не буду спать на полу.
Он посмотрел на кровать, потом снова на меня. Его взгляд был тяжелым, неотрывным.
— Мы будем спать вместе. На этой кровати. Как взрослые люди, которые оказались в глупой ситуации по вине идиота-друга. У тебя есть возражения?
Вопрос повис в воздухе. Он был прямым, грубым и сметал все мои построения о его отвращении. Это был не жест примирения. Это был вызов. Проверка на прочность. «Ты думаешь, я тебя боюсь? Что не могу вынести твоего присутствия? Что ж, докажи, что можешь вынести мое».
У меня не было возражений. Вернее, они были — целая лавина страха, стыда, желания и боли. Но высказать их значило проиграть. Признать, что его близость, даже в таком абсурдном и злом контексте, всё ещё имеет надо мной власть.
Я задержала дыхание, потом медленно выдохнула и, встретив его вызов, кивнула. Один раз. Четко.
— Никаких возражений. Как взрослые люди.