8
На следующий день. Кабинет Алисии.
Солнечный луч, пробивавшийся сквозь жалюзи, разрезал стол на светлые и темные полосы. Я пыталась сосредоточиться на отчетах по вчерашним сессиям, но мысли постоянно ускользали.
В дверь постучали дважды, быстро и энергично, прежде чем она распахнулась.
— Входим! — весело объявил Пау, и они с Ферраном буквально ввалились в кабинет. Они были в тренировочной форме, волосы чуть влажные, лица раскрасневшиеся от нагрузки. Запах свежего пота, спортивного геля и юношеской энергии заполнил пространство.
— Привет, Али, — улыбнулся Ферран, устраиваясь на стуле напротив, развалившись с привычной небрежностью.
— Здорово, что сидишь, не сбежала, — добавил Пау, прислонившись к притолоке, его глаза весело блестели, но в этой веселости читалась какая-то неестественная напряженность.
— Привет, ребята, — ответила я, отложив ручку. — Тренировка закончилась?
— Только что, — кивнул Ферран. — Жесткая была. Но ничего, справились.
Наступила небольшая пауза. Они переглянулись. Пау закашлял.
— Так… Али, ты… завтра с нами поедешь на матч? В гостях. Дальний выезд.
Вопрос был странным. Обычно такие вещи решал отец или менеджмент, приглашая меня, если видели в этом необходимость для конкретных игроков.
— Не знаю, — пожала я плечами. — Меня пока не ставили в известность. А что?
— Да так, просто… было бы здорово, — невнятно пробормотал Пау, отводя взгляд. — Поддержка моральная и всё такое.
— Угу, — поддержал Ферран. — Как вообще дела? Работа втягивается? Не тяжело после такого перерыва?
— Нормально, — ответила я, чувствуя, как нарастает подозрение. Они вели себя как два школьника, затеявших какую-то авантюру. — Понемногу. Спасибо, что интересуетесь.
— А планы на вечер? — не унимался Пау. — Никуда? Может, к Берте? Или… одна будешь?
Тут я не выдержала. Я откинулась на спинку кресла, скрестила руки на груди и посмотрела на них по очереди.
— Ребята. Что происходит? Вы что, на спор пришли меня о чем-то расспросить? Или у вас там с отцом какой-то секретный план по моей реабилитации? Говорите прямо.
Они снова переглянулись. Ферран сделал вид, что очень заинтересован видом из моего окна. Пау вздохнул и провел рукой по волосам.
— Да нет, Али, всё нормально. Просто… скучали. Хотели поболтать.
— Угу, — не поверила я. — Особенно про мои планы на вечер. Очень жизненно важно для игры «Барсы».
Пау помолчал, его взгляд стал серьезнее. Он сдвинулся с места у двери и сел на край свободного стула.
— Ладно. Не только. Ещё… мы волнуемся. За одного нашего общего знакомого.
Моё сердце едва заметно ёкнуло. Я знала, о ком он.
— И о ком это? — спросила я как можно нейтральнее.
— Ну, ты знаешь, — Пау покрутил пальцем в воздухе, не называя имени. — Он… как бы это помягче… последнее время вообще не похож на человека. Больше на робота с турбонаддувом и встроенной функцией саморазрушения. После твоего возвращения это стало ещё заметнее.
— Я не думаю, что это связано со мной, — быстро сказала я, глядя на свои руки. — У него своя жизнь. Свои проблемы.
— Али, — мягко вмешался Ферран. — Мы же не слепые. Мы видели, как он смотрит на тебя. И… мы знаем, что было между вами. До отъезда.
Тепло прилило к щекам. Я покачала головой.
— Это было давно. И это в прошлом. Я не хочу об этом говорить.
— Но тебе придется, — настаивал Пау, его голос стал тише, но тверже. — Хотя бы с ним. Вам нужно поговорить.
Я резко подняла на него глаза.
— О чем? О том, как он вчера потребовал назад свою куртку, как будто я была камерой хранения? Он не захочет меня слушать, Пау. Он меня… ненавидит. Или, что ещё хуже, ему абсолютно всё равно. И я… я не могу снова через это пройти. У меня теперь есть Матео. У меня нет права на такие эмоциональные американские горки.
Пау и Ферран снова обменялись быстрым, многозначительным взглядом. В нём читалось что-то вроде: «Видишь? Она тоже не против, просто боится».
— Он не ненавидит тебя, — тихо сказал Ферран. — Он просто… очень сильно обижен и не знает всей правды. А без разговора правды не будет.
— Какая разница? — выдохнула я, чувствуя, как подступают слезы от бессилия. — Он сделал свой выбор — заморозить всё. Я сделала свой тогда — уехать. Теперь мы коллеги. Всё.
Пау наклонился ко мне через стол.
— Али, послушай. Иногда молчание — это не выбор. Это трусость. С двух сторон. И оно разрушает всё, чего касается. Тебя. Его. Даже… — он запнулся, чуть не выдав главную тайну, и поправился. — Даже нас, кто рядом и видит эту боль. Просто дай ему шанс. Дайте друг другу шанс сказать то, что не было сказано два года назад.
Я молчала, глядя на них. Их лица были полны искренней заботы и какого-то отчаянного желания всё исправить. Они были моими братьями. И его друзьями. И им, видимо, было так же тяжело смотреть на эту непробиваемую стену между нами, как и мне.
— Я не знаю, — прошептала я наконец. — Я не знаю, как это сделать. И не уверена, что он этого хочет.
Пау откинулся на спинку стула и обменялся с Ферраном таким взглядом, будто только что получил подтверждение важнейшей гипотезы. Он сказал что-то тихо, почти беззвучно, так, чтобы я не расслышала, но по движению губ я поняла: «Да… ты абсолютно прав. Им нужно поговорить.»
Ферран в ответ еле заметно кивнул и так же тихо, одними губами, ответил: «Ну. А я о чем?»
Он поднялся, потянулся с нарочито громким хрустом в спине.
— Ладно, психолог, не будем тебе мозг выносить, — сказал он уже обычным, легким тоном. — Мы пойдем, хорошей тебе работы. И… подумай над нашими словами. Ладно?
Пау тоже встал, улыбнулся мне — уже по-доброму, без прежней напряженности.
— Береги себя, Али. И позвони, если что.
Они вышли, оставив дверь приоткрытой. Я сидела, глядя на пустое пространство, где только что сидели они. Их слова висели в воздухе. «Вам нужно поговорить.» «Он не ненавидит тебя, он обижен.» «Дайте друг другу шанс.»
Это было страшно. Невыносимо страшно. Но в их словах, в этой их тихой, заговорщической уверенности, было что-то, что задело во мне ту самую слабую, глупую, всё ещё надеющуюся струнку. Ту, что тихо звучала каждый раз, когда я видела его, даже сквозь лед его взгляда.
Я вздохнула, снова взяла в руки отчет, но буквы плыли перед глазами. Разговор. С ним. Что я могла сказать? С чего начать? «Привет, я скучала»? «Прости, что уехала и не сказала правды»? «У нас есть сын»?
Нет. Последнее — ни за что. Не сейчас. Но, может быть, остальное… Может быть, Пау и Ферран были правы. Может, это молчание и правда было трусостью. И пока мы оба храбро молчали, наша жизнь и жизнь нашего сына проходила мимо, окрашенная в оттенки боли и непонимания.
***
На следующее уро воздух в «Сьютат Эспортив» был пронизан особым, предотъездным напряжением. Я прибыла вместе с отцом на рассвете, когда городок еще спал, залитый розоватым светом. Ханси окончательно утвердил списки и вчера вечером сообщил, что я еду с командой на выездной матч. «Нужно, чтобы ты была на месте. Для поддержки и… на всякий случай», — сказал он, и в его глазах читалось что-то большее, чем просто профессиональная необходимость. Я лишь кивнула, чувствуя, как в животе завязывается знакомый нервный узел.
Мы ждали у специального выхода, откуда команда обычно садилась в комфортабельный автобус. Постепенно подъезжали машины. Игроки выходили, потягиваясь, кто-то в наушниках, кто-то болтая по телефону. Обстановка была сосредоточенной, без обычного смеха и подначек.
Пау, увидев меня, подмигнул. Гави кивнул, серьезный. Подъехал Ферран, вышел из машины и, поймав мой взгляд, едва заметно улыбнулся уголком губ — ободряюще и чуть таинственно. А затем подкатила чёрная машина. Из него вышел Педри. Он был в тёмном худи, капюшон натянут на голову. Он не смотрел по сторонам, быстро загрузил свою сумку в багажник автобуса и первым же шагнул внутрь.
Мое сердце забилось чаще. Длинная дорога в замкнутом пространстве. Рядом с ним.
Когда все загрузились, Ханси сделал последнюю перекличку и кивнул водителю. Я зашла в автобус последней, чувствуя себя незваным гостем, нарушителем границ. Воздух внутри был прохладным, пахло чистотой, кожей и кофе. Игроки уже рассаживались по своим привычным местам, кто-то занимал целые ряды, растягиваясь.
Мой взгляд инстинктивно нашел его. Он сидел у окна, отгородившись от мира наушниками и капюшоном. Рядом с ним, у прохода, сидел Ферран, что-то оживленно жестикулируя, рассказывая какую-то историю.
Я собиралась пройти дальше, поискав место подальше, как вдруг Ферран резко поднялся. Его движение было таким неожиданным, что несколько голов повернулись в нашу сторону.
— Али! — громко, почти весело сказал он, как будто только что меня заметил. — Отлично, что ты с нами! Садись сюда, я освобождаю место. Пойду посижу с Эриком, давно не общались. — И он сделал шаг в сторону прохода, указывая жестом на свое только что оставленное кресло.
Что? Нет. Нет-нет-нет.
Педри, казалось, замер на секунду. Потом его рука молниеносно выстрелила из-под рукава худи и впилась в запястье Феррана. Хватка была железной.
— Ты что, идиот? — прошипел Педри, и его голос, приглушенный, но полный ярости, был слышен в наступившей тишине. Он не снял наушники, не поднял головы, но всё его тело излучало угрозу. — Сядь на своё место. Сейчас же.
Но Ферран только шире улыбнулся. С какой-то акробатической легкостью он вывернул запястье и высвободился из хватки.
— Не волнуйся, брат, поболтаем потом. Алисии тоже нужно где-то сидеть, а свободных мест… вон, посмотри, — он махнул рукой по салону, где действительно все кресла были уже заняты или забронированы вещами. — Не будь невежей.
И прежде чем Педри успел что-то предпринять — а по его напряженной позе было видно, что он готов вскочить и устроить сцену, — Ферран ловко проскользнул мимо меня в проход, похлопал меня по плечу и сказал уже тише, но так, чтобы слышали оба:
— Хорошей поездки. Расслабься.
И он ушел, направившись к передней части автобуса, где сидел тер Штеген, оставив меня стоять в проходе перед рядом, где у окна сидел Педри, а место у прохода теперь пустовало, будто зияющая пропасть.
Весь автобус затих. Все прекратили свои дела и смотрели то на меня, то на застывшую в гневном ожидании фигуру Педри у окна. Даже Ханси, сидевший впереди, обернулся, и на его лице промелькнуло что-то между досадой и пониманием.
У меня не было выхода. Отступать было бы ещё более унизительно. Собрав всю волю в кулак, я сделала шаг вперед, опустила сумку на свободное сиденье и села. Медленно, стараясь не задеть его, пристегнула ремень безопасности.
Я чувствовала, как от него исходит волна холодного, почти физически ощутимого негодования. Он не шевелился, не поворачивал головы. Он просто сидел, уставившись в окно, но его плечи были подняты, спина неестественно прямая. Казалось, он старается максимально отдалиться, вжаться в стенку автобуса.
Водитель запустил двигатель, и мягкий гул заполнил салон. Автобус тронулся. Поездка началась.
Я сидела, глядя прямо перед собой, на спинку кресла, чувствуя каждым нервом его присутствие в полуметре от себя. Воздух между нами был густым и колючим, как ёж. Я слышала его дыхание — ровное, но намеренно замедленное, будто он контролировал каждый вдох.
Это была ловушка. Идеально подстроенная Ферраном и, возможно, Пау. «Вам нужно поговорить», — сказали они вчера. И вот они устроили нам эту вынужденную близость на несколько часов. Без возможности сбежать.