4
Педри
Удар был не физическим. Он был глубже. Тупее. Как будто кто-то вырвал из-под ног привычный, твердый пол, и ты падаешь в бездну, которую только что пересекал с полной уверенностью в каждом шаге.
Я шел на тренировку раньше всех. Это вошло в привычку. Раньше всех прийти, позже всех уйти. Набить каждую минуту движением, тактикой, мячом. Чтобы не оставалось времени на тишину. Тишина была предательницей. В тишине звучали голоса. Её голос. Слова прощания в аэропорту. Шёпот «я люблю тебя» в полумраке той спальни на вечеринке.
Я уткнулся в телефон, проверяя статистику, и уголком глаза зарегистрировал движение впереди. Кто-то идет, не смотрит по сторонам. Я сделал шаг в сторону, чтобы разминуться. Но они — она — шла, уткнувшись в экран, с какой-то... улыбкой на губах. Мягкой, настоящей. Такой, какой я не видел два года. От этой улыбки что-то ёкнуло внутри, старый, глупый рефлекс.
И тогда я поднял глаза.
Мир сузился до точки. До её лица.
Алисия.
Не на экране телевизора в коротких репортажах из Манчестера. Не на старых, затертых до дыр памятью фотографиях. Наяву. В трёх шагах от меня. В этом коридоре, который помнил наши первые неловкие сеансы, наши украдкой перехваченные взгляды, наш смех, когда мы уже ни от кого не прятались.
Сначала — просто шок. Чистое, животное непонимание. Мозг отказался обрабатывать. Призрак. Галлюцинация от переутомления. Но нет. Она была плотной, реальной. Одетая в этот чёртово деловой пиджак, как будто ничего не произошло. Как будто она просто вышла на пару дней.
И тогда пошла волна. Первой накатила ярость. Горячая, слепая, всесокрушающая. Она смела замешательство, оставив только белый камень в груди. Она вернулась. После всего. После того как взяла и ушла. После того как разбила всё вдребезги какими-то дежурными фразами про карьеру и расстояния. После того как оставила меня в этом аэропорту с ощущением, что меня вывернули наизнанку и бросили на холодном полу. Ярость требовала действия. Крика. Вопроса «Что ты тут делаешь?», вырванного из самого горла.
Но прямо за яростью, обжигая её изнутри, рвануло другое. Стремительное, неконтролируемое. Желание. Просто шагнуть вперед, схватить её, вцепиться в этот пиджак, прижать к стене и... и обнять. Зарыться лицом в её шею, в её волосы, вдохнуть её запах, который уже начал забываться, смешиваясь в памяти с каким-то общим «женским» ароматом. Убедиться, что она настоящая. Поцеловать. Жестоко, до синяков на губах, чтобы она почувствовала ту же боль, что терзала меня все эти месяцы. Или нежно, как тогда, на балконе, вымолив прощение, которого я не понимал, но отчаянно жаждал.
Эти два чувства — ярость и жажда — столкнулись внутри, создав невыносимое давление. Мышцы всего тела напряглись до дрожи. Я почувствовал, как сжимаются кулаки. Её губы дрогнули, она пыталась что-то сказать. И в её глазах... Боже, в её глазах был тот же ужас, та же растерянность, что и во мне. Но не было радости. Не было того сияния, с которым она когда-то смотрела на меня. Только страх и вина. Это видение стало ледяным душем.
Именно это и спасло её от моей ярости, а меня — от моего же слабоволия. Этот взгляд. Он напомнил мне не о любви, а о предательстве. О том, как она смотрела в пол, когда говорила об отъезде. Как не смогла поднять на меня глаза в последнюю секунду перед тем, как уйти на посадку.
Мой голос прозвучал сам по себе. Ровно, холодно, как отшлифованный лёд. Я боялся, что если в него прорвется хоть капля эмоции, я сорвусь.
— Алисия.
Она сказала «привет». Её голос был хриплым, срывным. Он резанул по старой ране. Я не ответил на приветствие. Зачем? Мы не старые приятели, встретившиеся на вечеринке. Мы — крах. Мы — пепел.
— Вернулась, значит...
Я вложил в эти слова всю горечь, всю немую язвительность, на которую был способен. Это было обвинение. Приговор.
Она прошептала «да». Одно только слово. Ни объяснений, ни оправданий. Просто констатация. Как будто её возвращение — это обыденность, а не землетрясение.
Больше я не мог там стоять. Каждая секунда в её присутствии разъедала ту броню, которую я с таким трудом ковал два года. Я кивнул. Не ей. Самому себе. Как бы ставя точку: «Да, это она. И это ничего не меняет». Я бросил на неё последний взгляд — быстрый, сканирующий. Искал следы времени, другую жизнь. Она выглядела... старше. Не в смысле лет, а в смысле опыта. Тверже. В её глазах была какая-то новая глубина, которую я не мог расшифровать. И эта неизвестность злила еще больше.
И я ушел. Прошел мимо. Не оборачиваясь. Каждый шаг по бетонному полу отдавался в висках молотом. Я не слышал, не видел ничего вокруг, пока не уперся в дверь мужского туалета. Рванул её на себя, зашел в первую кабинку, щелкнул защелкой и прислонился лбом к прохладной металлической перегородке.
Дыхание срывалось. Руки дрожали. Я сжал их так, что ногти впились в ладони. Боль была якорем. Она вернулась. Чёрт побери, она здесь. В нашем городе. В нашем клубе. С каким-то деловым видом, как будто она просто коллега. Коллега, которая выжгла мне душу.
Я вышел из кабинки, подошел к раковине, с силой ударил по крану. Ледяная вода хлынула струей. Я набрал полные ладони и плеснул себе в лицо. Раз. Другой. Третий. Капли стекали по шее под футболку. Я поднял голову, встретился со своим отражением в зеркале. Глаза были темными, пустыми. Таким меня и видели все последние два года. Таким я и старался быть.
Сильным.
Я вытер лицо бумажным полотенцем, скомкал его и швырнул в урну. Взял под контроль дыхание. Выпрямил плечи. Маска была на месте.
На тренировке я выложился на все двести процентов. Каждый рывок, каждый отбор, каждый удар по воротам был заряжен той самой яростью, что кипела внутри. Я бежал, пока в легких не начинало жечь, бил по мячу так, что он свистел, врезался в силовые единоборства с такой агрессией, что партнеры отходили, недоуменно пожимая плечами.
Тренер кричал что-то об осторожности, о сохранении сил. Я делал вид, что не слышу.
А в голове, в такт удару сердца, стучало одно: Она здесь. Она здесь. Она здесь.
Между упражнениями, в короткие паузы, когда тело буквально горело, а сознание на секунду ослабевало, прорывались воспоминания. Не по порядку, обрывками.
Её смех.
Как она прижималась ко мне в автобусе, заснув на плече.
Её глаза, полные слез, когда я забивал и делал букву «L» для неё.
Тепло её тела в той постели в отеле, когда ей снился кошмар.
Как она шептала «я люблю тебя» в ответ, и мир на секунду становился идеальным.
А потом — другой ряд. Чёрно-белый, резкий.
Её бледное, решительное лицо: «Я принимаю предложение. Улетаю в Манчестер».
Пустота в её глазах, когда она сказала, что это окончательно.
Её спина, удаляющаяся в терминале. Навсегда.
И дальше — мои два года. Два года, которые я заполнял, как сумасшедший. Тренировки до изнеможения. Дополнительные индивидуальные занятия. Анализ матчей по ночам. Отказ от почти всех светских мероприятий. Я стал машиной. Идеальной, отлаженной, беспощадной к себе и к мячу на поле. Я забивал голы. Становился лидером. Меня хвалили за профессионализм и несгибаемость.
Но они не видели, что происходило после. Как я возвращался в пустую, слишком большую квартиру, которая после неё всегда казалась пустой, даже когда я её купил. Как я не мог заснуть без фонового шума телевизора. Как я срывался на мелочах, когда что-то напоминало о ней — песня, запах её духов в толпе, просто синий цвет её любимого оттенка.
Все видели результат — холодного, сосредоточенного Педри. Никто не видел трещин. Никто, кроме, может быть, Феррана, который иногда молча ставил передо мной чашку чая и садился рядом, не задавая вопросов. Или Гави, который в самые тяжелые дни после её отъезда просто приезжал, садился играть в PlayStation и болтал о ерунде, заполняя своим присутствием гнетущую тишину.
Я стал сильным, как мне казалось. Но эта «сила» была хрупкой, как стекло. И её появление, одно её присутствие в ста метрах от меня, уже давило на это стекло всей своей тяжестью.
Когда тренировка закончилась, и мы шли в раздевалку, я услышал, как Гави что-то оживленно говорил Феррану. Я не вслушивался. Мне было всё равно.
Я просто шёл, чувствуя, как ледяная ярость постепенно сменяется другим, более страшным чувством — леденящим осознанием. Она вернулась. И теперь мне предстояло жить и работать, видя её каждый день. Дышать с ней одним воздухом. И делать вид, что та боль, которую она мне причинила, и та пустота, которую она оставила, — это просто история. Прошлое.
Я зашёл в душ, включил воду погорячее, чтобы смыть пот и хоть как-то согреть внутренний холод.
***
Алисия
Решиться было сложно. Сидеть в кабинете, пока за стеной бурлит жизнь, которую ты когда-то знала до мелочей, было невыносимо. Я слышала их голоса, доносящиеся из коридора, смех, окрики — всё то, что составляло саундтрек моей прежней жизни. Страх перед Педри все еще сидел глубоко в животе холодным камнем, но его перевешивало другое — жгучее желание увидеть их. Их, а не только его. Ребята, которые стали для меня семьей.
Я знала расписание. Сейчас у них перерыв после основной нагрузки, они должны быть в раздевалке, переодеваться или уже почти готовы уйти. Отец, наверное, зайдет к ним, чтобы сделать пару замечаний на день.
Это был момент. Или никогда.
Я встала, поправила пиджак, снова собрала волосы в тугой хвост — мой защитный ритуал — и вышла. Сердце колотилось, как молоток, по дороге к знакомой тяжелой двери в раздевалку. Из-за неё доносились приглушенные голоса и смех. Я на секунду замерла, положила ладонь на холодный металл ручки. Вдох. Выдох.
И вошла.
Воздух внутри был теплым, насыщенным запахом пота, лосьона после бритья, свежего белья и… дома. Сначала меня никто не заметил. Ханси стоял в центре, что-то объясняя на пальцах, показывая на тактической доске. Ферран слушал, закинув ногу на ногу. Бальде что-то рассказывал Рафинье, размахивая носком. Ламин завязывал шнурки, уткнувшись в телефон.
И только двое смотрели прямо на меня. Пау, прислонившийся к шкафчику, — его лицо озарила такая радостная, понимающая улыбка, что мне сразу стало чуть легче. И… Педри. Он сидел на скамейке в дальнем углу, зашнуровывая кроссовки. Его взгляд, встретившийся с моим, был как удар током — быстрым, острым, безжалостно холодным. Он тут же опустил глаза, как будто я была пустым местом.
Ламин, закончив со шнурками, поднял голову. Его взгляд скользнул по мне, прошел мимо, а потом резко вернулся. Он замер. Его брови полезли к волосам.
— Али? — произнес он с таким недоверием, словно видел мираж. Потом медленно, будто боясь спугнуть, улыбнулся. — Да ладно?
Это привлекло внимание остальных. Все обернулись. Наступила секунда абсолютной, оглушительной тишины. Я видела, как на их лицах сменяются эмоции: непонимание, шок, попытка осознать.
Я попыталась улыбнуться, но губы плохо слушались.
—Всем привет…
И тишину взорвал взрыв.
— Алисия! боже мой!
—Ты вернулась?!
—Не может быть!
Это был водоворот. Хаос радости. Они сорвались с мест и ринулись ко мне. Меня обступили, я потеряла землю под ногами — кто-то подхватил и закружил. Это был Гави. Потом меня выхватили из его объятий. Ламин обнял с другой стороны, смеясь прямо мне в ухо. На меня сыпались вопросы, восклицания, я ничего не успевала разобрать, только видела эти сияющие, родные лица.
Я смеялась, и это был первый по-настоящему свободный, радостный смех за долгое время. В этом хаосе объятий и криков я на секунду поймала взгляд отца. Он был прав. Они скучали.
Потом я увидела, как Пау, дождавшись своей очереди, буквально впился в меня, обняв так крепко, как будто боялся, что я снова исчезну. Я прижалась к его плечу, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Но это были хорошие слезы.
А затем мой взгляд, против моей воли, метнулся в тот дальний угол. Педри уже стоял. Он был одет, собран. Он не смотрел на общую суматоху. Он смотрел в пол,его лицо было каменной маской. Он был островком абсолютного холода посреди этого теплого моря.
— Так, так, так! — закричал Гави, перекрывая общий гам. — Это надо отметить! Сегодня вечером у меня! Все собираемся! Алисия, Ана будет просто счастлива тебя видеть, она тоже сто раз спрашивала о тебе!
Энтузиазм был таким заразительным. Первым порывом было воскликнуть «Да!», окунуться в эту атмосферу без остатка, как раньше. Но тут же, как холодная вода, пришло осознание: Матео. Няня уходит в шесть.Его надо накормить и уложить. Ритуал. Моя новая, самая важная ответственность.
— Спасибо за предложение, Пабло, но… — начала я, и сразу увидела, как его лицо вытягивается в преувеличенную гримасу обиды.
— Хэй-хэй-хэй! — перебил он, подняв палец. — Никаких «но»! Это приказ! Сегодня в пять у меня дома. Все приходят. И ты приходишь. Поняла?
Я не могла устоять перед его натиском и этой всеобщей поддержкой. Я кивнула, сдаваясь, и улыбнулась.
—Ладно, ладно. В пять.
Тем временем краем глаза я заметила, как Ферран подошел к Педри, все еще стоявшему в стороне. Он что-то спросил, наклонившись. Я не слышала слов, но увидела, как Педри резко, почти раздраженно, покачал головой. «Нет». Ферран что-то сказал в ответ, жестикулируя, потом положил руку ему на плечо, продолжая уговаривать. В конце концов, Педри просто пожал плечами, отстранился и, не глядя ни на кого, направился к выходу. Он прошел мимо всей нашей веселой толпы, не обернувшись. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.
Радость внутри меня на секунду поутихла, сменившись знакомой, гнетущей тяжестью. Но у меня не было времени на это. Меня снова обступили, задавая вопросы о Манчестере, о работе.
Когда шум немного улегся и ребята стали потихоньку расходиться, я направилась обратно в свой кабинет. Не успела я отойти далеко, как чьи-то быстрые шаги догнали меня. Это был Ферран.
— Али, — он слегка запыхался, догоняя. — Погоди. Как ты? Мы… мы почти не общались, когда ты была там.
Я повернулась к нему. Его лицо, такое знакомое и взрослое, было полным искренней заботы и какого-то невысказанного вопроса. Я кивнула, пытаясь сохранить легкую улыбку.
— Я в порядке, Фер. Серьезно. Просто… жизнь там другая.
— Понимаю, — сказал он, но в его глазах читалось, что он понимает не всё. Потом он огляделся, убедившись, что вокруг никого нет, и понизил голос. — А… как Матео? Я так хочу его увидеть. Очень.
Это имя, произнесенное здесь, в этих стенах, прозвучало как признание. Теплая волна благодарности к Феррану нахлынула на меня. Он был одним из тех немногих, кто знал всю правду с самого начала. Кто хранил секрет.
— Он… он прекрасен, — прошептала я, и голос сам собой смягчился. — Растет не по дням. И да, конечно, можно устроить. Только нужно осторожно.
— Конечно, — тут же согласился Ферран. — Слушай, Ханси сказал, что задерживается с какими-то делами в офисе. Я тебя отвезу. И… если можно, я сразу с тобой заеду? Ну, хоть на пять минут. Просто увидеть.
Его глаза светились таким нетерпением и такой теплотой, что я не смогла отказать. Да и не хотела. Ферран был связью с тем временем, когда всё было проще. И он был другом. Настоящим.
— Давай, — улыбнулась я. — Поедем вместе. Он, наверное, уже соскучился по взрослым мужчинам, кроме дедушки.
Ферран засмеялся, и это был хороший, облегчающий душу звук.
***
Машина Феррана была низкой, спортивной и пахла новизной и дорогим ароматизатором — полная противоположность практичному внедорожнику отца. Дорога до дома прошла в легком, немного нервном разговоре о пустяках — о пробках, о новых заведениях в городе, о том, как изменилась за два года молодежная команда.
Когда мы подъехали, на подъезде уже стояла Клара, закутанная в легкое пальто, с сумкой через плечо. Увидев нас, она улыбнулась.
— Только-только заснул, — тихо сообщила она, передавая мне ключи. — Был немного капризным к вечеру, но мы справились. Последние полчаса играли спокойно, читали книжку.
Я поблагодарила её, расплатилась за день и, попрощавшись, с замиранием сердца открыла дверь. В доме стояла тишина, нарушаемая только тиканьем старых дедушкиных часов в гостиной. Ферран замер на пороге, не решаясь шагнуть внутрь, словно боялся нарушить хрупкий покой.
— Он спит? — прошептал он.
— Должен, — так же тихо ответила я и знаком пригласила его за собой.
Мы на цыпочках прошли в детскую. Ночник в форме полумесяца мягко освещал комнату. Матео спал, уткнувшись лицом в бочок плюшевого льва, подаренного Софи. Одеяло было сброшено на пол — его вечная привычка. Он лежал на спине, одна рука закинута за голову, вторая сжимала край простыни. Его губы были слегка приоткрыты, длинные ресницы отбрасывали тени на щеки. Он был воплощением безмятежности.
Ферран застыл в дверном проеме. Я видела, как его лицо, всегда такое оживленное и слегка ироничное, полностью преобразилось. Все черты смягчились. В его глазах вспыхнуло что-то бесконечно нежное и потрясенное. Он медленно, как во сне, сделал шаг внутрь, присел на корточки у самой кроватки, чтобы быть с ним на одном уровне. Он не протянул руку, не попытался прикоснуться. Он просто смотрел. Дышал в такт его ровному дыханию.
— Боже, Али… — выдохнул он, не отрывая взгляда от спящего малыша. — Он… он просто идеальный. Совсем маленькая копия… — он запнулся, не решаясь договорить.
Но я знала, о чем он. В спящем личике Матео, в очертаниях бровей, в форме ушей, в этом упрямом вихре темных волос — во всем читался он. Педри. Это было одновременно и больно, и прекрасно.
— Да, — просто сказала я, и этого одного слова было достаточно.
Ферран просидел так еще минуту, потом осторожно поднялся, чтобы не скрипнули половицы, и вышел из комнаты, бросив на спящего сына моего… на Матео последний, полный нежности взгляд.
Я поправила на малыше одеяло, хотя знала, что он снова его сбросит, и вышла, прикрыв дверь.
— Чай? — предложила я, направляясь на кухню.
— Да, пожалуйста.
Пока я возилась с заваркой, Ферран сидел за столом, все еще находясь под впечатлением. Дом был наполнен вечерним уютом, но разговор, который назревал, грозился этот уют разрушить.
Мы сели с чашками. Аромат ромашки и мяты витал между нами. Ферран крутил свою чашку в руках, глядя на запотевшие бока.
— Он не знает, — наконец сказал он, не задавая вопроса. Это было утверждение.
Я покачала головой, глядя в свой чай.
—Нет. И я не знаю, как и когда… или нужно ли вообще.
— Али… — Ферран вздохнул. — Ты видела его сегодня. Ты видела, как он на тебя смотрел.
Холодок пробежал по спине. «Как он на тебя смотрел». Безжизненно. Как на неодушевленный предмет.
—Видела. Он меня ненавидит.
— Нет, — резко, почти сердито сказал Ферран. — Это не ненависть. Это… черт, это что-то хуже. Это ледяная пустота. И она не всегда была такой. Первые полгода после твоего отъезда… это был кошмар. Не для команды, а для него. Лично.
Он отпил глоток чая, собираясь с мыслями, его лицо стало серьезным.
— Он превратился в робота. Только не того, каким был до тебя — зажатого и напуганного. А в какого-то… бездушного механизма. Тренировался до потери пульса. Оставаться после всех, приходить раньше всех. Он бил мяч так, будто хотел пробить им стену. На поле он был богом — холодным, расчетливым, неумолимым. Выигрывал матчи в одиночку. Но за его пределами… Он перестал смеяться. Перестал шутить. Перестал вообще как-либо реагировать. Если не на тренировке или матче, он просто молчал. Сидел в углу, уткнувшись в телефон, но я знал, что он даже не видит экрана.
Ферран помолчал, давая мне впитать его слова. Каждое из них было ножом. Я представляла это. И мне было невыносимо больно.
— Он спал в раздевалке пару раз, потому что просто не хотел ехать в пустую квартиру. Пару раз мы с Пау буквально силой тащили его куда-то поесть, чтобы он не загнал себя в полное истощение. Он похудел, глаза были пустые. Как будто в нем что-то сломалось в тот день в аэропорту, и он не смог это починить. Он просто… заморозил всё, что внутри.
Я сжала чашку так, что пальцы побелели. Слезы подступали к горлу, но я их гнала. Я не имела права плакать. Я была причиной.
— А потом, — продолжил Ферран, — через где-то год, эта фаза прошла. Вернее, она сменилась другой. Он стал… нормальным. На вид. Стал общаться, даже иногда улыбаться. Вернулся к светской жизни, стал ходить на мероприятия. Но это была не нормальность. Это была идеально сконструированная имитация. Как будто он надел маску самого правильного, профессионального, слегка отстраненного футболиста. И носил её не снимая. Он стал непроницаемым. Даже для нас. Особенно для нас. Он никогда, ни единым словом не обмолвился о тебе. Никогда. Как будто тебя никогда не существовало. И это… это было страшнее, чем его первоначальная тихая ярость.
— Он так и не простил меня, — прошептала я, и голос мой дрогнул.
— Не в том дело, чтобы простить, Али, — покачал головой Ферран. — Он просто… похоронил ту часть себя, что была связана с тобой. Замуровал её. И сегодня, когда ты появилась… я видел его лицо. Это было не оживление. Это был шок. Как будто в его идеально выстроенную, укрепленную крепость вдруг ворвался живой враг из прошлого. Он не знал, как реагировать. Поэтому выбрал самое простое — игнорировать. Заморозить ещё больше.
Он посмотрел на меня прямо, и в его глазах была не злоба, а усталая, братская боль за нас обоих.
— Он всё ещё любит тебя, Али. Я в этом уверен. Такое не проходит. Оно просто уходит очень глубоко и становится ядом. И этот яд его съедает изнутри, даже если снаружи он выглядит целым. А теперь… теперь этот яд снова на поверхности. Потому что ты здесь.
Я опустила голову, чтобы он не видел, как дрожат мои губы. Вся моя решимость быть сильной, вся моя логика, объяснявшая мой отъезд, вся моя жертва ради их безопасности — всё это на секунду показалось хрупким карточным домиком перед лицом реальной, живой боли, которую я причинила человеку, которого любила больше всего на свете.
— Что же мне теперь делать, Фер? — спросила я тихо, почти беззвучно.
— Я не знаю, — честно ответил он. — Но скрывать Матео вечно не получится. Рано или поздно он увидит. И это будет… это будет катастрофа. Или исцеление. Одно из двух. Третьего не дано.
Мы допили чай в тягостном молчании.
Звонок ключа в двери разорвал тягостную тишину на кухне. Ханси вошел, выглядя усталым, но собранным, и повесил куртку на вешалку.
— Всё улажено с документами, — сказал он, направляясь к холодильнику за водой. Его взгляд скользнул по нашим с Ферраном напряженным лицам, но он не стал спрашивать. Он и так всё видел. — Как Матео?
— Спокойно спит, — ответила я, вставая, чтобы помыть чашки. — Клара сказала, что был немного капризным к вечеру, но в целом всё хорошо.
— Хм, — промычал Ханси, отпивая из бутылки. Потом повернулся ко мне. — Ты собираешься на вечер к Гави?
Неожиданный вопрос заставил меня замереть. Мысль о шумной компании, о необходимости снова притворяться легкой и беззаботной, когда внутри всё переворачивалось от рассказа Феррана, казалась невыносимой.
— Я… не знаю, пап. Может, лучше останусь. Тео…
— Тео будет со мной, — мягко, но твердо прервал он. — Я сегодня никуда не собирался. Посижу с внуком, телевизор посмотрю. Ты должна пойти, Алисия.
Я посмотрела на него с немым вопросом. В его глазах читалась не просто отеческая забота, а стратегическое решение. «Ты должна вернуться в круг. Не прятаться. Они тебя ждали».
— Ханси прав, — поддержал Ферран, тоже поднимаясь. — Это важно. И для них, и для тебя. Просто… будь там. Посмейся, поговори. Вспомни, как это. — Он взглянул на часы. — Я как раз собирался туда ехать. Можем поехать вместе, если хочешь.
Мысль ехать с Ферраном, с кем-то знакомым, была спасительной. Хоть какая-то опора в этом неспокойном море.
Я заколебалась, глядя на отца.
—Ты уверен? А если он проснется, захочет пить…
— Алисия, — Ханси положил руку мне на плечо. — Я вырастил тебя. Думаешь, не справлюсь с одним малышом на пару часов? Иди. Развейся. Тебе это нужно. Здесь всё будет в порядке.
В его тоне была такая непоколебимая уверенность, что сопротивляться было бесполезно. И, возможно, он был прав. Замуровать себя в четырёх стенах с грузом сегодняшнего дня было бы ошибкой.
— Хорошо, — сдалась я, вздохнув. — Дайте мне пять минут переодеться.
Я быстро поднялась в свою комнату, скинула пиджак и брюки и надела что-то более простое и уютное — мягкие джинсы и свободный свитер. Поправила макияж, смахнув следы усталости под глазами. В зеркале смотрела на меня женщина, пытающаяся собрать воедино осколки себя. «Просто будь там», — как эхо, звучали слова Феррана.
Когда я спустилась, Ферран уже ждал у двери, переписываясь с кем-то в телефоне. Ханси стоял в дверном проеме гостиной.
— Не задерживайся до утра, — сказал он, но в его глазах светилась тёплая усмешка. — И расслабься. Всё наладится.
Я подошла, обняла его, прижавшись щекой к его груди.
—Спасибо, пап.
— Поезжайте уже, — буркнул он, но крепко сжал меня в объятиях на секунду.
Мы вышли в прохладный барселонский вечер. Воздух был свеж, звёзды только начинали проступать в темнеющем небе. Машина Феррана мягко урчала у тротуара.
— Готова? — спросил он, открывая мне пассажирскую дверь.
Я кивнула, садясь внутрь. Салон снова окружил меня запахом дорогой кожи и его парфюма. Когда он завёл мотор и мы тронулись, я откинулась на подголовник, закрыв глаза. Картины дня проносились перед внутренним взором: ледяной взгляд Педри в коридоре, шумная, тёплая радость ребят в раздевалке, спящее лицо Матео, серьёзный рассказ Феррана за чаем.
— Он будет там? — тихо спросила я, не открывая глаз.
Ферран понял, о ком я.
—Уговорил его поехать. Сказал, что иначе я сам не пойду и испорчу всем вечер. Он нехотя согласился. Но, Али… — он на секунду оторвал взгляд от дороги, чтобы посмотреть на меня. — Не жди ничего. Не пытайся заговорить с ним первая. Просто… дай ему время. И дай его себе.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Дать время. У нас уже было два года. И они только сделали пропасть между нами глубже и холоднее.
Огни города мелькали за окном, рисуя на стекле причудливые узоры. Мы ехали навстречу вечеру, который должен был стать праздником моего возвращения. Но в моём сердце не было праздника.