В последний путь, Часть 21.
…Все это пронеслось перед внутренним взором Есенина за несколько секунд, словно прорвало толстую плотину, сдерживающую этот сокрушающий поток воспоминаний с одной целью – защитить, заградить, не дать почувствовать на своей собственной шкуре весь этот кошмар… Парню все еще слабо верилось, что то, что он вспомнил, было правдой и было настолько циничным. Его жизнь не могла быть такой, он просто в это не верил. Не мог он быть тем самым ученым! Не мог он так просто проводить над людьми абсолютно бесчеловечные опыты… над Фагом. Его Фагом.
По лицу Фага сложно было определить, о чем он думает и вспомнил ли тоже что-то из тех дней. Вряд ли: если только то, как он вырвался на волю, с явным намерением убить всех, но затем попал под Выброс.
Но Фаг вспомнил. Он все вспомнил. И свою прошлую жизнь. То, как попал в Зону вслед за братом одним из первых, как стал живой легендой, как похоронил Реда и как потом первым узнал, во что тот превратился. Наверное, все же не стоило хоронить брата у стены Саркофага.
Вспомнил, как пошел в свою последнюю ходку, как его едва не прикончило Нечто, живущее за ЧАЭС, и с каким трудом он сумел выбраться.
Это были тяжелые воспоминания. Столько смертей, столько боли, столько денег, столько крови.
Лучше бы он умер.
– Так мне теперь, оказывается, двадцать один год, – тихо прошептал Есенин, отстраненным взглядом разглядывая липкую от грязи столешницу неопределенного уже цвета. – Никогда не думал, что смогу пропустить аж два своих дня рождения. Обидно…
Фаг, едва пришел в себя, с шумом захлопнул папку с бумагами, которую просматривал до того, заставив Есенина испуганно вздрогнуть. И, ни слова не говоря, мужчина поднялся из-за стола и подошел к барной стойке, о чем-то договариваясь с хозяином «Места». Но когда бармен протянул ему ключи, стало ясно, что договаривался Фаг о комнате.
– Пошли. Думаю, нам стоит задержаться тут на день, – холодно проговорил мужчина, подходя к столику и забирая папку с бумагами. Лицо Фага было таким же отстраненным, безразличным и холодным, каким оно становилось, когда он отправлялся на охоту. Лицо убийцы, идеального убийцы.
Есенин хотел было что-то сказать, но под тяжелым, почти что нечеловеческим взглядом Фага мгновенно сник, поднимаясь и следуя за ним в полуподвал, где и располагались «гостиничные номера». Сырость, застарелые кровавые пятна на потолке, стенах, полу и холод явно не добавляли уюта это месту. Должно быть, если бы в Зоне водились крысы, они бы заполонили это место за милую душу. Но здесь не было и крыс, как и на любом тонущем корабле.
– Тесна Зона, оказывается, – между тем проговорил Фаг, обращаясь даже не к Есенину, а к самому себе.
Фаг вспомнил многое, помимо того, что было до «обращения». То, что он был почти все время без сознания, находясь в подземной лаборатории под «заботливым» крылышком Есенина-Антонина, вовсе не мешало ему ощущать все то, что с ним делали. Он был словно заперт в собственном теле, в собственном разуме, в абсолютной черной пустоте, ощущая каждый надрез – ледяной поцелуй скальпеля, каждый укол или болезненный препарат, что ему вводили. Но та, последняя инъекция что-то в нем изменила… Абсолютный гнев и ненависть ко всем, кто случайно или специально оказался в этой дьявольской лаборатории, накрыла Фага, возвращая его к реальности. Этот препарат вернул его к жизни, прировнял к животному, к смерти.
Порвать кожаные ремни, привязывающие его к койке, было легче легкого. С пуленепробиваемым стеклом справиться оказалось сложнее; на шум прибежали ассистенты и подняли тревогу. Отвратительная сирена лишь раздражала еще сильнее. Их пришлось убрать, словно назойливых мух, но один помощник сбежал и помог сбежать Вересову, которого Фаг в то время считал первым на очереди, кто виновен во всех его бедах. В тот день мужчину охватили поистине звериные инстинкты, и в тот же день он пристрастился к людской крови, а позже и к мясу, когда пару дней искал незапертый выход из лаборатории. Лучшим оружием оказались его руки и зубы.
Захлопнув дверь небольшой комнатки, что выделил им бармен за символическую плату, и провернув в замке ключ, Фаг уже примерно знал, что ему следует делать. Он ведь жил все это время этим чувством – чувством мести, - хоть и не отдавая себе толком в этом отчет. Он шел к этому столько времени, столько сил ушло, чтобы испробовать каждую нить, что вела к его прошлому, чтобы наконец найти ту, что была верной, окрашенной кровью, а не краской. Тот Выброс, под который он попал, едва выбравшись из лабиринта подземелий, ставших теперь настоящим могильником, не убил его, но стер абсолютно все воспоминания о прошлой жизни, которые теперь возвращались медленно и словно нехотя. Нужен был лишь толчок…
Есенин, в глубине души готовый к такому повороту событий и смирившийся с ним еще там, в общем зале грязного бара, лишь поморщился от сильного удара о бетонную стену, о которую его с силой бросил Фаг. Блондин не стал сопротивляться, когда его схватили сильные руки, и не открыл глаз, чтобы не видеть лицо Фага, искаженное жутким звериным оскалом. Он желал умереть так, помня ласковое прикосновения, помня секс и все еще ощущая любовь.
Есенин вздрогнул, почувствовав на своей шее горячее и хриплое дыхание, но Фаг, уже вознамерившийся прокусить горло парня, лишь тихо застонал и стукнулся лбом о стену чуть выше плеча Есенина.
– Боже, что я творю, – страдальчески проговорил Фаг, без сил падая перед Есениным на колени. – Прости меня, я такой мудак!
Пытаясь подавить сдавленные рыдания, Фаг уткнулся лицом в колени Есенина, обхватив их руками. Блондину пришлось схватиться за плечи мужчины, чтобы не упасть. Он совершенно не понимал, что происходит: он уже вроде как смирился со скорой кончиной от руки любимого человека и даже нашел этому кучу оправданий, но такой поворот абсолютно выбил его из колеи.
Сдавленным шепотом припоминая все известные ему ругательства – как цензурные, так и не очень, - Есенин с огромным трудом отцепил от себя руки Фага, чтобы сесть с ним рядом и крепко обнять.
– Ну, какой же ты мудак, так, животное бесчеловечное, – беззлобно приговаривал парень, ласково поглаживая мужчину по голове и плечам, крепче прижимая к себе, и тут Есенина просто понесло: - я понимаю, что ты далеко не рад всему тому, что пришлось сделать, но ты бы знал, в каком состоянии к нам поступил!.. Я думал, мне, то есть, всем нам вообще не удастся тебя спасти, но твои анализы показывали чертовски высокие результаты, а про твою выносливость я молчу: продолжать жить с двумя почти сквозными дырками в легких и с такими повреждениями внутренних органов, что любой другой человек на твоем месте давно бы умер… Я, между прочим, готов был голову положить за тебя, распинаясь на совете директоров, знал бы ты, каких усилий мне стоило внести тебя в список материала для опытов! Ты был моим любимчиком. И единственным, кто выжил. Чтобы убить меня. Хотя, наверное, это честно, тут я сам виноват: поспешил, когда нужно было еще проверить то лекарство, да и вообще…
Под конец своей тирады голос Есенина стал совсем тихим, но и Фаг постепенно успокоился, пригревшись в объятиях парня и теперь просто ковыряя когтем ремешок на его камуфляже. Со стороны, должно быть, это могло показаться гребаной идиллией.
– Но нам все еще нужно в Припять, – мягко сказал Есенин и осторожно отстранил от себя Фага, взглянув в его глаза. – Нужно доделать начатое. Ты и сам знаешь, ведь так?
– Да, – неохотно и со вздохом согласился мужчина. – Но ты так и не сказал, зачем.
– Узнаешь. Всему свое время, – с кошмарной тоской и усталостью в голосе сказал Есенин, но поймав вопросительный взгляд Фага, лишь улыбнулся и покачал головой.
Наверное, он просто чувствовал. И шел так, как угодно было судьбе.