Глава 11
***
Прошло три года.
Три года, которые изменили всё.
Маленький прибрежный городок на южном побережье жил своей размеренной жизнью. Рыбаки уходили в море затемно, возвращались с уловом к полудню. Женщины чинили сети, старики играли в го на скамейках у причала, дети бегали босиком по нагретому песку.
В этом городке, название которого даже не было отмечено на некоторых картах, Ким Тэхён стал просто Вишней.
Первые полгода были самыми тяжёлыми.
Он просыпался в холодном поту, не понимая, где находится. Комната была чужой — стены, пахнущие сыростью, узкая койка, застеленная старым одеялом, которое выдал хозяин кафе. За окном кричали чайки, и это был единственный звук, который возвращал его в реальность.
Юнги снился каждую ночь. Иногда он стоял в пламени, молча смотрел на Тэхёна и улыбался той своей тёплой улыбкой, от которой у Тэхёна всегда таяло сердце. Иногда он просто сидел рядом, как раньше, и говорил: «Ты справишься, вишенка». Тэхён просыпался с мокрым лицом и долго лежал, глядя в потолок, пока первые лучи солнца не начинали пробиваться сквозь занавески.
По ночам он не плакал. Он научился не плакать ещё в первые недели — слёзы заканчивались, оставляя после себя только сухую, выжженную пустоту.
Язык давался тяжело. Местный диалект был не просто другим — он был чужеродным, со своей логикой, своими оборотами, которые не подчинялись правилам, выученным в Сеуле. Первые месяцы Тэхён чувствовал себя немым. Он понимал, что люди вокруг говорят с ним, но слова проходили мимо, не задерживаясь в сознании. Он кивал, улыбался, пожимал плечами — и видел, как в глазах собеседников загорается раздражение.
— Ты чё, немой? — спросил его однажды рыбак, который зашёл в кафе пропустить кружку макколли.
— Нет, — ответил Тэхён. — Я просто не понимаю.
— Не понимаешь? — рыбак удивился. — Ты ж кореец вроде?
— Кореец. Из Сеула.
— А-а, — рыбак понимающе кивнул. — Сеулит. Ну, привыкнешь. У нас тут все свои.
Тэхён кивнул и пошёл мыть посуду.
«Свои». Интересное слово. Он никогда не был «своим» нигде. В Сеуле он был студентом, сыном, парнем Юнги. А здесь он был никем. Чужаком. Пришельцем, который не знает местных слов и не понимает местных шуток.
Но он учился. Каждый день. Каждую свободную минуту.
Он слушал, как говорят рыбаки за столиками, и повторял про себя их слова, стараясь запомнить не только звучание, но и интонацию, ударения, паузы. Он записывал новые выражения на клочках бумаги, которые потом перечитывал перед сном. Он подходил к старушкам на рынке и просил их называть овощи по-местному, снова и снова, пока не начинал выговаривать правильно.
Через полгода он уже мог поддерживать простой разговор. Через год старики на причале перестали делать скидку на его «сеульское происхождение» и общались с ним как с равным. Через два года его акцент стал почти незаметным — только самые внимательные могли уловить в его речи лёгкую печать столицы.
Дим-дымыч, хозяин кафе, оказался не просто добрым человеком, но и мудрым стариком, который видел больше, чем говорил.
Он не задавал вопросов. Не спрашивал, почему молодой парень без вещей и документов появился в его заведении в тот дождливый вечер. Не спрашивал, от кого он бежит и что прячет в глазах, которые слишком стары для его возраста.
Он просто дал работу. Кров. Еду.
— Ты хороший парень, Вишня, — сказал он однажды, когда они вдвоём чистили рыбу на кухне. — Я таких сразу вижу. Тяжёлый у тебя груз, я понимаю. Но ты справишься.
— Откуда вы знаете? — спросил Тэхён, не поднимая глаз.
— Жил долго, — усмехнулся Дим-дымыч. — Видел разное. И тех, кто ломался, и тех, кто выживал. Ты — из выживающих. У тебя взгляд цепкий. Даже когда ты улыбаешься, глаза твои смотрят вперёд. Как у человека, который не сдался.
Тэхён промолчал. Сказать, что он не сдался? Он сдался. Он сбежал. Он спрятался. Но в словах старика было что-то такое, что заставило его выпрямить спину и продолжить чистить рыбу, не проронив ни слезы.
К концу второго года Дим-дымыч сделал ему предложение.
— Кафе я старый уже тянуть, — сказал он, сидя на крыльце и глядя на море. — Дети в городе, внуков нянчат. А ты тут прижился. Хочешь — станешь совладельцем. Оформим всё по-честному. Ты работаешь, я — тихонько сижу, рыбу ловлю.
Тэхён смотрел на него и не верил своим ушам.
— Но у меня нет документов... — начал он.
— Документы — дело наживное, — отмахнулся старик. — Есть у меня знакомый в мэрии. Сделаем тебе новые бумаги. С именем Вишня, если хочешь. Или придумаем другое.
Тэхён долго молчал. Смотрел на море, на чаек, на рыбацкие лодки, покачивающиеся у причала.
— Спасибо, — сказал он наконец. — Я согласен.
Так у Ким Тэхёна появилась новая жизнь. Новое имя? Нет, старое он оставил при себе — в документах, которые оформил знакомый Дим-дымыча, значилось «Ким Тэхён». Но для всех в городе он был Вишней.
И ему это нравилось.
Вишня — это был он, но не совсем. Вишня — это человек, который выжил. Который научился готовить уху из свежей рыбы так, что рыбаки специально заходили в кафе после рейса. Который играл по вечерам на старой гитаре, найденной на чердаке, и пел песни, которые сам сочинял. Который помогал старушкам донести тяжёлые сумки с рынка и возился с чужими детьми, пока их матери работали.
Девушки в городе заглядывались на него. Парни уважали за трудолюбие. Старушки подкармливали пирожками и пытались сосватать дочерей, племянниц, внучек.
— Вишня, жениться тебе пора! — кричала тётя Сун-док с рыбного прилавка. — Вон, моя племянница из Пусана приехала, красавица, образованная!
— Тётушка, — смеялся Тэхён, — у меня сначала кафе, потом всё остальное!
— Да какой из тебя бизнесмен! — ворчала тётя Сун-док, но глаза её смеялись. — Женится — и сразу умнее станет!
Тэхён отмахивался и шёл разносить заказы.
Он почти не вспоминал прошлое.
Почти.
Иногда, когда наступала тишина и море становилось особенно спокойным, перед глазами всплывало лицо. Чёрные глаза. Низкий голос: «Маленькая вишня». Тогда Тэхён тряс головой, вставал и шёл делать что-нибудь — мыть посуду, убирать в подсобке, готовить тесто для завтрашних пирожков. Всё, лишь бы не думать.
Юнги снился всё реже. Боль стала тупой, привычной, как старый шрам, который ноет к перемене погоды. Тэхён научился жить с этим шрамом. Научился просыпаться по утрам и не чувствовать, что мир рухнул. Научился улыбаться и смеяться, и эти улыбка и смех становились всё более искренними.
Он почти не смотрел новости.
Телевизор в кафе работал постоянно, но Тэхён научился не вслушиваться. Мелькали какие-то лица, какие-то скандалы, какие-то события. Всё это было далеко. Не здесь. Не про него.
Иногда, когда по телевизору показывали Сеул, сердце на мгновение замирало. Но Тэхён тут же отворачивался и шёл на кухню.
Прошлое должно оставаться в прошлом.
---
А в Сеуле за эти три года произошли страшные перемены.
Чон Чонгук, которого все знали как опасного, но сдержанного лидера, исчез. На его месте появилось нечто иное — холодное, расчётливое, лишённое той искры, которая делала его человеком.
Первый год после исчезновения Тэхёна он искал.
Не так, как ищут пропавшую вещь. Не так, как ищут должника. Он искал так, как ищут часть себя — отчаянно, одержимо, не щадя ресурсов.
Чимин организовывал поиски. Люди Чонгука перерыли каждый уголок страны. Они проверяли гостиницы, мотели, съёмные квартиры. Они опрашивали водителей автобусов и такси, продавцов на вокзалах, хозяев придорожных кафе. Они прочёсывали побережье от Пусана до Мокпхо, заезжали в горные деревни, где о существовании интернета знали только по слухам.
Ничего.
Тэхён словно сквозь землю провалился. Ни следов документов, ни банковских операций, ни звонков с сим-карт. Чисто. Слишком чисто для человека, который сбежал спонтанно, без подготовки.
— Шеф, — Чимин рискнул подойти к нему через десять месяцев бесплодных поисков, — может, хватит? Если он так хорошо спрятался, значит, он не хочет, чтобы его нашли. Может, нам стоит...
— Что? — Чонгук поднял глаза. В них не было ярости. Было что-то пострашнее — пустота. — Стоит что, Чимин?
— Стоит отпустить, — закончил Чимин, чувствуя, как по спине бежит холод.
Чонгук молчал долго. Так долго, что Чимин уже начал надеяться, что босс просто проигнорирует его слова.
— Ты знаешь, — сказал Чонгук наконец, — я думал об этом. Об отпускании. О том, что, возможно, это правильно. Что, если я действительно его люблю, я должен дать ему свободу.
Чимин молчал.
— Но я не могу, — голос Чонгука стал тихим, почти беззвучным. — Понимаешь? Я не могу. Каждую ночь я вижу его лицо. Каждую ночь я слышу, как он говорит «ненавижу». Каждую ночь я просыпаюсь и понимаю, что он где-то там, один, и, возможно, ему плохо. Возможно, он голоден. Возможно, он боится.
Чонгук встал, подошёл к окну.
— Я не могу его отпустить, Чимин. Не потому, что я хочу его контролировать. А потому, что я боюсь. Боюсь, что с ним что-то случится. Что он умрёт, а я даже не узнаю. Что он будет страдать, а я ничего не смогу сделать.
Он обернулся. В глазах его было что-то, чего Чимин никогда раньше не видел — уязвимость.
— Ты понимаешь, о чём я?
Чимин кивнул. Он понимал. Босс, которого он знал двадцать лет, человек, который прошёл через смерть любимого, через войну кланов, через предательство и боль, стоял перед ним и признавался в самом простом и самом сложном чувстве — в страхе потерять.
— Мы продолжим поиски, — сказал Чимин.
— Продолжим, — согласился Чонгук. — Но по-другому. Если он спрятался так хорошо, значит, у него есть помощь. Кто-то оформляет ему документы. Кто-то даёт работу. Кто-то закрывает глаза на то, что у парня нет регистрации.
— Вы думаете, он в провинции?
— Уверен. В Сеуле его бы нашли. Он в какой-то дыре, где люди живут по старинке и не лезут в чужие дела. Найди мне такие места.
Чимин кивнул и вышел.
А Чонгук остался стоять у окна, глядя на ночной Сеул, и повторял про себя одно и то же имя, словно молитву.
Через год после исчезновения Тэхёна Чонгук изменился.
Он больше не говорил о поисках. Не спрашивал Чимина о результатах. Не смотрел на карту с красными метками. Но Чимин знал — поиски не прекратились ни на один день. Просто теперь они велись тихо, без лишнего шума, через людей, которые умели быть незаметными.
Сам Чонгук стал другим. Он больше не срывался на подчинённых. Не крушил кабинеты. Не пил до беспамятства. Он стал холодным, расчётливым, безжалостным. Таким, каким был до того, как встретил Тэхёна — только хуже.
Потому что тогда, до встречи, у него была хотя бы цель. Была месть, которую он утолил. Была империя, которую он построил.
Теперь у него не было ничего.
Он уничтожал конкурентов одного за другим. Не потому, что они угрожали его бизнесу — он просто не видел смысла их щадить. Он расширял влияние, захватывал новые территории, подминал под себя тех, кто раньше казался неприкасаемым. Он делал это методично, без эмоций, как машина, которая выполняет программу.
Криминальный мир дрожал. О Чон Чонгуке говорили шёпотом, боялись произносить его имя вслух. Газеты писали о нём с ужасом:
«Чон Чонгук — самый опасный человек Кореи»
«Криминальный император, у которого нет сердца»
«Говорят, он убил в себе всё человеческое»
Чимин смотрел на своего босса и не узнавал его. Этот человек, который сидел в кресле, отдавал приказы ледяным голосом, казнил предателей без колебаний, — где был тот Чонгук, который три года назад сидел в темноте и шептал имя потерянного мальчика?
Иногда, глубокой ночью, когда кабинет пустел и Чимин уходил последним, Чонгук доставал из ящика стола старую фотографию. На ней был парень с ямочками на щеках, который показывал камере средний палец и улыбался так, словно весь мир принадлежал ему.
— Где ты? — шептал Чонгук в пустоту. — Я больше не требую, чтобы ты меня любил. Я не требую, чтобы ты вернулся. Я просто хочу знать, что ты жив.
Он проводил пальцами по фотографии, по лицу, которое помнил до каждой чёрточки, и убирал её обратно.
А утром снова становился чудовищем.
---
Найти Тэхёна помог случай.
Чимин получил звонок от человека, который занимался нелегальными документами в провинции. Этот человек работал на Чонгука много лет — через него проходили фальшивые паспорта, липовые регистрации, поддельные водительские права для тех, кому нужно было исчезнуть.
— У меня тут один заказ был, — сказал человек в трубке. — Несколько дней назад. Старик из Кёнсан-до оформлял документы на парня. Молодой, из Сеула. Без документов, без регистрации, вообще никакой. Старик сказал — сирота, беженец из Северной, но я-то вижу: парень чистокровный кореец, просто в бегах.
Чимин напрягся.
— Имя?
— Ким Тэхён. Документы оформили на его же имя, адрес привязали к кафе в рыбацком городке на южном побережье. Названия не помню, но могу узнать.
Чимин не стал ничего уточнять. Он положил трубку и пошёл к боссу.
Чонгук слушал молча. Лицо его не выражало никаких эмоций, только пальцы, сжимающие подлокотник кресла, побелели.
— Городок, — повторил он. — Кафе.
— Да, шеф. Я уже отправил людей уточнить детали. Если это он...
— Это он, — перебил Чонгук. Голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение, которое Чимин не слышал уже два года. — Я знаю. Это он.
Через три часа люди Чимина подтвердили: в маленьком прибрежном городке, название которого ничего не говорило даже местным жителям соседних деревень, в кафе «У причала» работает парень по имени Ким Тэхён. Местные зовут его Вишней. Он приехал три года назад, без вещей, без документов, и прижился. Старый хозяин кафе оформил ему регистрацию, дал работу, сделал совладельцем.
Вишня.
Чонгук услышал это слово и закрыл глаза.
— Вишня, — повторил он тихо. — Он назвал себя Вишней.
— Шеф, вы хотите, чтобы мы...
— Я сам, — Чонгук открыл глаза. — Я сам поеду.
— Шеф, может, лучше послать людей? Если он увидит вас, он может...
— Что? — Чонгук усмехнулся. — Сбежать? Он и так бегал три года. Хватит.
Он встал, взял со стола ключи.
— Мы выезжаем через час. Собери группу захвата, но они будут действовать только по моей команде. Я хочу увидеть его сам. Понять, что с ним, как он живёт. И только потом решу, что делать.
Чимин кивнул и вышел.
Чонгук остался один. Он подошёл к окну, посмотрел на юг — туда, где за горизонтом, в маленьком городке, которого нет на картах, жил его маленькая вишня.
— Три года, — прошептал он. — Ты думал, я забуду. Ты думал, я сдамся.
Он достал из ящика фотографию, посмотрел на неё долгим взглядом.
— Я иду за тобой, маленькая вишня.
---
В маленьком прибрежном городке наступил вечер.
Тэхён закрывал кафе. Последние посетители разошлись, Дим-дымыч уехал домой на своём старом пикапе, оставив Тэхёна заканчивать уборку. Завтра будет выходной — редкий день, когда кафе не работает, и Тэхён планировал выспаться, а потом пойти на скалы с гитарой.
Он мыл стойку, насвистывая мелодию, которую сочинил на прошлой неделе. За три года он научился играть на гитаре так, что рыбаки просили его выступать на местных праздниках. Несколько раз приезжали туристы из Пусана, и Тэхён даже заработал немного денег, играя их любимые песни.
За окном темнело. Море шумело. Всё было как всегда.
Тэхён не заметил, как возле кафе остановились две чёрные машины без номеров. Не заметил, как из них вышли люди в чёрном. Он опомнился только тогда, когда дверь распахнулась и в кафе вошли пятеро.
— Эй, вы чего? — Тэхён отступил, вытирая руки о фартук. — Мы уже закрыты!
Но люди молчали. Они просто смотрели на него. И в их взглядах было что-то странное — узнавание.
— Ким Тэхён? — спросил главный, здоровенный детина со шрамом на щеке.
Тэхён похолодел. Его имя. Настоящее имя. Здесь, где его никто не знал под этим именем уже три года.
— Вы ошиблись, — сказал он, пятясь назад. — Я не...
— Не надо, — перебил детина. — Мы проверили. Три года ищешь, ты думал, мы не найдём?
Три года. Ищут.
Тэхён рванул к чёрному ходу, но двое уже перекрыли путь. Он попытался прорваться — ударил одного локтем в лицо, второго ногой в корпус, но они были профессионалами. Профессионалами, которые знали, как брать даже тех, кто умеет драться.
Удар в челюсть отбросил его к стене. Второй удар — по почкам, третий — в солнечное сплетение. Тэхён согнулся, хватая ртом воздух, и тут же получил коленом в лицо. Кровь хлынула из разбитой губы.
— Хватит, — приказал главный. — Шеф хочет его живым. И желательно без лишних следов.
Кто-то схватил Тэхёна за волосы, запрокинул голову. К горлу прижали холодный металл — шприц.
— Не надо... — прохрипел Тэхён, но было поздно.
Игла вошла в шею. Холодная жидкость растеклась по венам, и мир начал расплываться, терять очертания.
— Считай до десяти, — услышал он голос, прежде чем сознание начало угасать.
Раз... два... три...
Тэхён попытался вырваться, но тело перестало слушаться. Руки и ноги налились свинцом, голова закружилась.
Четыре... пять... шесть...
Сознание угасало. Последнее, что он увидел — потолок кафе, чьи-то ноги, перешагивающие через него, и лицо Дим-дымыча на старой фотографии, висящей на стене.
Семь... восемь...
— Прости, — прошептал он. — Прости меня...
Девять...
Тьма.
---
Он пришёл в себя не сразу.
Сознание возвращалось медленно, словно пробиваясь сквозь толщу воды. Сначала запах — дорогой парфюм, кожа, металл. Потом звуки — тишина, нарушаемая только тихим гулом кондиционера. Потом осязание — что-то холодное и твёрдое сжимало запястья.
Тэхён открыл глаза.
Он лежал на кровати. Огромной, мягкой, с шёлковыми простынями. Руки были прикованы к изголовью металлическими наручниками, ноги — стянуты кожаными ремнями.
Голова гудела, перед глазами всё плыло. Он попытался сфокусировать взгляд — и увидел его.
Чон Чонгук сидел в кресле напротив кровати, положив ногу на ногу, и смотрел на него. Не отрываясь. Не мигая. Взгляд был тяжёлым, непроницаемым, как стена.
Три года изменили Чонгука. Сильнее, чем Тэхён мог представить. Он похудел, черты лица заострились, под глазами залегли тени. Но главное — изменилось что-то в его глазах. Раньше в них был огонь — безумный, обжигающий, но живой. Теперь там была пустота. Холодная, глубокая, как колодец, в который никто не бросал камень уже много лет.
— Очнулся, — сказал Чонгук. Голос низкий, ровный, без эмоций. — Я уж думал, ты решил поспать вечность. Как последние три года.
Тэхён дёрнулся, но цепи не пустили. Металл звякнул, больно впиваясь в запястья.
— Чонгук...
— Тише, — Чонгук поднял руку. — Не трать силы. Они тебе понадобятся.
Он встал. Медленно, словно хищник, который не торопится, потому что добыча никуда не денется. Подошёл к кровати, наклонился, опираясь руками по обе стороны от головы Тэхёна.
Близко. Слишком близко. Тэхён чувствовал запах его одеколона — дорогой, горьковатый, такой же, как три года назад. И это сходство, эта деталь, которая не изменилась, ударила где-то под дых.
— Три года, маленькая вишня, — прошептал Чонгук. — Ты прятался. Ты сбежал. Ты думал, я забуду?
— Я не думал... — Тэхён дёрнулся, пытаясь отодвинуться.
— Нет, — перебил Чонгук. — Ты думал. Ты думал, что если спрятаться в такой дыре, где даже интернета нет, если назваться чужим именем, если не включать телефон, — я перестану искать. Но ты ошибся.
Он выпрямился, отошёл на шаг, разглядывая Тэхёна сверху вниз.
— Ты изменился, — сказал он. — Возмужал. Стал старше. Раньше ты был мальчиком, а теперь... мужчина. Но я узнал тебя сразу. С первой секунды, как увидел фото. Эти глаза. Эту линию губ. Ты можешь называть себя как угодно, но ты — мой.
— Я не твой, — прохрипел Тэхён. — И никогда не был.
Чонгук усмехнулся. Усмешка была страшной — холодной, безжизненной, как всё в этом человеке сейчас.
— Посмотрим, — сказал он. — У нас впереди много времени. Я не тороплюсь. Три года ждал — подожду ещё сколько нужно.
Он развернулся и пошёл к двери.
— Чонгук! — крикнул Тэхён, чувствуя, как паника поднимается откуда-то изнутри. — Вернись! Что ты задумал? Что ты хочешь со мной сделать?!
Чонгук остановился в дверях. Обернулся. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, боль, может быть, гнев, может быть, что-то ещё, чего Тэхён не смог разобрать.
— Я хочу, — сказал Чонгук медленно, — чтобы ты страдал, так же как страдал я, все эти годы. - После этих слов, Чонгук, вышел, из комнаты, закрыв её на ключ.
Продолжение следует....