Глава 12
***
Прошло три дня. Тэхён лежал на той же кровати, прикованный к изголовью, и смотрел в потолок. Наручники впились в запястья до крови, кожаные ремни на ногах потеряли чувствительность — ноги онемели, превратились в чужеродный груз, который он почти не ощущал.
Чонгук приходил каждый день.
Каждый день он сидел в кресле напротив, смотрел, молчал, а потом уходил. Ни слова. Ни объяснений. Только взгляд — тяжёлый, изучающий, как у хирурга, который решает, с какого места начать разрез.
Первый день Тэхён кричал. Требовал ответов. Рвал цепи, сдирая кожу с запястий. Угрожал. Умолял. Плевался ненавистью, когда понял, что на мольбы не отвечают.
Второй день он замолчал. Понял, что крики бесполезны. Силы таяли — его не кормили, только давали воду через трубочку, когда он уже начинал терять сознание от жажды. Он лежал, глядя в потолок, и считал трещины. Пятнадцать больших, сорок две маленьких. Потом сбивался и начинал заново.
Третий день принёс новое.
Дверь открылась, и вместо Чонгука вошёл Чимин. В руках у него был поднос с едой — горячий суп, рис, овощи. Всё пахло так, что у Тэхёна заурчало в животе, и он ненавидел себя за эту предательскую реакцию тела.
— Будешь есть, — сказал Чимин не вопросом, а утверждением. Поставил поднос на тумбочку у кровати. — Если будешь вести себя хорошо, снимут наручники.
— Я не буду... — начал Тэхён, но голос сорвался. Горло пересохло, язык распух.
— Будешь, — перебил Чимин. В его голосе не было жестокости. Была усталость. И что-то ещё — что-то, похожее на сожаление. — Ты не поможешь себе голодовкой. Он всё равно своего добьётся. Всегда добивается.
— Чего он хочет? — прохрипел Тэхён, глядя на Чимина впервые за три дня не с ненавистью, а с человеческой мольбой. — Скажи мне. Чего он хочет? Чтобы я сдох здесь? Чтобы я умолял? Чтобы признал, что он мой хозяин? Чего?
Чимин помолчал. Посмотрел на дверь, проверяя, закрыта ли она. Наклонился ближе.
— Он хочет, чтобы ты страдал, — сказал тихо. — Так же, как страдал он. Каждый день. Каждую ночь.
— Но я не... я не делал ему больно! — Тэхён дёрнулся, и цепи снова звякнули. — Это он разрушил мою семью! Это он убил Юнги! А я что сделал? Сбежал? Спрятался? Я имел право!
Чимин посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. А потом сделал то, чего Тэхён не ожидал.
— Чонгук не убивал твоего парня, — сказал он.
Тишина. Такая глубокая, что Тэхён слышал, как бьётся его собственное сердце — неровно, сбивчиво, как загнанный зверь.
— Что? — выдохнул он.
— Дом Юнги сгорел не по приказу Чонгука. — Чимин говорил быстро, словно боялся, что дверь откроется и его застанут за этим разговором. — Он сам искал виновных. Первые полгода после твоего исчезновения он не спал. Перерыл весь криминальный мир. Нашёл тех, кто это сделал.
— Кто? — Тэхён не верил. Не мог верить. Если Чонгук не убивал Юнги, то всё, во что он верил три года, — ложь. Вся его ненависть, весь его побег, все ночи, когда он плакал в подушку, проклиная имя Чон Чонгука, — всё это было построено на ошибке.
— Конкуренты, — Чимин выпрямился. — Клан, который хотел ослабить Чонгука. Они узнали о вас. Решили, что если убрать твоего парня, ты обвинишь босса. И сбежишь. Или начнёшь мстить. В любом случае — хаос. А в хаосе легче захватить власть.
Тэхён смотрел на Чимина. Смотрел и не видел. Перед глазами стояло пламя. Дом Юнги, объятый огнём. Юнги, который уснул и не проснулся. И всё это время он думал, что знает, кто держал спичку. А спичку держал кто-то другой. Кто-то, кого он даже не знал в лицо.
— Ты врёшь, — прошептал Тэхён, но голос его дрожал. — Ты врёшь, чтобы я сломался.
— Не вру, — Чимин покачал головой. — Чонгук уничтожил их. Всех. До последнего. Это была самая кровавая чистка за последние десять лет. Он почти не спал, не ел, пока не нашёл каждого, кто был причастен. И когда нашёл — не оставил ни одного живого свидетеля. Он мстил за твоего парня, Тэхён. За человека, которого ты любил. Потому что знал: ты никогда ему этого не простишь, если он просто уберёт их. Он должен был уничтожить. Полностью. Чтобы даже тень вины не пала на него.
Тэхён закрыл глаза. В голове гудело. Слишком много информации за один раз. Слишком много боли, которая вдруг оказалась ненужной. Слишком много лет, прожитых в ненависти к тому, кто, возможно, был единственным, кто действительно пытался его защитить.
— Зачем ты мне это говоришь? — спросил он, не открывая глаз.
— Потому что я вижу, — голос Чимина стал тише, — что вы оба сходите с ума. Он — от того, что не может тебя отпустить. Ты — от того, что ненавидишь его за то, чего он не делал. Я не хочу смотреть, как вы уничтожаете друг друга.
— Слишком поздно, — Тэхён открыл глаза. В них стояли слёзы, но он не плакал. — Уже слишком поздно.
— Никогда не поздно, — Чимин взял ложку, зачерпнул суп. — Ешь. Тебе нужны силы. Скоро он вернётся. И тебе придётся с ним говорить. Не как жертве с палачом. Как человек с человеком.
Тэхён смотрел на ложку. Потом на Чимина. Потом — на дверь, за которой, он знал, стоит охрана, за которой ждёт Чонгук, за которой — его новая, непонятная, страшная реальность.
Он открыл рот и принял суп.
---
Чонгук вернулся вечером.
Тэхён уже поел, наручники сняли, оставив только ремни на ногах. Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Запястья были содраны в кровь, но боль физическая казалась ничтожной по сравнению с тем, что творилось внутри.
Чонгук вошёл не один. За ним — двое охранников. Они встали у двери, молчаливые, готовые к любому развитию событий.
— Вышел покушать? — Чонгук усмехнулся, увидев пустой поднос. — Умный мальчик. Я думал, ты будешь упрямиться дольше.
— Чимин рассказал мне правду, — сказал Тэхён, не поднимая глаз.
Тишина. Такая густая, что можно было резать ножом.
Чонгук медленно повернулся к дверям.
— Выйдите, — сказал он охранникам. Голос был спокоен, но в нём чувствовалась сталь. — И скажите Чимину, чтобы ждал меня в кабинете. У нас будет разговор.
Охранники вышли. Дверь закрылась.
Чонгук подошёл к кровати, сел в кресло напротив. Теперь, когда Тэхён знал правду, он смотрел на Чонгука иначе. Видел не чудовище, а человека. Уставшего. Сломленного. С такими же тёмными кругами под глазами, как у него самого.
— Правду, — повторил Чонгук. — Интересно, какую именно правду? Что я не убивал твоего парня? Что я уничтожил тех, кто это сделал? Что я искал тебя три года, сходил с ума, не спал, не жил — только ждал, надеялся, боялся, что ты мёртв?
— Да, — Тэхён поднял глаза. — Эту правду.
— И что? — Чонгук подался вперёд. В его глазах горел странный, лихорадочный огонь. — Это что-то меняет? Ты всё равно ненавидишь меня. Ты сбежал. Ты скрывался три года. Ты готов был стать кем угодно, лишь бы не быть рядом со мной.
— Потому что я думал, что ты убил Юнги! — Тэхён сорвался на крик, и этот крик вырвался откуда-то из глубины, где три года копилась боль. — Потому что я видел, как сгорел его дом! Потому что я держал в руках пепел того, что было моей жизнью! И всё, что я знал — это что ты хотел меня, что ты давил на мою семью, что ты не оставлял меня в покое! Как я должен был думать?!
— Ты должен был спросить! — Чонгук вскочил, и в этом движении была вся его ярость, вся боль, все три года, которые он провёл в пустоте. — Ты должен был прийти и спросить! Но ты сбежал! Ты даже не дал мне шанса объяснить! Ты решил, что знаешь всё, и просто исчез!
— А ты дал мне шанс?! — Тэхён тоже вскочил, забыв о ремнях, и чуть не упал, запутавшись в простынях. — Ты дал мне шанс, когда разрушил мою семью? Когда загнал отца в долги? Когда поставил нас на грань нищеты? Ты говоришь о шансе, Чонгук, но ты даже не представляешь, что такое нормальные отношения! Ты не умеешь любить, ты умеешь только брать!
— Я учился! — крикнул Чонгук, и в его голосе впервые за три года прорвалось что-то живое — не ледяная пустота, а боль. — Я убрал слежку! Я пришёл к тебе в университет с цветами! Я пытался быть нормальным, чёрт возьми! Но ты не видел ничего, кроме своей ненависти!
— Потому что ты — мафиози! — Тэхён выкрикнул это так, что голос сорвался. — Потому что твои методы — это насилие и контроль! Потому что даже когда ты пытаешься быть хорошим, за тобой всегда стоит тень того, кто ты есть! И я боялся, Чонгук! Я боялся не тебя! Я боялся себя! Потому что когда ты рядом, я перестаю понимать, что правильно, а что нет! Я начинаю сомневаться в своей ненависти! А без ненависти у меня ничего не осталось!
Он замолчал. Тяжело дышал. Слёзы текли по щекам, но он не вытирал их. Пусть видит. Пусть знает.
Чонгук смотрел на него. Смотрел и молчал. В его глазах плескалось что-то тёмное, глубокое, невыносимое.
— Ты думаешь, — сказал он наконец, и голос его был тихим, почти беззвучным, — что я не боялся? Ты думаешь, я не знал, что мои методы — это насилие? Что я не понимал, как выгляжу в твоих глазах?
Он подошёл ближе. Опустился на колени перед кроватью. Оказался ниже Тэхёна — впервые за всё время.
— Я знал, — продолжил он. — Я знал, что ты ненавидишь меня. Я знал, что ты никогда не простишь мне то, что я сделал с твоей семьёй. И я пытался исправиться. Я убрал слежку. Я убрал давление. Я хотел, чтобы ты увидел во мне не врага. Но ты уже всё решил.
— Ты не дал мне времени, — Тэхён всхлипнул. — Ты ворвался в мою жизнь, перевернул всё, а потом требовал, чтобы я тебе поверил. Так не бывает, Чонгук. Так не бывает.
— Я знаю, — Чонгук опустил голову. — Я знаю.
Они молчали. В комнате было тихо — только дыхание, только слёзы, только этот странный, мучительный момент.
— Я не прощу тебя, — сказал Тэхён тихо. — За мою семью. За отца, который сбежал. За маму, которая плакала по ночам. За всё, что ты сделал. Я не прощу.
— Я знаю, — повторил Чонгук.
— И я не знаю, смогу ли когда-нибудь поверить тебе.
— Я знаю.
— Но я не хочу больше ненавидеть, — Тэхён закрыл лицо руками. — Я устал. Я так устал, Чонгук. Три года я жил этой ненавистью, и она сожрала меня изнутри. Я не знаю, кто я без неё.
Чонгук медленно поднялся. Встал во весь рост, нависая над Тэхёном. Его лицо вдруг изменилось — исчезла та уязвимость, что была секунду назад. Исчезли слёзы, исчезла боль. Осталась только маска. Холодная, непроницаемая, как лёд.
— Ты прав, — сказал он, и голос его стал другим — низким, ровным, лишённым всякой теплоты. — Я не умею любить. Я умею только брать. И знаешь что? Я устал притворяться, что это не так.
Тэхён убрал руки от лица, смотря на него с непониманием.
— Я пытался, — продолжил Чонгук, медленно обходя кровать. Его шаги были бесшумными, но каждый отдавался в груди Тэхёна тяжелым ударом. — Я пытался быть для тебя хорошим. Нормальным. Человеком. Я убрал слежку. Я пришёл с цветами. Я ждал. Я надеялся. А ты? Ты сбежал. Три года. Три года, мать твою, ты прятался от меня в какой-то дыре, назвался чужим именем, притворялся, что тебя не существует.
Он остановился у изголовья кровати. Опустил руку, провёл пальцами по волосам Тэхёна — медленно, почти ласково, но от этого прикосновения по спине побежали мурашки.
— Ты думал, я отпущу? — прошептал Чонгук ему на ухо. Голос был тихим, почти нежным, но в этой нежности было что-то такое, от чего кровь стыла в жилах. — Ты думал, если расскажешь мне про свою боль, если заплачешь, я сжалюсь? Отпущу на волю? Дам тебе время подумать?
— Чонгук... — Тэхён попытался отодвинуться, но ремни на ногах не пустили.
— Нет, маленькая вишня. — Чонгук резко схватил его за подбородок, заставил смотреть в глаза. В его взгляде не было ничего человеческого. Только тьма. Глубокая, бездонная, первобытная. — Ты не понимаешь. Я ждал три года. Три года я не спал, не ел, не жил. Я уничтожил всех, кто посмел встать между нами. Я сжёг их дотла. Я смотрел, как они горят, и думал о тебе. И теперь, когда я наконец держу тебя в руках, ты думаешь, я тебя отпущу?
— Пусти... — Тэхён попытался вырваться, но Чонгук только сильнее сжал пальцы, почти до хруста.
— Никогда, — Чонгук наклонился ещё ближе, его лицо было в сантиметре от лица Тэхёна. — Ты слышишь меня? Никогда. Ты можешь ненавидеть меня. Можешь проклинать. Можешь попытаться сбежать снова. Я всё равно найду. Каждый раз. Где бы ты ни спрятался. В какой дыре ни забился. Я вытащу тебя оттуда. Привяжу к себе. Наручниками. Цепями. Клятвами. Чем угодно.
Он отпустил подбородок, но вместо этого обеими руками взял лицо Тэхёна, сжал так, что тот не мог отвернуться.
— Ты моя, — прошептал Чонгук, и в этом шёпоте не было мольбы. Было только утверждение. Твёрдое, как приговор. — С того самого дня, как улыбнулся мне на улице. С того дня, как сказал, что я не умею знакомиться. С того дня, как пнул меня и назвал папочкой. Ты моя. Был. Есть. Будешь. И никакие твои слёзы, никакая ненависть этого не изменят.
Тэхён смотрел в эти глаза — чёрные, бесконечные, в которых не было ничего, кроме него. Только он. Отражённый, пойманный, запертый. И в этом отражении он вдруг увидел себя — испуганного, с мокрыми щеками, дрожащего.
— Ты монстр, — прошептал он.
Чонгук усмехнулся. Усмешка была страшной — в ней не было ни капли веселья. Только правда.
— Да, — сказал он. — Я монстр. Я всегда им был. Но знаешь что, маленькая вишня? Это ты сделал меня таким. Ты. Своей улыбкой. Своей дерзостью. Своим побегом. Ты разбудил во мне то, что я похоронил двадцать лет назад. И теперь ты будешь с этим жить. Вместе со мной.
Он выпрямился, отошёл на шаг. Посмотрел на Тэхёна сверху вниз — тот сидел, сжавшись, обхватив себя руками, и смотрел на Чонгука с ужасом.
— Ремни снимут, — сказал Чонгук. — Но только для того, чтобы ты мог ходить по комнате. Из неё ты не выйдешь. Ни сегодня. Ни завтра. Ни через год. Выхода нет, Тэхён. Забудь про свою деревню. Забудь про море. Забудь про Дим-дымыча. Твоя жизнь теперь здесь. Со мной.
— Ты не можешь... — голос Тэхёна дрожал. — Ты не можешь держать меня здесь вечно.
— Могу, И буду. Хочешь ненавидеть — ненавидь. Хочешь молчать — молчи. Хочешь кричать — кричи. Стены здесь толстые, соседей нет, охрана привыкла. Но из этого дома ты не выйдешь. Никогда.
Он развернулся, пошёл к двери.
— Чонгук! — крикнул Тэхён, вскакивая с кровати, забыв о ремнях, и снова упал, запутавшись. — Ты не имеешь права! Я не твоя вещь!
Чонгук остановился в дверях. Обернулся. В его глазах не было ни жалости, ни сомнения. Только холодная, абсолютная решимость.
— Я ждал три года, — сказал он тихо. — Три года я был терпеливым. Добрым. Человечным. И что это мне дало? Ты сбежал. Спрятался. Притворялся мёртвым. Так что теперь, маленькая вишня, — его губы растянулись в улыбке, которая не касалась глаз, — добрый Чонгук умер. Вместе с твоей свободой.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
Тэхён остался один. Сидел на кровати, обхватив себя руками, и смотрел на дверь. На тумбочку, где лежал ремень. На наручники, которые так и висели на спинке кровати, ожидая своего часа.
Он не плакал. Слёзы кончились.
Внутри была только пустота. И где-то на дне этой пустоты — маленькая, едва теплящаяся искра. Не надежды. Нет, надежда умерла вместе с той улыбкой, которой Чонгук улыбнулся на прощание.
Это была ярость. Глухая, животная, первобытная. Ярость загнанного в угол зверя, который не собирается сдаваться.
Тэхён сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони до крови.
— Посмотрим, — прошептал он в пустоту. — Посмотрим, кто из нас сильнее, Чон Чонгук.
---
Чонгук стоял в коридоре, прислонившись спиной к стене, и слушал тишину за дверью. В груди колотилось сердце — ровно, тяжело, как у хищника, который наконец загнал добычу и теперь не отпустит.
— Шеф, — Намджун подошёл неслышно, как всегда. — Всё готово. Охрана усилена, система безопасности перекрывает все выходы. Из дома не выйти без вашего разрешения.
— Хорошо.
— Шеф... — Намджун замялся. — Вы уверены? Может, стоит дать ему время...
— Время? — Чонгук повернулся к нему, и Намджун увидел то, чего боялся увидеть всё это время. В глазах босса не было ничего. Только тьма. И в этой тьме — маленький отблеск, отражение того, кто остался за дверью. — Я дал ему три года. Этого достаточно.
— Но он будет ненавидеть вас. Ещё сильнее, чем раньше.
— Пусть, — Чонгук усмехнулся. — Ненависть — это тоже страсть. Пусть ненавидит. Пусть мечтает сбежать. Пусть борется. Всё, что угодно, только не эта пустота. Только не эти три года, когда я не знал, жив он или мёртв.
Он провёл рукой по стене, там, где за бетоном и стеклом остался его маленькая вишня.
— Он сказал, что я монстр, — тихо сказал Чонгук. — Он прав. Я монстр. И теперь он будет жить с этим монстром. Каждый день. Каждую ночь. Пока не привыкнет. Пока не примет. Пока не поймёт, что это единственный способ быть рядом со мной.
— А если не примет?
Чонгук посмотрел на Намджуна долгим, тяжёлым взглядом.
— Тогда он будет жить с монстром в клетке. Это тоже жизнь. Моя жизнь.
Он развернулся и пошёл по коридору, оставляя Намджуна одного. В руке он сжимал ключ от комнаты — маленький, металлический, холодный.
Ключ от клетки, которую он построил для своей любви.
И где-то глубоко внутри, там, где когда-то было сердце, он знал: это не любовь. Это одержимость. Это болезнь. Это то, что сожрёт их обоих.
Но он не мог остановиться.
Потому что без него — без этой вишни, без этой улыбки, без этой ненависти — он был никем. Пустотой. Тенью, которая забыла, что значит быть живым.
И пусть теперь они горят вместе. В аду, который он построил своими руками.
Чонгук открыл дверь в свой кабинет, достал из ящика стола старую фотографию. Парень с ямочками на щеках показывал камере средний палец и улыбался.
— Ты мой, — прошептал Чонгук, проводя пальцем по стеклу. — Теперь навсегда.
Фотография упала обратно в ящик. Чонгук закрыл его, повернул ключ и спрятал его в карман.
Там, за семью замками, в комнате без окон, ждала его вишня. Ненавидящая. Боящаяся. Живая.
И Чонгук улыбнулся в темноту.
Впервые за три года.
Продолжение следует...