Нечестивый

12 лет назад
Англия, Манчестер

Маленькая Алекс сидела у окна, прильнув щекой к холодному стеклу. За окном моросил мелкий, назойливый дождь, превращая знакомый мир в размытую серую акварель. Вечер медленно опускался на город, принося с собой прохладу, которая просачивалась даже сквозь уютное тепло комнаты.

В руках у девочки была ее любимая кукла, неразлучная спутница. Мягкие, пушистые волосы куклы были немного спутаны, а на крошечном платьице виднелись следы вчерашних приключений. Алекс осторожно гладила ее по головке, шепча секреты, понятные только им двоим.

Капли дождя, барабаня по подоконнику, отбивали тихий, убаюкивающий ритм. Где-то вдалеке слышался приглушенный гул машин, но здесь, в этом маленьком мире, царил покой. Девочка отвлеклась от наблюдения за дождем и принялась переодевать свою куклу, сосредоточенно поправляя крошечные пуговицы на новом наряде.

Ее глазки, большие и глубокие, отражали тусклый свет вечерней зари. На мгновение она замерла, уставившись на танцующие блики, которые, несмотря на пасмурную погоду, умудрились пробиться сквозь тучи. Это были последние лучики уходящего дня, обещающие завтрашнее солнце.

Алекс слегка улыбнулась, словно почувствовав это обещание. Она прижала куклу к себе, вдыхая ее знакомый, чуть пыльный запах. Дождь за окном продолжал свою тихую мелодию, а маленькая девочка, уютно устроившись у окна, погрузилась в свой собственный мир.

Ей было грустно, но она старалась не показывать этого, вспоминая слова папы, будто печаль ей совсем не к лицу. С тех пор девочка всегда улыбалась родителям, даже когда ей совсем не хотелось. Ведь иначе они снова будут недовольны, снова начнут ссориться, выгнав ее в детскую. Но даже оттуда слышались крики мамы, грубый голос папы и звон разбивающейся посуды.

Алекс понимала, что родители в последнее время раздражены, поэтому старалась вести себя тихо в своей комнате, чтобы они вновь не начали ругаться. Раньше они жили в любви и радости, играли с ней и много веселились. Девочка знала, что души в ней не чаяли. Но когда все пошло не так? Шутки, игры и смех сменились слезами, криками и скандалами, ставшими частым явлением в доме.

Ночами она тихо плакала в подушку, и ее маленькое, хрупкое тельце дрожало от страха. Она никогда не видела любимых родителей в ярости. Иногда они могли накричать на нее или оттолкнуть, если она попадалась под ноги. Особенно мама. Она часто кричала на дочь и даже была готова поднять на нее руку, но папа вмешивался. Тогда они снова начинали ругаться, а Алекс уходила в свою комнату, сдерживая слезы.

Папа мог отругать ее в раздражении, но всегда просил прощения и дарил подарки. В качестве извинений он приносил много сладостей, игрушек или возил ее в парк. Только из-за него маленькая девочка верила, что все наладится и мама снова будет любить их, как раньше. Будет улыбаться, играть с ней и готовить вкусные обеды, вкладывая в них свою любовь и заботу.

Но чем больше проходило времени, тем меньше надежды оставалось.

С каждым новым днем скандалы становились громче и долгими. И заканчивались они уходом мамы из дома. Алекс забиралась на кровать и делала вид, что спит, когда папа заходил проверить ее. Маленькая девочка научилась быть умной и тихой с тех пор, как в доме начались трудные времена. Она больше не хотела играть с родителями. Единственным желанием было не ссориться хотя бы денек.

Иногда папа оставлял ее у бабушки на несколько недель, а то и месяцев. Бабушка была самым добрым человеком на свете и заботилась о ней. Алекс грустила, когда папа забирал ее обратно домой от бабушки. Ей больше никогда не хотелось туда возвращаться. Состояние мамы становилось все хуже. Женщина, всегда уделявшая внимание своей внешности, перестала следить за собой.

У нее постоянно были темные круги под глазами, растрепанные, нерасчесанные волосы и болезненно исхудавшее тело. Глядя на маму, она переставала узнавать ее. Каждое утро Джулиет устраивала дома скандал из-за какой-нибудь мелочи или даже избивала бедную горничную, которая ни в чем не была виновата. Папа начал работать из дома, чтобы успокаивать маму во время срывов. Если раньше он кричал на нее, обвиняя в неадекватном поведении, то со временем смирился и просто успокаивал ее, ожидая, пока она придет в себя.

Мама Алекс, Джулиет, стала спать отдельно от мужа, Уильяма. Она постоянно говорила, что он ей стал противен и ее тошнит в его присутствии. Он никак не реагировал, дав жене желанную свободу. Уильям закрывал глаза даже, когда жена всю ночь проводила вне дома. Казалось, он просто смирился со всем дерьмом в своей жизни и просто работал, заботясь о дочери, хотя ему редко удавалось проводить с ней время.

Любит ли он свою жену до сих пор? Да, но не так сильно и безмерно, как в прошлом. Мужчина хотел бы исправить все, вернуть Джулиет и жить как прежде. Но это было не в его силах. И виновницей их разрушенной семьи была она, не он. Джулиет по собственной воле стала причиной разрушения их семьи, хотя казалось, что она будет расцветать и жить вечно. Теперь все было в руинах.

Она обезумела до такой степени, что даже подняла руку на свою дочь. Теперь она не любила ни мужа, ни дочь, словно они никогда ничего не значили для нее. Джулиет забыла их слишком быстро и легко. Забыла, что когда-то была любящей, заботливой мамочкой, которая так долго ждала рождения дочери. Забыла, что была желанной женой, которую всегда любили и лелеяли.

Алекс вздрогнула, услышав звук разбившейся посуды и вскрик горничной. Глаза начали слезиться, и она еще сильнее прижала к груди свою любимую куклу. Начинался очередной скандал. Обычно она закрывала уши наушниками с заячьими ушками, но сейчас ей не хотелось делать вид, будто ничего не происходит. Ей хотелось знать. Поэтому девочка направилась к двери на дрожащих ножках, идя в сторону кухни, откуда раздавались звуки.

— Ты... Ты не сказала, что чай горячий, тварь! — прокричала Джулиет, разбивая тарелку у ног горничной. — Ты специально это сделала. Специально!

— Миссис Уэст, я д-думала, вы з-знаете, что чай г-горячий, — тихим и дрожащим голосом ответила горничная, сжимая свой фартук.

Джулиет распахнула шкафчик с посудами и начала швырять их в разные стороны. Правая рука у нее была сильно покрасневшей из-за того, что она пролила на себя горячий чай. Но сейчас она не замечала жгучей боли, устремив всю свою ярость на горничную. По ее ладоням текла кровь, капая на пол, но ей было все равно. Она была безумна.

Алекс наблюдала за мамой, сжимая куклу в руке. Она была красивой, очень красивой. Девочка всегда восхищалась ею. Темно-русые волнистые волосы, зеленые глаза и отличная фигура, даже если исхудавшая. У нее были прекрасные черты лица. Но красоту уродовали безумие и жестокость. Джулиет плакала, продолжая крушить все вокруг. Глаза ее были слегка опухшими и покрасневшими, будто она рыдала до этого инцидента.

— Он сказал мне, что я некрасивая! А теперь я стала еще хуже! Из-за тебя, идиотка! — продолжала кричать женщина, и пустой бокал треснул в ее руке, потому что она сжала его слишком сильно. Осколки порезали ладонь еще глубже, но она даже не почувствовала боли.

Джулиет схватилась за волосы, сжимая их в кулак. Ее белое платье было испачкано кровью и пролитым чаем. Волосы растрепаны, как обычно, придавая облику еще больше безумия. Она сжимала волосы так сильно, словно хотела вырвать клок с корнями. Женщина даже не подозревала, что ее дочь наблюдает за всей этой сценой, дрожа от страха. Даже если бы она это заметила, то, скорее всего, проигнорировала бы.

— Точно! Ты положила глаз на моего мужчину, поэтому обожгла меня, — яростным тоном произнесла Джулиет, подняв взгляд на горничную. — Ты хочешь его в своей постели? Хочешь отнять его у меня? Отвечай, дрянь!

Женщина шагнула в сторону горничной, замахнувшись для пощечины, но крепкие мужские руки схватили ее за тонкую талию, притягивая к себе. Джулиет прижалась спиной к твердой груди, и в нос ударил успокаивающий аромат мужа. Она повернула голову в его сторону, пытаясь вырваться из хватки. Когтями царапала руки, обхватившие ее талию, била локтем в бок, но он не ослабил хватку.

Алекс наблюдала за папой, который держал обезумевшую маму, пока та не успокоилась. Он был высоким, широкоплечим и красивым мужчиной. Темноволосый, кареглазый и с восхитительной улыбкой. Родители были созданы друг для друга и не уступали друг другу в красоте. Но красота не помогала в такие моменты. Девочка видела, как напряглась челюсть папы, который явно сдерживался.

Она перестала бояться, когда появился Уильям, потому что он всегда усмирял маму и уносил ее в комнату. И на этот раз он поступит так же, поэтому бояться нечего. Но девочка все равно тихо пускала слезы, сильнее прижимая игрушку к груди, чтобы успокоить себя. Она слышала крики мамы, но никогда не видела ее состояния, и смотреть на это было болезненно и невыносимо.

— Успокойся, Джулиет. Это я, милая, — спокойным и умиротворяющим тоном произнес Уильям, целуя жену в макушку. — Все хорошо. Сделай глубокий вдох и выдох.

— Уволь ее к чертовой матери! Я не хочу ее здесь видеть! — прокричала Джулиет, продолжая попытки вырваться из хватки мужа. — Слышишь? Скажи, чтоб выметалась отсюда, или я убью ее! Убью! Убью, черт возьми!

Уильям прикрыл глаза, тихо вздохнув и нахмурив брови. Горничная дрожала от страха, теребя подол фартука и поджав губы. Эта работа была ей нужна, ведь здесь ей хорошо платили, поэтому она еще не уволилась, а терпела безумную, психованную женщину ради денег. Но все это переходило границы. Она могла потерять жизнь из-за чокнутой женщины, поэтому давно задумывалась об уходе.

— Иди в свою комнату, Клара. Пожалуйста, — тем же спокойным тоном сказал мужчина. — Мне очень жаль. Я удвою твою зарплату в знак извинения.

— Спасибо, мистер Уэст, — ответила горничная, уходя к себе.

Алекс вздрогнула, увидев, что горничная направляется в ее сторону. Ее комната находилась почти рядом с детской, и девочку не должны были заметить. Поэтому она быстро и бесшумно направилась к себе. Она увидела все, что хотела, даже больше. И снова становиться свидетельницей маминого безумия ей совсем не хотелось. Лучше оставаться в неведении, чем видеть ее такой.

Только когда горничная ушла, а Уильям убедился в ее безопасности, он отпустил жену. Джулиет резко вырвалась из его хватки и повернулась к нему лицом. Она злобно смотрела на мужа, а по ее щекам катились слезы. Грудь вздымалась от учащенного дыхания, хрупкое тело дрожало, выдавая слабость и бессилие. Кажется, она начинала успокаиваться.

Уильям внимательно осмотрел жену и заметил глубокие порезы на ладонях и ожоги. Кухня была в ужасном состоянии: посуда разбита вдребезги, продукты испорчены и валялись на полу. Мужчина видел подобное не впервые и уже не реагировал остро. Он привык, что в тяжелом психическом состоянии жена крушит все вокруг. Он взял ее руки, изучая глубину ран.

— Черт, Джулиет. Разбивай посуду, разрушай все, используй меня как грушу для битья, если нужно, но не причиняй себе вреда, — нахмурился Уильям, ища на полке аптечку, чтобы обработать неглубокие раны на ладонях.

— Почему ты не уволил ее? Она тебе нравится? Ты ставишь эту дрянь выше собственной жены! — воскликнула Джулиет.

— Закрой рот, Джулиет, — мрачно и властно произнес он. — Не тебе, блять, говорить о таком.

Уильям вытер кровь с ее рук и начал обрабатывать раны перекисью водорода и другим антисептиком. Хорошо, что осколок не вошел глубоко под кожу, иначе пришлось бы вызывать врача. Мужчина уже научился оказывать первую помощь, потому что Джулиет не раз причиняла себе боль, а к врачам относилась с ненавистью.

— Не трогай меня! Мне противны твои прикосновения! — закричала она, когда раны начали шипеть.

— Не дергайся, черт возьми. Твой любовник не позаботится о твоих ранах, ему будет все равно, Джулиет. Поэтому помолчи и позволь помочь, — холодно сказал Уильям, продолжая перевязку. — Ты все еще моя жена. Не его.

Женщина всхлипнула и отвернулась, чтобы не видеть мужа. Она не стала язвить или грубить в ответ, обычно она так и делала, когда он пытался ей помочь. Несмотря на сопротивление, Джулиет всегда оказывалась во власти мужа. Все происходило так, как он скажет. Но иногда она побеждала одним коварным способом — угрожала ему собой.

Она подносила нож к горлу и говорила, что убьет себя. Уильям раздражался и приходил в ярость, но быстро брал себя в руки и позволял ей делать все, что она захочет. Так она добилась отдельной спальни. Муж был против, но Джулиет не сдавалась.

Уильям никогда не поднимал на нее руку. Даже если она давала ему пощечину или била кулаками в грудь и лицо. Он злился, но не отвечал насилием. Кроме одного случая, когда она ударила дочь. Тогда мужчина схватил ее за локоть и запер в комнате на целый день без еды и воды. Она царапала дверь, била по ней и даже хотела выпрыгнуть из окна, но не смогла.

Спустя день ночью он зашел к ней в комнату. Джулиет проснулась и снова устроила скандал, перевернув все вверх дном. Уильям терпеливо ждал, пока она успокоится и придет в себя. Вскоре ярость утихла, она поела принесенную мужем еду. Он попросил прощения, поцеловал ее в лоб и попросил больше не трогать дочь. Женщина согласилась, взамен он разрешил ей уходить по ночам к любовнику столько раз, сколько она пожелает.

— Я красивая? — внезапно спросила Джулиет обычным тоном, прикусив нижнюю опухшую губу.

Уильям остановился, подняв на жену взгляд. Он вскинул брови и внимательно разглядывал ее черты лица, словно дразня. Джулиет выглядела все так же бесподобно: даже с опухшими покрасневшими глазами, блестящими от слез; с растрепанными волосами на оголенные хрупких плечах; с кровью на теле. Она всегда вызывала желание.

Его взгляд скользнул по прикушенным губам, острым ключицам и груди под тонкой тканью платья. Он мечтал вернуть те ночи безумной любви, но понимал, что теперь все это принадлежит другому мужчине, которого хотелось задушить голыми руками. Она оставалась его женой, но душой была с другим. Это до чертиков раздражало Уильяма.

Мужчина отвел взгляд ее руку и продолжил наматывать бинт на ладонь. Он предпочел проигнорировать вопрос, ответ был очевиден, но произносить его вслух было бы больно. Джулиет примет это как самоутверждение, а Уильям почувствует боль в груди, которую месяцами старался заглушить.

— Ты не отвечаешь мне! Ответь! Я задала вопрос! — раздраженно потребовала женщина.

— Ты устроишь очередной скандал, если я откажусь отвечать, любимая? — издевательски усмехнулся он.

Он сделал шаг ближе к жене, все еще удерживая ее за тонкое запястье. Джулиет попыталась отстраниться, но уперлась ягодицами в столешницу. Теперь она оказалась в ловушке между мужем и столом. Уильям положил свободную руку на столешницу, заключив жену в ловушку из своих рук и крепкого тела.

Если бы Джулиет оттолкнула его или сказала, что ей противно, то он бы оставил ее в покое. Но она не сопротивлялась, словно хотела продолжения. Ее зеленые глаза сводили Уильяма с ума, он забывался в них, думая лишь об их красоте. Джулиет будто была ведьмой, которая завораживала всех вокруг и околдовывала их, возможно, навсегда связала его с собой.

Мужчина не заметил, как сжал запястье жены, из-за чего она зашипела от боли. Его глаза потемнели от голода и желания, но он всегда сдерживал эмоции и знал — каким бы сильным ни было желание, он не тронет ее без согласия. А тому ублюдку позволено все.

— Я не устрою скандал — просто изуродую лица тем шлюхам, которых ты считаешь красивыми! — самодовольно ухмыльнулась она.

— Этих шлюх нет, никогда не было и не будет, — мрачно произнес Уильям, схватив ее за подбородок. — Ты будешь единственной женщиной в этом чертовом мире, кого я считаю очаровательной и красивой; единственной, кого я буду хотеть трахать в своей постели; единственной... кого я буду всегда ждать, словно верная собака у двери хозяина! Потому что я люблю тебя! И эта гребаная любовь уничтожает меня... но я держусь ради нашей дочери! Ради нашей маленькой Алекси!

Он сильнее сжал ее подбородок, потому что хотел видеть каждую эмоцию жены на свои слова из глубины раненого сердца.

— Говорит ли тебе твой любовник такие слова? Когда ты раздвигаешь перед ним ножки, любимая? Доводит ли он тебя до безумного оргазма так же, как я? Ответь честно. Иначе я разозлюсь.

Джулиет молча смотрела на мужа, словно потеряла дар речи от его слов, низ живота сжался в тугой узел. Она решила проигнорировать свою реакцию и продолжила разглядывать красивое лицо мужа. Он выглядел сексуально злым или ревнивым — именно таким она хотела его видеть всегда. Неравнодушным к ней.

Эгоистка ли она? Джулиет бы не отрицала этого... Разлюбила ли мужа? Не было точного ответа. Каждый день она чувствовала к нему разные эмоции, то бросала в него тяжелые предметы, то хотела быть рядом с ним, слышать голос, чувствовать заботу.

Сейчас ей не было противно от их близости, возможно даже хотелось продолжения, чтобы он не останавливался... Она сильнее прижалась к столешнице, холодок пробежал по спине. Ей нравилось видеть Уильяма одержимым ею, иначе как объяснить его любовь?

— Нет... — ответила женщина гордо выпрямившись.

— Что «нет»?

— Он не доводит меня до пика... если тебе это так интересно...

— Тогда почему ты все еще с ним?! Черт возьми?! — сжал челюсть мужчина.

Джулиет не знала ответа на этот вопрос... Может быть, она так же нездорово одержима тем мужчиной? Иначе ей бы не хотелось быть с ним каждую минуту после отказов или оскорблений... Любовь ослепила ее и оставалось терпеть ужасное отношение ради надежды на взаимность...

2 года назад
Англия, Манчестер

В комнате царила густая, почти осязаемая тьма. Лишь слабый свет уличного фонаря пробивался сквозь плотные шторы, рисуя на стенах причудливые, тревожные тени. Воздух был тяжелым и холодным, словно сама комната затаила дыхание.

В дальнем углу, сжавшись в комок, сидела девочка. Она обхватила колени руками и крепко прижимала их к груди, будто пыталась стать совсем маленькой, незаметной. Ее плечи едва заметно дрожали, а взгляд был устремлен в пустоту перед собой. Каждый шорох за окном заставлял ее вздрагивать, но она не смела пошевелиться, словно любое движение могло нарушить хрупкое равновесие страха.

Вдруг дверь комнаты медленно, с протяжным скрипом приоткрылась. Девочка замерла, затаив дыхание. На пороге появилась женщина. Ее силуэт был нечетким, размытым, словно кто-то провел по нему мокрой кистью. Но самое страшное — ее лицо. Оно было полностью черным, без черт, без глаз, без рта. Только темное пятно, в котором, казалось, тонул даже тот слабый свет, что проникал в комнату.

Женщина сделала шаг вперед. Тень от ее фигуры поползла по полу, вытягиваясь и подбираясь все ближе к девочке. Девочка почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Она хотела закричать, позвать на помощь, но голос застрял в горле. Женщина медленно приближалась, и с каждым ее шагом тьма в комнате становилась все гуще, а страх все сильнее.

Монстр. Монстр. Монстр. Монстр. Монстр.

Девочка не могла противостоять женщине, которая грубо схватила ее за локоть и потащила к выходу из комнаты. Слезы катились по пухлым щечкам, но это не останавливало безумие происходящего. Она обернулась и увидела на полу своей комнаты любимую куклу, которую забыли взять с собой. Девочка хотела вернуться к ней, но тело не поддавалось. Оно было в полной власти женщины без лица.

Внезапно женщина исчезла, оставив ее в пустой комнате. Здесь не было ни мебели, ни света. Стены были черными, потолок черным, а пол черным. Но напротив нее на стене висело огромное зеркало, отражающее ее маленькое тельце вдали. Девочка сделала шаг вперед, сжав кулачки от страха и неизвестности, и всмотрелась в свое отражение.

На нее смотрела совсем другая девочка. Маленькие губы были окрашены в ярко-красный цвет, волосы уложены в аккуратные локоны и украшены красивой заколкой с бантиком. Она была в небесно-голубом платье с открытыми плечиками и модных босоножках. Казалось, что она вышла с обложки детского журнала.

Но зачем ей все эти украшения?

Маленькое хрупкое тельце вздрогнуло от испуга, когда в пустой комнате раздался громкий мужской смех. Девочка, в страхе, начала оглядываться вокруг в поисках источника этого противного звука. Но комната оставалась пустой, только она и огромное страшное зеркало. Вдруг в зеркале появился высокий силуэт в дорогом костюме.

Мужская рука коснулась ее оголенного плеча, другая начала ползти к животу девочки. Она взглянула на свое отражение и увидела ужас: помада размазалась, волосы спутались, платье было разорвано. Но самое страшное — по всему детскому телу красовались синяки и порезы. На нее смотрела она сама с пустым, безжизненным взглядом.

Слабая. Грязная. Маленькая дрянь!

Холодный пот струился по вискам, стекая медленными, липкими дорожками к шее. Алекс судорожно втягивала воздух, но он казался слишком разреженным, слишком призрачным, чтобы наполнить легкие. Сердце колотилось в горле, каждый удар отдавался глухим, диссонирующим эхом в тишине спальни. Глаза распахнулись, но темнота была не просто отсутствием света — она жила, дышала, пульсировала тенями с ужасающими очертаниями.

Она привстала на кровати, оглядываясь с хриплым дыханием. Все в комнате было на месте, но сердце не унималось. Схватив бутылку воды с тумбочки, Алекс осушила ее жадными глотками. Только теперь заметила, как дрожат руки.

Не всегда, но иногда ей снились кошмары из детства, которого она не помнила. Кошмар таял при пробуждении в ужасе, оставляя лишь размытые лица родителей, старый дом и к утру все забывалось. Долгое время она пыталась вспомнить, но ничего не выходило. Никакие ухищрения не помогали.

Расскажи она дяде Говарду или Дексу о своих муках, они бы замяли тему. Всегда, когда она спрашивала о родителях, отвечали коротко или переводили разговор. Сначала казалось, они просто не знают или устали, но потом дошло: они не хотят ворошить ее страшное прошлое.

Алекс понятия не имела, что там стряслось, и это бесило ее. Но она жаждала правды. Потеря воспоминаний крала частичку себя. Неизвестность о родителях подливала масла в огонь. Как они умерли? Что произошло? Почему дядя удочерил ее? Ответы нужны были ей самой и только она могла их добыть.

Из раздумий вырвал шум с балкона. Алекс вскочила, инстинктивно схватив ножницы со стола. Дверь балкона была нараспашку, из-за жары она оставила ее открытой. Черт, зря! Лучше бы включила кондиционер и плюнула на простуду. Три часа ночи. Кто крадется? Вор? Маньяк?

Сглотнув ком в горле, она на цыпочках двинулась к балкону. По спине пробежал холодок, тело тряслось, но стоять столбом нельзя — вдруг маньяк вломится? Нужно казаться смелой и бесстрашной. Только чем ближе, тем трусливее становилось. А вдруг она еще спит? Еще один кошмар? Даже ущипнуть себя захотелось, чтоб проверить.

Дверь распахнулась шире, и не успела Алекс вскрикнуть, как черная тень накрыла ее, ладонь зажала рот. Первым ударил запах сигарет и алкоголя. В панике подняв взгляд, она увидела высокого парня в капюшоне. Лица не разглядеть, но губы узнала сразу.

Облегченно выдохнув, Алекс поняла: Алан. Он обожал подкрадываться ночью, будить и засыпать с ней в обнимку до утра, пока дядя с братом не проснутся. Она привыкла, но в последнее время он не приходил — вот и не подумала, что "маньяк" это ее Алан.

Его соблазнительные губы изогнулись в дьявольской ухмылке, и сердце Алекс заколотилось уже не от страха, а от волнения и возбуждения. Ей нравилось, когда он играл сталкера, садиста, психа. Заводило. Звучит нездорово, но плевать, она готова на всё ради него.

— Ножницы? Решила меня убить, синичка?

— Нет, думала, вор или убийца, — голос слегка дрожал. — И какого черта ты здесь?

Мазолистая ладонь Алана коснулась щеки, большой палец погладил скулу. Алекс прикрыла глаза, тая от нежности, лишь бы не останавливался. Он умел затуманивать ее разум, заставляя забыть обо всем. Особенно выручало во время ссор, когда злилась и вот уже тает. На него невозможно сердиться.

— Хотел тебя увидеть.

В животе запорхали бабочки, щеки вспыхнули. Нечестно! Ей тоже хотелось его смущать, заставлять улыбаться, но у нее выходило хреново. Может, научится со временем.

— Ты не приходил несколько дней, Алан, — скрестила руки, нахмурив брови. — Разрешаю дальше не приходить. Уходи, пока Декса не позвала.

— Не угрожай своим гребаным братом, если не хочешь, чтоб я схватил тебя и повалил на кровать, — серые глаза потемнели.

Алекс еле сдержалась, чтоб не прикусить губу. Черт, почему он такой сексуальный? Хотелось дразнить, злить, чтобы он кидал пошлые угрозы или затыкал ее грубым поцелуем.

Она читала его как открытую книгу, как он ее. Хотела знать все до костей, как ненормальная. Алан, казалось, считал каждый ее волосок — жутко, но возбуждающе.

— Спешу напомнить, что ты в моем доме. Хочешь остаться — играй по моим правилам, — издевательски протянула она.

— Ошиблась, сладкая. Только мои правила. И точка.

Алан не выдержал. В его глазах полыхнул дикий огонь желания, а мускулы напряглись, словно стальные тросы под тканью толстовки. Алекс стояла перед ним, ее грудь вздымалась от учащенного дыхания, губы приоткрыты в немом ожидании. Он шагнул ближе, его руки молниеносно обхватили ее талию, и в одно мгновение она оказалась закинутой на его широкое плечо, как трофей завоевателя.

Она ахнула, вцепившись в спину, ноги болтались. Потом рассмеялась, лупя по нему.

— Эй, Алан, поставь на пол! — игриво выкрикнула.

С могучим толчком он сбросил ее на мягкий шелковый балдахин простыней. Кровать прогнулась под ее весом, а Алекс отскочила, ее волосы разметались по подушкам, как темный водопад. Она попыталась приподняться на локтях, но Алан уже нависал сверху — массивный, доминирующий, его колено уперлось в матрас между ее бедер, а рука сжала запястья, прижимая их к изголовью.

— Что скажет твой любимый братик, увидев тебя подо мной — пылающую от возбуждения? — ухмыльнулся он, целуя щеки, носик, уголок губ.

— Он разозлится, захочет тебя убить. И я не возбуждена, — нахмурилась она, но от нежных поцелуев выгнулась, тихо простонав.

— Ммм, правда? — дразнил он. — Уверен, ты уже мокрая там.

Алекс дернулась в хватке не всерьез, это была их игра, где она любила проигрывать. Губы скользнули по шее, оставляя жаркий след, рука нырнула под майку, пальцы прошлись по ребрам, поднимаясь выше. Она закусила губу, чтобы не застонать громче, жар разливался по телу, сосредоточась внизу живота.

— Лжешь, синичка, — дыхание обжигало кожу. Он прижался бедрами, давая почувствовать твердость сквозь джинсы. Алекс выгнулась навстречу. Рука спустилась ниже, под резинку шортиков, пальцы нашли цель. — Видишь? Насквозь мокрая.

Он тер ее через трусики, чувствуя влагу. Алан не перешел бы черту трезвым. Но алкоголь, возбужденное лицо синички, ее сладкие стоны пьянили сильнее. Бедра ее двигались навстречу, требуя большего. Черт, как теперь остановиться?

Его член стоял каменно, упираясь в джинсы. Хотелось освободить его, войти в нее, напомнить, кому она принадлежит. Чтобы кричала его имя — пусть брат услышит. Опорочить хрупкое тельце укусами, метками. Вылизать, трахать до утра, пока не взмолит о пощаде.

Лицо Алекс пылало от стыда. Она встретилась с его голодными серыми глазами, тихо застонав, чтобы никто не услышал. Хотелось кричать: "Возьми меня!", но от удовольствия речь пропала. Он смотрел как хищник, готовый сожрать. И она бы согласилась на все.

— Я хочу тебя, Алан. Сейчас. Пожалуйста, — простонала она, распахнув пухлые губы.

— Сначала скажи, почему плакала, сладкая? Потом подумаю над твоей просьбой.

Алан оставил место для поцелуя, его губы парили над ее, медленно, мучительно. Алекс не выдержала, притянула его к себе, и их губы сомкнулись в жадном, требовательном поцелуе.

Весь страх, ночные кошмары, гложущая неизвестность — все отступило на второй план, растворяясь в пламени страсти, разгоревшейся между ними. Он настойчиво ласкал ее, и Алекс отвечала с той же отчаянной нежностью, чувствуя, как все больше теряет себя под его напором.

Его настойчивый язык скользнул между ее губами, исследуя рот с неумолимой жадностью. Алекс ахнула, но сопротивление было бесполезным. Его рука обвила ее талию, прижимая к себе с такой силой, что дыхание перехватило. Каждый дюйм их тел терся друг о друга, наполняя воздух электрическим напряжением.

Поцелуй углублялся, становясь все более требовательным. Он целовал ее так, словно хотел наказать, словно пытался вырвать из нее все сокровенные секреты. Ее губы горели под его натиском, но она не могла оторваться. Неудержимая сила тянула ее к нему, к этой сырой, необузданной страсти, грозившей поглотить их обоих.

Его язык сплетался с ее вызывая волну дрожи, пробежавшую по телу. Алекс сжала его плечи, ногти впились в кожу. Время остановилось, остался только этот грубый, голодный поцелуй, что горел в ее душе, оставляя задыхающейся и жаждущей большего.

Он целовал ее так, будто хотел сожрать. Девушке это нравилось, и она отвечала с той же интенсивностью. Алан вытащил руку из ее шорт, но она не заметила, увлеченная поцелуем. Он не хотел переходить черту, пока ей не исполнится восемнадцать. Тут требовались стальные нервы и железный контроль.

Парень отстранился, заметив, что ей не хватает воздуха. Он бы целовал ее без остановки, если б мог. Пока Алан был занят и не приходил к своей синичке, он успел соскучиться по этим аппетитным губам и их ощущению на своих. Это становилось зависимостью — хуже, чем курение.

Бедной Алекс не повезло с его голодом и вечным желанием. Он никогда не насытится ею, даже если они перейдут к следующему этапу отношений.

Его член напрягся сильнее от вида зацелованной, покрасневшей от смущения Алекс. Ее губы опухли, потому что терзали, кусали, лизали. Она податливо и беззащитно лежала под ним, и парню захотелось запечатлеть этот образ в голове на всю жизнь. Внутренний зверь бесился, рвущийся из прочных оков. Алан знал, что если продолжит играться, не остановится.

В ней было что-то притягательное. Он ни к кому не привязывался так сильно, как к ней. Никого не желал так яростно. Никого не хотел осчастливить так, как свою дорогую синичку. Алан до конца не понимал своих чувств. Он никогда их не знал, не умел нормально любить, может, и не понимал, что это такое. Но ради нее старался узнать больше.

— Я все еще жду ответа, — показал парень, внимательно изучая прекрасные черты ее лица, хотя запомнил каждую деталь, каждую родинку.

— Я... я не знаю, о чем ты говоришь. И закончи то, что начал, — недовольно пробубнила девушка, прижимаясь к его паху, отчего его глаза потемнели еще сильнее.

— Я перешел черту. Прости меня. Я, блять, ненавижу себя за это, — парень сжал челюсть и отстранился, садясь на край кровати.

Алекс прикусила нижнюю губу, привстав за ним. Она знала, он сдерживается, чтобы не причинить ей боль. Но Алан не понимал, что она желает почувствовать боль от него, если это значит быть с ним навсегда. Ее не удивляло, что она не чувствовала себя брошенной или ненужной, а наоборот, ей льстила его забота.

Но как бы сильно она ни была возбуждена, Алан не тронет ее сегодня в сексуальном плане. Обычно парни берут то, что хотят, без колебаний, не считаясь с возрастом. В ее школе полно девчонок, забеременевших в семнадцать или шестнадцать — их потом отчисляли, позоря репутацию заведения. Алан не был одним из тех придурков, он спал только с совершеннолетними и опытными.

Алекс знала о его прошлом, слышала от других, какой он бог в постели. Были девчонки, что ложились с ним, лишь чтобы узнать, стонет ли он. Слушать это было больно, но она не имела права запрещать — не его девушка же. Ей стыдно было заводить тему, особенно узнав, что ему нравятся опытные. А она — далеко не его идеал.

— Все в порядке, Алан. Я сама просила, так что не смей винить себя, если не хочешь меня расстроить.

— Ты не понимаешь меня, Алекс. Я безумен, гребаный садист. Мне нравится чужая боль, и ты — не исключение. Твою боль я желаю видеть больше, чем чью-либо, — он злился. — В моих темных фантазиях фигурируешь ты, черт возьми. И ты подталкиваешь меня к этому, когда просишь касаться себя. Понимаешь?

Хрупкое, дрожащее тельце девушки напряглось от его грубых, опасных слов. Она отползла подальше, обнимая колени, прижатые к груди. Огромный ком застрял в горле, мешая ответить. Одна часть ее хотела прижаться к нему, другая — бежать ради спасения.

Алан повернулся и увидел страх в ее глазах. Он возненавидел себя. Хотел задушить. Лишь бы синичка не боялась. Лишь бы приняла его таким, какой есть. Это было чертовски важно. Руки сжались в кулаки от ее следующих слов.

— Ты спрашивал, почему я плакала. Дело в том, что я боюсь боли, Алан. Именно той, о которой ты говоришь. Я не помню детство, родителей, дом, но уверена в том, что там случилось что-то травмирующее, — голос дрогнул, руки прижали колени сильнее. — Это преследует меня в кошмарах. К утру все забываю, и понять, что было, не могу. Я знаю, что не должна вспоминать, но я будто потеряла частичку себя, — она всхлипнула, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Я просто хочу знать, как умерли родители и что со мной стало. Вот и все. Ничего больше.

— Синичка... — Алан потянулся к ней, но холодный взгляд остановил.

— Что ты делаешь со мной в своих темных фантазиях?

— Привязываю к кровати против воли, зная, как ты ненавидишь ограничения. Закрываю рот тряпкой, чтобы не кричала. Разрезаю платье гребаным топором, чтобы почувствовала холодное лезвие на коже, покрытой мурашками, — вены вздулись на шее и руках, выдавая желание и злость. — Трахаю твою маленькую киску топором, пока она не взмолит о моем члене. Вырежу инициалы на твоей сладкой коже, чтобы навсегда запомнила, кто это сделал и кому принадлежишь. А потом буду вдалбливаться в тебя, излив несколько литров спермы.

Алекс прижалась спиной к изголовью кровати, уставившись в его темные, садистские глаза с ужасом. Она никогда не боялась его раньше. Рядом с ним всегда было уютно и безопасно. Но когда эти перемены в нем начали ее пугать? Девушка не узнавала того, кому обещала отдать свой голос, принадлежать целиком и быть всегда рядом. Перед ней сидел незнакомец.

Говоря о боли, на которую она готова ради него, Алекс не имела в виду то, что он так легко и с жадностью перечислил. Это было за гранью нормального. Люди с нормальной психикой не говорят такое. Они даже не подумали бы об этом. Но Алан отличался — садист и безумец в ее глазах. Рано или поздно этот день должен был прийти и перевернуть их отношения.

Они открылись друг другу, вывалив все, что копилось внутри, все тревоги. Но проблемы были из разных миров. Алан мог бы обуздать свои больные фантазии, если б захотел. Ведь он не готов был на такие жертвы ради Алекс, которая без раздумий отдала бы за него жизнь. Она была в этом уверена, особенно после того, что творилось с ним раньше: пропадал, становился несдержанным, аггресировал на каждом шагу.

Самое больное в его фантазиях — он хотел делать с ней то, что она ненавидела. Скованность, невозможность говорить и боль. Алан обожал причинять боль. И Алекс была уверена, он уже натворил ее немало с другими. Болтливый Рик проболтался про какой-то клуб Истязателей, куда тусуются ненормальные. Те, кто мучает, и те, кто подставляется под муки. Все якобы по обоюдному согласию. Безумие. И страшно до чертиков.

Алекс ни за что не сунулась бы туда. Зачем ей добровольно просить боли? Как можно от этого получать удовольствие? Понять тех, кто наслаждается чужой мукой, проще, но тех, кто тащится от своих страданий? Загадка. Сколько ни ломай голову, логика не укладывалась. А то, что таких в мире пруд пруди, вызывало тошноту, подкатывающую к горлу.

— Синичка, ты должна знать, что я не причиню тебе боли без твоего желания. И до твоего совершеннолетия.

— Ты думаешь, я соглашусь на это безумие? Хочешь сделать из меня одну из вас? Ненормальную? — сквозь слезы выдавила она грубым голосом. — Ты монстр! Чудовище! Скольким девчонкам ты мозги запудрил? Это уголовно наказуемо. Вас посадят.

Большое тело парня напряглось, но он лишь беззвучно выдохнул, сдерживая гнев, чтоб не напугать ее еще сильнее грубостью. Слезы Алекс резали ему сердце, заставляя его кровоточить от невыносимой боли. Особенно когда он сам был их причиной. Она назвала его монстром, чудовищем. Больно слышать, но рано или поздно она должна была узнать настоящего Алана.

Он хотел подойти ближе, стереть пальцем слезы с ее щеки, поцеловать мокрые, опухшие губы. Успокоить синичку, чтобы она никогда не плакала, не знала грусти. Хотел быть с ней, без этой темной сущности, что шептала о грязных делах. Но с каждым днём сопротивляться становилось тяжелее.

— Тише, все хорошо, — он коснулся ее руки, но Алекс отдернула ее, будто обожглась. Или ей стало противно. Второе звучало правдоподобнее.

— Нет... Не все хорошо. Ты не в порядке, — прошептала она, оглядываясь, чтобы дядя или брат не услышали.

— Я всегда был таким, Алекс. Ты знала только то, что хотела видеть.

Всхлипы оборвались, она замерла, не веря ушам. Блестящие от слез глаза уставились в его лицо. Приоткрытые губы дрожали, выдавая бурю внутри. Даже заплаканная, она была для него прекрасна. Он ненавидел себя за то, что довел ее до такого. Хотелось сгинуть поскорее за сегодняшние косяки.

— Я... я ненавижу тебя, Алан Хауард. Лучше бы ты не влез в мою жизнь. Может, я бы жила счастливо, без боли и вечных переживаний, — ядовито прошипела Алекс, изо всех сил саданув кулаком по его твердой груди. — Ты ублюдок, черт возьми.

Алан перехватил ее руку. Она била сильно, но он не почувствовал — как дуновение ветра. Зато ему нравилось, что синичка лупила именно его, выплескивая злость. Это будило пульсацию в паху. Смелая синичка. Его. Только его.

— Нет, ты любишь меня, синичка, — он поцеловал ее сжатый кулак, осыпая нежными поцелуями. — И всегда будешь. Это твое проклятие с того дня, как решила познакомиться со мной восемь лет назад.

Он был прав. Алекс не нашлась, что ответить. Факт есть факт. Она любила его. Безумно сильно. Эта любовь не погаснет из-за его темной стороны, с которой она сегодня так близко познакомилась. Девушка была обречена. Хотелось сорваться с обрыва, разбиться насмерть, любой ценой, лишь бы не чувствовать. Не смотреть в его серые, любимые глаза, потому что они тянули простить.

Алекс шмыгнула носом, застыла, как статуя. Сердце колотилось в груди, ненавидя себя за новую боль. Алан не виноват. Виновата она — наивная дура. Винила только себя за любовь к тому, кто ее не заслуживал. К жестокому ублюдку.

— Иди сюда, — потребовал он, притягивая к себе. — Смелее, сладкая.

Она обхватила его шею руками, прижимаясь к большому, твердому телу. Алан схватил ее за бедра, усадил на колени так, чтоб ноги разъехались по сторонам его бедер. Алекс уткнулась в шею, вдыхая его успокаивающий аромат. Он гладил спину — от затылка до поясницы. Чувствовал, как дыхание синички выравнивается, она правда успокаивается.

Он поцеловал ее в макушку, поняв, что она уснула в его объятиях. Офигенно грело душу, что она все еще ему доверяет, раз позволила отключиться. Сколько ни злись, ни расстраивайся, синичка всегда вернется в его гнездышко. Не улетит, не бросит. В этом Алан был уверен.

Ему пришлось уложить ее на кровать и самому лечь, чтобы ее голова лежала на его груди, а нога была закинута на его бедро. Он продолжал поглаживать ее спину, словно если остановится, она может проснутся с недовольным личиком, которое будет зацеловано в ту же секунду. Парень знал, что не уснет сегодня, а будет слушать стук ее маленького сердечка и следить за его ритмом.

Подписывайтесь на мой тгк: темные страницы, чтобы знать о выходе новых глав и много чего интересного🤭
Прошу оставлять комментарии и звездочки, так как это очень важно для вашего автора.