7. туман
дима
Чувство, с которым Дима шёл в школу на следующий день после того вечера, было новым и властным. Это не было ликование — скорее, твёрдая, уверенная тяжесть где-то под рёбрами. Он поймал её взгляд утром в классе, когда она, покраснев, отводила глаза, и этого было достаточно. Тайна была их общей. Никто не знал. Никто не мог знать. Это была территория, где его правила и его понимание ситуации работали без сбоев.
Поэтому, когда на большой перемене Серёга, Костян и Женя окружили его у глухой стены возле спортзала, Дима был спокоен. Он ждал подколов, но оснований для них, по его мнению, не было.
– Ну что, – начал Серёга без предисловий, скрестив руки на груди. Его взгляд был оценивающим. – Продолжаем наш спор? Или ты уже выбыл из гонки? Говорят, видели, как вы вчера из леса вместе вышли. Уже не просто проект, а проводы домой.
Женя сдержанно хихикнул. Дима почувствовал лёгкое раздражение. Сплетни о лесе были неизбежны, но они касались старой истории. Главного — того, что было в его комнате — никто не знал.
– Какая разница, как вышли? – пожал плечами Дима, делая вид, что ковыряет заточкой чёрный лак на перилах. – Проект надо было доделать. Доделали. Всё по условиям. Никаких нарушений.
– О-о, условия, – протянул Серёга, и в его глазах вспыхнул знакомый, азартный огонёк. – То есть, по-твоему, если ты с ней уроки делаешь и до дома провожаешь — это засчитывается? Это и есть «сама подбежит»?
– Она не «подбежала» по твоему идиотскому сценарию, – отрезал Дима, поднимая глаза. В них читалось холодное презрение к этой примитивной схеме. – Учительница по литературе нас в пару поставила. Случайность. Но раз уж такая ситуация сложилась… почему бы не использовать?
– Использовать, – с издевкой повторил Костян. – Для чего использовать-то, Димыч? Для проекта или для чего поконкретней?
Внутри у Димы всё напряглось, но внешне он лишь усмехнулся, делая вид, что их тупость его забавляет.
– Для того, чтобы выиграть наш спор, балбес. Ты же сам сказал: цель — чтобы она ко мне проявила интерес. А что, по-твоему, мы вчера шесть часов делали? Пели песни? Она ко мне подходила, задавала вопросы, слушала. Интерес проявляла. Всё чисто по твоим же правилам.
Он говорил это с такой наглой, самоуверенной прямотой, что даже Серёга на секунду задумался. Это была красивая ложь, прикрывающая гораздо более сложную правду. Но ложь, которая идеально вписывалась в логику их дурацкого пари.
– Правила не про «сидеть и делать уроки», – возразил Серёга, но уже без прежней уверенности.
– Правила про «добиться внимания», – парировал Дима. – Я добиваюсь. Всеми доступными методами. А твои заморочки про «подбежит и признается в любви» оставь для дешёвых сериалов...
...Он почувствовал, что перехватил инициативу. Они купились на эту версию. Он почти расслабился.
И в этот самый момент его взгляд, скользнув мимо плеча Жени, уловил движение в конце коридора, у поворота к кабинетам. Небольшой кусок знакомой серой кофты. И прядь светлых волос.
Сердце Димы провалилось в абсолютную пустоту.
лера
Она стояла, прижавшись спиной к шкафчикам, в десяти метрах от них. Не двигаясь. Её лицо было обращено в их сторону, но из-за расстояния и полумрака коридора нельзя было разглядеть выражение. Только чёткий силуэт в той самой серой кофте, в которой она была сегодня на уроках. Но этот силуэт был абсолютно неподвижен, как изваяние.
Она всё слышала...
Она стояла, прислонившись к шкафчикам, и слушала. Не пряталась, не убегала. Просто слушала. Когда их взгляды встретились через толпу, на её лице не было ни удивления, ни боли, ни гнева. Было… ничего. Пустота. Каменная, ледяная маска, которая была страшнее любой истерики. Затем она медленно развернулась и ушла. Без суеты. Как будто просто решила, что здесь больше нечего слушать.
Весь следующий урок Дима прорывался сквозь густой туман собственной глупости. Он строил планы — поймать её после звонка, объяснить, что это была просто трепотня для своих, что всё не так. Но каждая мысль разбивалась о память о её пустом взгляде..
И потому, когда после последнего звонка он вышел в коридор и увидел, что она не спешит уходить, а ждёт его, опершись о тот же самый шкафчик, его накрыла волна не облегчения, а леденящей тревоги.
Она подошла сама. Спокойным, ровным шагом. Её лицо было чистым, без тени вчерашнего смущения или сегодняшнего волнения. Она выглядела так, будто пришла сдать лабораторную работу.
– Дима, – позвала она его. Голос был тихим, ровным, как поверхность лесного озера в безветрие.
Он остановился, чувствуя себя идиотом с тяжёлым рюкзаком в руках..
– Я слышала ваш разговор у спортзала, – сказала она, без предисловий. – Про тот самый спор. Про то, чтобы я «сама подбежала».
Она не спрашивала. Она констатировала. И в этой констатации было что-то настолько взрослое и неуязвимое, что у него перехватило дыхание.
– Лера, это… – он начал, но она мягко, почти вежливо, подняла руку, прерывая.
– Мне всё равно, – сказала она. И самое ужасное было то, что это звучало правдиво. Не как вызов, а как простая, скучная истина. – Мне всё равно, с чего всё началось. Из-за спора, из-за пари, из-за того, что тебе просто стало скучно..
Он смотрел на неё, и внутри всё опустошалось. Он готов был к слёзам, к обвинениям, даже к пощёчине. К чему-то живому и горячему. Но не к этому ледяному, вежливому безразличию.
– Но это уже не так, – вырвалось у него, голос звучал хрипло, лишённый всей его привычной уверенности. – Этот спор… он кончился. Ещё вчера. Он уже ничего не значит.
Она внимательно посмотрела на него, как учёный на неочевидный эксперимент.
– Может быть, – согласилась она, пожимая плечами. Лёгкое движение, которое отдалило его на километры. – Но это тоже не имеет значения. Я подошла просто чтобы сказать: ты можешь не тратить силы. Не нужно ничего «добиваться» или использовать «все методы». Не нужно строить из себя кого-то другого у меня на глазах. Это утомительно. Для нас обоих.
Она говорила так, будто давала ему полезный совет. Как старшая сестра..
– Я не строю из себя… – начал он, но снова споткнулся. Потому что строил. Вчера строил из себя уверенного хулигана, только чтобы скрыть, как он запал. Сегодня строил из себя циничного стратега перед друзьями. И она это видела. Сквозь все маски она видела именно это — утомительную игру...
– Ладно, – сказала она, увидев, что он не находит слов. В её глазах не было торжества. Была лёгкая, почти незаметная усталость. – Я всё сказала. Удачи с проектом. И со спором, если он ещё актуален..
Она повернулась, чтобы уйти. Это было неотвратимо. Как тихий, равнодушный приговор.
– Я не хочу, чтобы он был актуален! – бросил он ей в спину, уже не скрывая отчаяния. Это прозвучало как детский всплеск, и он тут же возненавидел себя за это.
Лера остановилась. Обернулась. И впервые за весь разговор в её взгляде промелькнуло что-то, кроме отстранённости. Что-то вроде лёгкого, печального любопытства.
– Что ты хочешь, Дима? – спросила она просто.
Он замер. Великий вопрос, на который у него не было готового, наглого ответа. Он хотел, чтобы вчерашнее чувство не кончалось. Хотел, чтобы она снова покраснела, но не от стыда, а от чего-то другого. Хотел, чтобы она не смотрела на него этим пустым, всепонимающим взглядом.
– Я не знаю, – честно выдавил он. – Но не это.
Она кивнула, как будто этот бессмысленный ответ что-то для неё прояснил.
– Когда узнаешь — может, и поговорим. А пока… давай не будем. Просто не будем.
И на этот раз она ушла по-настоящему. Растворилась в потоке учеников, уходящих из школы.
Дима остался стоять один в опустевшем коридоре. Он проиграл. Не спор. Он проиграл всё, даже не начав по-настоящему. Её каменное спокойствие раздавило его наглость, её равнодушие оказалось сильнее любой его уверенности. И самое страшное было то, что она, казалось, была абсолютно права. Ей было всё равно. И от этого желание доказать обратное — доказать, что он не просто участник дурацкого спора, — стало единственной мыслью, горящей в ледяной пустоте, которую он теперь чувствовал внутри. Но как это сделать, когда единственный человек, чьё мнение стало важно, сказал «не будем»?..
____
ес ошибки замечаете пишите в ком чтобы я их исправила