глава двенадцатая.
Гриша Ляхов
я стоял в тени старого дуба, глядя ей в спину, пока её тонкий силуэт не растворился в чернильной темноте аллеи. в воздухе всё еще висел её запах — этот странный цветочный шампунь, перемешанный с ароматом ночной прохлады. рука в кармане куртки непроизвольно сжалась в кулак. на ладони до сих пор покалывало от того наглого шлепка, а колени всё еще хранили фантомную тяжесть её тела.
черт возьми, ляхов, что ты творишь?
я достал еще одну сигарету, щелкнул зажигалкой, и крохотный огонек на мгновение осветил мои пальцы. они дрожали. едва заметно, но для меня — ощутимо. это было... непривычно. нет, это было пугающе.
сын сатаны, будущий каратель цитадели, сидит в саду и подставляет голову под пальцы непризнанной, как какой-то прирученный пес. отец бы, увидев это, не стал тратить слова — он бы просто выжег этот сад вместе со мной и этой девчонкой.
я затянулся, наполняя легкие горьким дымом, и прислонился затылком к шершавой коре дерева.
но самое паршивое было не в том, что я позволил ей быть близко. самое паршивое — мне было хорошо. за все мои двадцать с лишним лет в аду я не помню момента, когда бы я чувствовал себя настолько...
расслабленным. без вечного ожидания удара в спину, без ледяного контроля над каждым мускулом лица, без необходимости скалить зубы. с ней тишина не давила. она была мягкой.
в голове снова всплыл её голос. тихий, надломленный, когда она рассказывала про свою школу.
«меня булили... говорили, что я уродина».
я выпустил струю дыма, глядя, как она растворяется в лунном свете. уродина? я невольно усмехнулся, и в этой усмешке было больше яда, чем в зубах адской гончей. мне захотелось найти тех ублюдков из её прошлого, вытащить их души из их жалких тел и показать им, что такое настоящая безобразность.
какая там, к черту, уродина? где они это увидели?
я закрыл глаза, вызывая в памяти её образ. эти огромные глаза, в которых вечно мечутся искры — то страха, то яростного вызова.
разлет бровей, который она так забавно хмурит, когда злится на мои подколки. и эти губы... которые сейчас, наверное, покусывает, вспоминая наш вечер. она была самой живой вещью, которую я встречал в обоих мирах. в ней была та дикая, необузданная красота, которая рождается из боли и превращается в пламя.
люди — идиоты. они боятся всего, что выходит за рамки их серого, убогого понимания «нормы». они пытались сломать её, потому что чувствовали: в этой «тихой девочке» силы больше, чем во всей их стае. они хотели сделать её такой же пустой, как они сами.
— уродина... — прошептал я в пустоту сада, и мой голос прозвучал как рычание.
если бы те подонки увидели её сейчас — с багровыми крыльями, с этим огнем в зрачках, с отметинами моих зубов на шее — они бы ослепли от ужаса и восторга. она не была «красивой» в их дешевом понимании. она была великолепной. разрушительной. моей.
я почувствовал, как внутри снова ворочается тот самый зверь. но на этот раз он не требовал крови или разрушений. он требовал защиты.
собственнический инстинкт демона — штука опасная. если я признаю, что она мне важна, я сделаю её мишенью для всех моих врагов. для отца.
но, глядя на пустую лавочку, где мы только что сидели, я понял, что уже поздно. я уже впустил её за свои барьеры. я уже запомнил вкус её кожи и то, как она смеется, когда я её дразню.
«ай-ай-ай, как тебе не стыдно...» — её голос всё еще звенел в ушах.
я бросил окурок на гравий и раздавил его подошвой сапога. стыдно? демонам не бывает стыдно. нам бывает либо скучно, либо одержимо. и, кажется, со скукой в моей жизни покончено навсегда.
я расправил крылья, чувствуя, как они жадно ловят ночной воздух. мне нужно было остыть. нужно было вернуть себе хоть каплю того ледяного контроля, который она так легко превратила в пар. завтра на полигоне я буду еще жестче. я буду ломать её, тренировать её, выжимать из неё все соки. не потому, что мне плевать. а потому, что теперь я знаю: этот мир не заслуживает её слабости.
я сделаю её такой, чтобы никто и никогда больше не посмел назвать её «уродиной» или «лишней». она будет стоять по правую руку от меня, и весь ад будет содрогаться от одного её взгляда.
я сорвался с места, уходя в крутое пике над спящей академией. ветер бил в лицо, вымывая остатки тепла с моих колен, но внутри, в самом центре моей тьмы, продолжал гореть маленький, наглый огонек, который зажгла эта непризнанная.
и, видит сатана, я не собирался его тушить.
утро в академии пахло мелом, старыми свитками и тем самым раздражающим предчувствием бури, которое всегда сопровождает уроки винцента. я сидел на последней парте, закинув ноги на соседний стул, и лениво вертел в пальцах стило. на лекциях по истории миров я обычно либо спал с открытыми глазами, либо планировал, как эффективнее выбить дурь из первокурсников на полигоне, но сегодня мой взгляд был приклеен к затылку адель.
она сидела в паре рядов впереди, о чем-то активно перешептываясь с ирой. её плечи вздрагивали от сдерживаемого смешка, а багровые крылья — яркие, сочные, цвета свежепролитой крови — нетерпеливо подрагивали за спиной. они выделялись на фоне серых, линялых крыльев других непризнанных, как алмаз в куче угля.
винцент, зануда до мозга костей, внезапно замолчал на полуслове, поправляя очки. его взгляд, острый и въедливый, замер на адель.
— аделина, — его голос проскрежетал по тишине аудитории, — я вижу, обсуждение последних сплетен с ирой куда важнее моей лекции о падении седьмого легиона. но раз уж вы так полны энергии, позвольте задать вам вопрос, который мучает весь преподавательский состав.
адель замерла. я увидел, как она выпрямилась, и как её аура на мгновение вспыхнула ярким всполохом тревоги.
— вы адаптируетесь быстрее всех непризнанных за последнее столетие, — продолжал винцент, подходя к её парте. — ваши крылья... они уже полностью алые. вы выбрали сторону демонов с такой скоростью, что это граничит с аномалией. у остальных прогресс едва перевалил за половину. поделитесь с аудиторией, адель: какой такой секретный метод позволил вам так ускориться? как именно вы решились на этот шаг?
в аудитории повисла такая тишина, что было слышно, как бьется сердце соседа. я невольно подался вперед, сжимая стило так, что дерево хрустнуло.
адель встала. она начала что-то мямлить — про «внутреннее самоощущение», про «принятие тьмы», но её голос дрожал. я видел её профиль: щеки залил густой румянец, а взгляд метался по полу, будто она искала там спасательный круг.
я знал, о чем она сейчас думает. я буквально чувствовал, как в её сознании всплывают образы той ночи в моей комнате. тот самый момент, когда я вбивал её в дубовый стол, когда наши энергии сплелись в один неразрывный узел, выжигая в ней остатки человеческого света и замещая его моим пламенем. именно тогда её крылья окончательно налились кровью. не на уроках винцента и не в библиотеке. а там, под моим напором, когда она приняла свою тьму через боль и наслаждение.
она на секунду запнулась, и её взгляд — всего на мгновение — метнулся назад, к моей парте. в её глазах была такая смесь паники и воспоминания о том самом жаре, что у меня перехватило дыхание. она явно вспомнила, как мои пальцы сжимали её бедра, и как алый цвет заливал её зрение, когда она кричала моё имя.
— ну же, аделина, мы ждем откровений, — подтолкнул её винцент, подозрительно прищурившись.
я не выдержал. это зрелище было слишком интимным, чтобы позволить этому старому хрычу копаться в её секретах.
— она просто делает то, что я ей говорю, винцент, — мой голос прозвучал неожиданно громко, разрезая неловкую паузу. — пока остальные пережевывают теорию, она практикует выносливость. алый — это цвет боли, принятой с достоинством. может, если бы ваши ученики меньше слушали о легионах и больше работали на износ, их крылья тоже перестали бы напоминать грязные тряпки.
винцент обернулся ко мне, нахмурившись, но я лишь нагло ухмыльнулся, откидываясь на спинку стула. адель медленно опустилась на место, её спина была напряжена до предела. она не оборачивалась, но я видел, как кончики её крыльев затрепетали.
она знала, что я спас её от ответа. и она знала, что я помню каждую секунду того, как эти крылья стали алыми. урок продолжался, но для нас двоих в этой душной аудитории воздух оставался пропитанным запахом озона и той самой ночи, которую не опишет ни один учебник истории.
после того как винсент, пробормотав что-то о «непозволительной дерзости молодого поколения», вернулся к своей нудной лекции, в аудитории воцарилось тяжелое, липкое напряжение. адель сидела впереди меня, и я видел, как бешено вздымаются её лопатки. её аура больше не дрожала от смущения — она полыхала чистой, неразбавленной яростью.
я едва дождался конца занятия. как только прозвенел колокол, адель сорвалась с места первой, даже не взглянув на иру. я лениво поднялся, проигнорировав вопросительный взгляд артема, и последовал за ней. я нагнал её в пустом коридоре, ведущем к северной башне — там всегда было меньше лишних глаз.
— эй, непризнанная, притормози, — бросил я ей в спину, сокращая дистанцию.
она резко остановилась. так резко, что её багровые крылья с сухим шелестом раскрылись, едва не задев стены. она развернулась ко мне, и я увидел, что её глаза блестят от гнева.
— не смей... — прошипела она, и её голос сорвался на высокой ноте. — не смей меня так называть, ляхов! я уже давно не та беспомощная непризнанная, которую ты встретил в первый день. посмотри на мои крылья! посмотри на то, что ты сам со мной сделал! я перешагнула этот порог еще той ночью на твоем столе, и ты это знаешь лучше всех!
я усмехнулся, делая шаг к ней. её ярость была прекрасна — она делала её живой, настоящей, опасной.
— да что ты? крылья покраснели, и ты сразу возомнила себя высшим демоном? ты всё еще ученица, адель. и ты всё еще в моей юрисдикции.
— в твоей юрисдикции?! — она выкрикнула это, подходя вплотную. — ты выставил меня на посмешище перед всей группой! «она делает то, что я говорю»? «практикует выносливость»? ты буквально сказал им всем, что я — твоя подстилка, которая выслуживается за цвет перьев! ты унизил меня при всех, гриша!
— я спас тебя от лишних вопросов винцента, — отрезал я, сужая глаза. — если бы ты продолжила мямлить, он бы вывернул твое сознание наизнанку прямо там.
— ты просто хотел показать свою власть! — её рука взметнулась в воздухе быстрее, чем я успел среагировать.
хлесткая, обжигающая пощечина пришлась мне прямо по скуле. звук удара эхом разнесся по пустому коридору. я замер, чувствуя, как лицо начинает гореть, а внутри закипает темная, густая ярость. медленно, очень медленно я повернул голову обратно к ней. в моих глазах, уверен, сейчас плясало первородное пламя.
— успокойся, — мой голос был тихим, вибрирующим от сдерживаемой силы. — не переходи черту, адель.
— а то что?! — она не отступила, её грудь тяжело вздымалась. — сотрешь в порошок? давай! это всё, что ты умеешь — ломать и подчинять!
я не стал отвечать словами. я просто рванул её на себя, сокращая последние сантиметры между нами. мои руки впились в её плечи, фиксируя на месте, а губы накрыли её рот в жестком, почти яростном поцелуе. это была борьба, столкновение двух стихий. она сначала пыталась оттолкнуть меня, упираясь ладонями в мою грудь, но уже через секунду её пальцы вцепились в мою куртку, и она ответила с той же отчаянной страстью, которая сжигала нас обоих.
воздух между нами заискрился. её алые крылья переплелись с моими черными, создавая плотный кокон, отрезающий нас от всего мира. в этом поцелуе было всё: и её обида, и моя одержимость, и тот невозможный жар, который мы не могли контролировать.
когда я наконец отстранился, тяжело дыша, адель не отвела взгляда. её губы были припухшими, а в глазах стояли слезы, которые она упорно отказывалась проливать.
— кто я для тебя, гриша? — спросила она шепотом, и в этом вопросе было столько боли, что у меня на мгновение перехватило дыхание. — ответь мне честно. я просто очередная девушка, которую ты сначала трахнул в своей комнате, а теперь собираешься при всех унижать, чтобы потешить свое эго? я для тебя — трофей? или просто удобная игрушка для тренировок?
я смотрел на неё, чувствуя, как моя броня, которую я выстраивал годами под присмотром отца, дает глубокую трещину. её слова били больнее, чем пощечина.
— ты думаешь, я бы тратил столько времени на «игрушку»? — я коснулся её щеки, на этот раз осторожно, почти нежно. — ты думаешь, я бы позволил кому-то другому заглянуть в мои воспоминания о матери? адель... в аду нет слова «любовь». здесь есть только «одержимость» и «верность».
я замолчал, подбирая слова, которые никогда раньше не произносил.
— ты для меня — единственный человек, ради которого я готов пойти против отца. ты не непризнанная. ты — та, кто разбудил во мне что-то, что я считал давно мертвым. и если я говорю о тебе при всех в такой манере — это лишь потому, что я не хочу, чтобы они видели в тебе слабую цель. я хочу, чтобы они тебя боялись. так же сильно, как боятся меня.
адель шмыгнула носом, глядя на меня с недоверием, но её аура начала медленно успокаиваться, окрашиваясь в теплые тона.
— ты придурок, ляхов, — прошептала она, прислоняясь лбом к моему плечу.
— я знаю, — я прижал её к себе сильнее, укрывая крыльями. — но я твой придурок. привыкай.
в коридоре академии снова стало тихо. мы стояли в тени северной башни, два существа, чьи души были связаны багряным цветом и общей болью. и я знал, что впереди нас ждет война, но в этот момент, чувствуя её дыхание на своей шее, я был готов сжечь ради неё всё, что угодно. даже сам ад.
я стоял в пустом коридоре еще добрых пять минут после того, как она ушла. эхо её шагов давно затихло, а на моей скуле всё еще горел отчетливый след от её ладони. сумасшедшая девчонка. дерзкая, колючая и абсолютно неуправляемая.
я прислонился затылком к холодному камню и закрыл глаза, пытаясь разложить по полочкам тот хаос, который творился в башке. выводы напрашивались сами собой, и, честно говоря, они мне ни черта не нравились.
во-первых, старый ляхов сдох. тот ледяной ублюдок, который просчитывал каждый шаг и не позволял себе лишнего вдоха без разрешения разума, сегодня дал слабину. я позволил ей ударить себя. я позволил ей сомневаться во мне. и, что самое паршивое, я начал оправдываться. в аду оправдания — это первый шаг к эшафоту, но с ней всё работало иначе. она выбивала из меня правду так же легко, как я выбивал из неё дух на полигоне.
во-вторых, она больше не «проект» и не «ученица». называть её непризнанной — это уже даже не смешно. она впитала мою тьму, переварила её и сделала своей силой. эти алые крылья... они — клеймо. моё клеймо. она права: я сам её перекроил, сам выжег в ней ту человеческую шелуху, и теперь передо мной стояло зеркало моих собственных демонов. только в этом зеркале было куда больше света, чем я заслуживал.
в-третьих, насчет «очередной девушки». я усмехнулся своим мыслям, разглядывая трещины на потолке. если бы она была «очередной», я бы забыл её имя через десять минут после того, как она сползла с моего стола. я бы не торчал в саду, подставляя голову под её ласку, и уж точно не вступал бы в перепалку с винцентом ради её защиты.
мой главный вывод? я влип. по самые багровые перья.
она стала моей ахиллесовой пятой. в мире, где слабость карается смертью, я добровольно завел себе личную бездну с огромными глазами и острым языком. теперь каждый мой враг знает, куда бить. каждый косой взгляд в её сторону я воспринимаю как объявление войны лично мне.
но знаете, что самое странное? мне плевать.
пусть она кусается, пусть бьет по лицу, пусть требует ответов — это всё равно лучше, чем та мертвая тишина, в которой я жил до неё. она — мой хаос, мой пожар, мой личный сорт безумия. и если ради того, чтобы она продолжала так на меня смотреть, мне придется сжечь к чертям всю эту академию вместе с отцовскими планами — я это сделаю. не задумываясь.
я оттолкнулся от стены и поправил куртку. на губах всё еще ощущался вкус её гнева и нежности.
«ты мой придурок», — сказала она.
ну что ж, непризнанная... бывшая непризнанная. если быть придурком — это цена за право владеть твоим огнем, то я готов переплатить.
я зашагал к выходу, чувствуя, как внутри ворочается тяжелая, собственническая радость. завтра будет новый день, новая битва и новые шрамы. но теперь я точно знал: я больше не один в этой темноте. и это был самый опасный и самый правильный вывод в моей жизни.
———————————————————————
ставьте ваши звёздочки пишите свое мнение, оно для меня важно, а также не забудьте поддержать автора о своей подпиской!!