глава тринадцатая.
Гриша Ляхов
атмосфера в главном зале цитадели была такой густой, что её можно было резать ножом. запах озона, старой крови и застарелой ярости — вечные спутники моего отца. он сидел на своем троне из черного обсидиана, и его фигура казалась частью самой скалы. холодные, нечеловеческие глаза сверлили меня, пока я шел по длинному проходу, чеканя каждый шаг.
я знал, зачем меня вызвали. слухи в аду распространяются быстрее, чем лесной пожар. «сын сатаны возится с какой-то девчонкой», «наследник потерял голову из-за алых крыльев непризнанной», «григорий ляхов стал мягким». до отца донесли всё: и полигон, и библиотеку, и ту сцену в коридоре академии.
— ты разочаровываешь меня, григорий, — голос отца пророкотал под сводами зала, низкий и вибрирующий, как начинающееся землетрясение. — я растил тебя как идеальное оружие. как ледяной клинок, который должен разрубать препятствия, а не тупиться о чувства к какой-то паршивой непризнанной, которая едва научилась не падать при взлете.
я остановился в десяти шагах от трона. внутри меня что-то щелкнуло. то самое оцепенение, которое сковывало меня годами перед его мощью, вдруг рассыпалось. я вспомнил адель. её пощечину. её яростный взгляд. её отказ быть пешкой. вчера она перестала терпеть — и сегодня настал мой черед.
— она не «паршивая непризнанная», отец, — произнес я. голос был спокойным, но в нем слышался звон стали. — и если твои ищейки донесли тебе только это, значит, они зря едят свой хлеб.
отец медленно поднялся, и его огромные черные крылья раскрылись, закрывая свет факелов.
— ты смеешь перечить мне? из-за девки? чувства — это дефект. любовь — это инфекция, которая делает тебя уязвимым. я выжег это из тебя еще в детстве, когда избавил наш род от балласта в лице твоей матери.
при упоминании матери в груди вспыхнуло яростное пламя. я сделал шаг вперед, не отводя взгляда.
— ты ничего не выжег, — отрезал я, и мои собственные крылья с сухим треском распахнулись за спиной. — ты просто загнал это вглубь, надеясь, что я стану таким же мертвым внутри, как и ты. ты твердишь, что чувства — это слабость. но знаешь, что я понял?
я усмехнулся, и эта усмешка была насквозь пропитана ядом.
— слабость — это не то, что я чувствую к ней. слабость — это ты. это когда ты отталкиваешь всех вокруг, когда ты убиваешь единственную женщину, которая тебя любила, лишь бы никто не узнал тебя настоящего. лишь бы никто не увидел, что под этой черной броней сидит трус, который до смерти боится быть отвергнутым.
— замолчи! — ярость отца ударила волной, сбивая пламя с факелов, но я устоял.
— нет, я не замолчу. ты никогда не знал ласки. ты не знаешь, что такое верность, которая не куплена страхом. адель... она первая, кто за всё это долгое время после смерти матери заставила меня почувствовать себя не мудаком без души, а кем-то важным. любимым. для тебя это слабость? для тебя это повод для стыда?
я подошел еще ближе, почти вплотную к ступеням трона.
— ты боишься, что я стану сильнее тебя, потому что у меня есть то, чего у тебя никогда не будет. у меня есть причина сражаться, которая выходит за рамки твоей жажды власти. я перестал терпеть твои нотации, старик. я больше не твой цепной пес.
отец смотрел на меня, и в его взгляде впервые за столетия промелькнуло нечто, похожее на сомнение. или на осознание того, что его творение окончательно вышло из-под контроля.
— если ты выберешь её, ты потеряешь всё, — прошипел он.
— я уже потерял всё, когда ты убил маму, — бросил я, разворачиваясь к нему спиной. — сейчас я только приобретаю. и если ты попробуешь тронуть её — я сожгу этот ад до самого основания. и начну с твоего трона.
я не собирался говорить ему что-то о любви — эти слова действительно были ни к чему. всё, что имело значение, — это то, что ради неё я только что объявил войну самому дьяволу.
и, видит небо, я собирался её выиграть.
я сделал еще один шаг вперед, и на этот раз звук моих сапог по мрамору прозвучал как выстрел. я больше не останавливался в десяти шагах, как положено верному псу. я шел до тех пор, пока не оказался на самой верхней ступени пьедестала, нависая над его троном.
я видел, как в его глазах вспыхнуло недоумение, смешанное с яростью.
он привык, что я — тот маленький мальчик, который вздрагивал от каждого шороха в его кабинете, который замирал, ожидая очередного замаха руки. но тот мальчик сдох. его забили до смерти в тех сырых подвалах, где ты запирал меня на сутки без света и воды за малейшую оплошность.
— посмотри на меня, отец, — прорычал я, и воздух вокруг нас начал вибрировать от избытка моей магии. — посмотри внимательно. я больше не боюсь твоего гнева. я сам стал этим гневом.
я чувствовал, как внутри всё полыхает. перед глазами проносились картинки моего «счастливого» детства.
— каждый мать его раз! — выкрикнул я, и пламя на факелах вдоль стен взметнулось до самого потолка. — ты запирал меня, избивал, вколачивал в меня свою правду сапогами. ты запрещал мне даже дышать в сторону других, называя их отбросами общества. помнишь, как ты избил меня до полусмерти, когда узнал, что я тайком летал к границе, чтобы просто поговорить с ирой и артемом?
отец дернул желваками, пытаясь перебить меня, но я не дал ему вставить и слова.
— «они ангелы, они ничтожны, я не хочу, чтобы мой сын набрался от них этой слабости», — я в точности скопировал его ледяной, пренебрежительный тон. — отбросы общества? может, это ты здесь единственный отброс, старик? они жили! они любили, они проводили свое детство как дети. у них были друзья, у них был смех. а я что?!
я ударил кулаком по подлокотнику его трона, и по обсидиану пошла тонкая трещина.
— я был твоим подопечным! я был проектом! я ходил по струнке и слушался каждого твоего приказа, заглядывая тебе в рот в надежде на хоть какое-то подобие одобрения. и ради чего? хоть раз мой отец погладил меня по головке? хоть раз сказал, что гордится мной? нет. ты только цедил сквозь зубы: «надо стараться лучше» и «не мешайся под ногами». я был для тебя помехой, которую нужно было обтесать до состояния идеального убийцы.
я наклонился к самому его лицу, так что наши ауры соприкоснулись, высекая искры.
— ты думал, что одиночество сделает меня сильным. ты думал, что, лишив меня матери и друзей, ты получишь идеального наследника. но ты просчитался. ты создал монстра, который теперь ненавидит тебя больше, чем весь этот рай вместе взятый. адель... она не просто «непризнанная». она — то зеркало, в котором я увидел, каким уродом ты меня сделал. и я больше не позволю тебе решать, кто в моей жизни «отброс», а кто — нет.
отец молчал, и я видел, как его пальцы впились в обсидиан. он был в ярости, но в этой ярости теперь жил страх. страх перед тем, кого он сам породил.
— ира и артем — мои друзья. адель — моя женщина. и если ты еще хоть раз посмеешь назвать их ничтожествами или попытаешься диктовать мне, с кем мне дышать одним воздухом... — я сделал паузу, и мой голос упал до зловещего шепота. — я забуду, что в моих жилах течет твоя кровь. я вспомню только то, как ты вытирал об меня ноги.
я выпрямился, чувствуя невероятную легкость. это было не просто признание — это был разрыв цепей.
— урок окончен, отец. старайся лучше, если хочешь меня удержать. и больше не мешайся у меня под ногами.
я не развернулся. я не ушел, как побитый пес, поджав хвост. я стоял на верхней ступени, и ярость, которую я копил десятилетиями, наконец прорвала плотину. она больше не была холодным льдом — она стала раскаленной магмой, выжигающей всё человеческое внутри.
отец открыл рот, чтобы выплюнуть очередное оскорбление, назвать меня слабым или напомнить о моем «долге», но я не дал ему издать ни звука.
одним резким, звериным рывком я преодолел разделяющее нас расстояние и вцепился пальцами в его горло. удар был такой силы, что обсидиановая спинка трона за его головой пошла глубокими трещинами. я прижал его к камню, чувствуя под ладонями его жесткую кожу и пульсацию артерий.
— хватит! — прорычал я, и мой голос вибрировал от такой мощи, что факелы в зале разом погасли, оставляя нас в багровом полумраке моей собственной ярости. — ты думал, я буду слушать твои нотации до конца вечности? думал, я буду вечно смотреть, как ты топчешь всё, что мне дорого?
пальцы сжимались всё сильнее. я видел, как в его глазах, всегда таких ледяных и расчетливых, впервые вспыхнуло нечто похожее на шок. он не ожидал. он не верил, что «его творение» поднимет на него руку.
— ты запирал меня на сутки в темноте? — я надавил сильнее, заставляя его голову откинуться назад. — теперь почувствуй, каково это, когда у тебя забирают воздух. ты избивал меня, чтобы сделать «сильнее»? посмотри, каким сильным я стал, отец. я сильнее тебя, потому что мне больше нечего терять, кроме неё. а ты боишься потерять этот чертов трон.
мои крылья раскрылись во всю ширь, черные перья дыбились, высекая искры из камня. я чувствовал, как моя магия, темная и необузданная, вливается в мои руки. я буквально вколачивал его в этот трон, который он ценил больше собственной семьи.
ах да, никакой семьи не было никогда.
— ты называл моих друзей отбросами? — я почти шептал это ему в лицо, и мой шепот был страшнее крика. — иру? артема? тех, кто давал мне тепло, когда ты обливал меня холодом? тех, кто был рядом, когда ты бросал меня в бездну ради «закалки»? единственный отброс здесь — это ты. ты, который убил женщину, давшую мне жизнь, только потому, что она была слишком человечной для твоего гнилого величия.
отец попытался вскинуть руки, его пальцы впились в мои запястья, когти царапали мою кожу, пытаясь сорвать хватку, но я даже не почувствовал боли. я чувствовал только пульсацию его горла под моими ладонями.
— я ненавидел каждое утро, когда мне приходилось видеть твое лицо, — продолжал я, и ярость затапливала мое зрение красным. — я ненавидел каждое твое «надо стараться лучше». я старался. я стал лучшим. я стал тем, кто сейчас придушит тебя на твоем же месте силы.
я видел, как его лицо начало темнеть, как он судорожно пытался поймать хоть глоток воздуха. его крылья бессильно били по трону, выбивая каменную крошку. в этот момент я был готов дойти до конца. мне было плевать на последствия, на закон, на то, что станет с адом. я хотел только одного — чтобы он замолчал. навсегда. чтобы он перестал смотреть на мир как на свою собственность.
— ты никогда не увидишь её, — прорычал я, сжимая пальцы до хруста. — ты никогда не прикоснешься к адель. ты даже дышать в её сторону не посмеешь. она — то, что ты не смог у меня отобрать. она — мой свет, и если ты попробуешь его потушить, я вырву твое сердце и скормлю его гончим.
я смотрел в его сузившиеся зрачки и видел там свое отражение. в этот момент я был точной копией его самого в гневе — беспощадным, жестоким, всесильным. и это осознание ударило меня под дых сильнее любого его замаха.
я резко разжал пальцы и отбросил его от себя. отец повалился на трон, судорожно хватая ртом воздух, хрипя и кашляя. его величие рассыпалось на куски — сейчас он был просто старым, задыхающимся демоном, который едва не погиб от рук собственного сына.
я стоял над ним, тяжело дыша, мои руки всё еще дрожали от напряжения.
— ты хотел монстра, отец? — я выпрямился, глядя на него с безмерным презрением. — поздравляю. ты его получил. но этот монстр больше тебе не подчиняется.
в зале повисла мертвая тишина, прерываемая лишь хриплым, свистящим дыханием того, кто когда-то казался мне бессмертным богом. я смотрел сверху вниз на сатану, на своего собственного отца, который скрючился на троне, судорожно хватаясь за горло. ярость больше не кипела — она застыла, превратившись в холодный, прозрачный лед, который вел мои руки.
я сделал шаг вперед, сокращая последнюю дистанцию. он попытался вскинуть руку, собрать остатки своей черной магии, чтобы ударить, выжечь меня на месте, но я был быстрее. я перехватил его запястье, ломая кости с сухим треском, и второй рукой обхватил его за подбородок.
— это за маму, — прошептал я ему прямо в ухо.
резкое, выверенное движение. хруст шейных позвонков прозвучал в пустом зале как раскат грома. тело отца обмякло, соскальзывая с обсидианового трона на холодный мраморный пол. он упал лицом вниз, и его огромные черные крылья безжизненно распластались вокруг, как грязные тряпки.
я стоял над ним, тяжело дыша. сердце колотилось о ребра, требуя финала. это не могло закончиться просто так. не после всего, что он сделал.
мой взгляд упал на хрустальную подставку, стоявшую в нише за троном. там, под магическим куполом, покоился тяжелый боевой топор с лезвием из адской стали. тот самый. я знал его историю с детства — отец хвастался им, называя его «клыком правосудия». именно этим топором он когда-то оборвал жизнь моей матери, назвав это необходимой жертвой ради чистоты крови.
я подошел к подставке. стекло разбилось под моим кулаком в мелкую пыль. я взял топор в руки — он был невероятно тяжелым, холодным и будто бы жаждал новой крови. я вернулся к телу, которое всё еще слабо содрогалось в предсмертных судорогах. демон такого уровня не умирает мгновенно от сломанной шеи, его искра жизни гаснет долго и мучительно.
я перевернул его ногой на спину. глаза отца были затянуты кровавой пеленой, но в них всё еще теплилось осознание. он смотрел на меня, и в этом взгляде больше не было власти. только бесконечное, ледяное удивление.
я занес топор над его головой, чувствуя, как рукоять вибрирует в моих ладонях.
— скажи что-нибудь напоследок, старик, — прохрипел я. — покажи, что в тебе осталось хоть что-то, кроме жажды власти.
сатана тяжело сглотнул, из уголка его рта потекла черная густая кровь. он с трудом разомкнул губы, и его последние слова прозвучали едва слышным, надтреснутым шепотом, лишенным всякого раскаяния:
— ты... стал... мною..
я усмехнулся. горько, яростно, понимая, что в чем-то он прав. я стоял над его трупом с его же топором, готовый совершить самое страшное преступление в аду. но была одна разница. он убивал из страха и гордыни, а я — из ненависти и ради того, чтобы адель никогда не узнала того ужаса, через который прошел я.
— нет, — ответил я, глядя ему прямо в затухающие зрачки. — я стал тем, кто тебя закончит.
одним мощным, сокрушительным ударом я опустил топор вниз. сталь с хрустом вошла в мрамор, отделяя голову того, кто называл себя хозяином ада, от его тела.
всё было кончено.
энергия, копившаяся в зале веками, вдруг взорвалась черным пламенем, уходя в землю. трон за моей спиной рассыпался в прах. я бросил окровавленный топор рядом с телом и отошел к окну, глядя на багровое небо. руки дрожали. внутри была пустота, такая огромная и гулкая, что в ней можно было утонуть.
я убил отца. я убил дьявола.
хватка на топорище была судорожной, но, когда сталь отделила голову отца от тела, напряжение резко отхлынуло, оставляя после себя выжженную пустыню внутри. я стоял над трупом сатаны, и багровое пламя, бушевавшее в зале, медленно затихало, превращаясь в тусклое, зловещее мерцание. запахи крови, серы и озона смешались в тошнотворный коктейль.
я опустил топор на пол. звонкий удар металла о мрамор прозвучал как финальный аккорд старой эпохи. я наклонился и, не испытывая ни малейшего отвращения, лишь ледяное, безразличное торжество, вцепился пальцами в густые, спутанные волосы отцовской головы. она была тяжелой, с застывшим выражением вечного удивления и ненависти в остекленевших глазах.
я поднял её на уровень лица, глядя прямо в эти мертвые зрачки.
— ну что, старик, — прошептал я, и мой голос прозвучал чужой, вибрирующей мощью. — кто теперь «старается лучше»? кто теперь «не мешается под ногами»?
я небрежно отбросил голову на ступени пьедестала. она скатилась вниз, оставляя кровавый след на белом мраморе, и замерла у подножия.
я развернулся к трону. обсидиановое чудовище, которое веками было символом абсолютной власти, теперь стояло пустым. я медленно поднялся по ступеням, чувствуя, как с каждым шагом моя собственная тьма разрастается, заполняя пустоту внутри. я сел.
трон был холодным. ледяным. он не принял меня, как законного наследника, но он подчинился моей силе. я положил руки на подлокотники, сжимая пальцы до хруста в камне. в этот момент я почувствовал, как вся мощь ада, вся его боль, его ярость, его легионы теней запульсировали в такт моему сердцу. я стал частью этого места. я стал его сердцем.
в тишине зала, нарушаемой только моим тяжелым дыханием, раздался резкий, скрипучий звук — тяжелые створки главных дверей начали медленно отворяться. я не пошевелился. я даже не повернул головы. я просто ждал.
в проеме появился один из стражей цитадели. он был в полном боевом облачении, но его поза выдавала крайнюю степень спешки и волнения. он влетел в зал, чеканя шаги по мрамору, неся в руке свиток с печатью совета.
— господин! — выкрикнул он, не поднимая глаз от пола, как требовал этикет при обращении к сатане. — господин, нам пришло срочное известие из северных пределов, от легионов бездны...
он резко замолчал на полуслове. страж наконец поднял голову и замер, остолбенев. его взгляд метнулся к телу на полу, к окровавленному топору, к голове на ступенях и, наконец, вверх — к трону.
я сидел там, в тени, окутанный багровым мерцанием. я не был похож на того молодого, дерзкого наследника, которого он знал вчера. я был... другим. старше. страшнее. я смотрел на него сверху вниз, и мои глаза, уверен, сейчас горели тем самым размеренным, смертоносным огнем, который когда-то гасил жизни легионов.
страж побледнел. я видел, как его начало потряхивать от первобытного ужаса. он сглотнул, пытаясь выдавить хоть слово, но язык прилип к гортани.
— говори, — бросил я ему. голос был тихим, ровным, но в нем слышался рокот начинающегося землетрясения. — я слушаю.
он судорожно перевел взгляд с тела отца на меня.
— н-но... господин... — прозаикался он, отступая на шаг назад. — сатана...
я чуть подался вперед, не отводя от него глаз.
— я твой господин, — произнес я, и каждое слово падало в тишину зала тяжелым камнем. — я твой сатана.
я видел, как в его глазах страх сменился осознанием и... покорностью. он медленно опустился на одно колено, прижимая свиток к груди, и склонил голову до самого пола.
дым от сигареты медленно поднимался к сводам зала, смешиваясь с запахом запекшейся крови. стража работала молча, вынося то, что осталось от моего отца, и оттирая багровые пятна с белого мрамора. они не задавали вопросов. в аду не спрашивают «почему», здесь спрашивают «кто следующий». и сегодня ответом был я.
я сидел на троне, чувствуя, как тяжелая, темная мощь этого места впитывается в мою кожу. это не было триумфом. это было осознание того, что я только что запер себя в золотую клетку, из которой нет выхода. я убил монстра, чтобы самому стать его преемником, и цена этого обмена была выше, чем я мог себе представить.
первые несколько часов прошли как в тумане. коленопреклоненные генералы, отчеты легионов, магические клятвы верности. каждый из них заглядывал мне в глаза, пытаясь найти там слабость, но находил лишь пустоту и холодную сталь. я был краток. я был беспощаден. я установил новые правила раньше, чем кровь на моих руках окончательно высохла.
но всё это время в моей голове билась только одна мысль: адель.
я запретил кому-либо приближаться к академии. я выставил личный кордон из тех немногих, кому еще мог доверять, — иры и артема. они были в шоке, когда узнали, но они поняли. они были моими глазами там, пока я разгребал это дерьмо здесь.
прошло три дня, прежде чем я позволил себе покинуть цитадель.
я прилетел к её балкону глубокой ночью. мои крылья стали тяжелее, они больше не шелестели — они гудели от переполняющей их силы. я опустился на каменные плиты, и адель уже ждала меня. она стояла, обхватив себя руками, её алые крылья нервно подрагивали. она знала. всё это время она чувствовала каждое мое движение, каждую вспышку моей ярости.
я подошел к ней, и она отступила на шаг, всматриваясь в мое лицо.
— ты сделал это... — прошептала она. в её голосе не было страха, только бесконечная печаль. — ты убил его.
— я защитил нас, — ответил я, и мой голос прозвучал непривычно глубоко, вибрируя от магии власти.
я протянул к ней руку, и на мгновение мне показалось, что она отшатнется. я боялся, что теперь, став сатаной, я окончательно потерял ту нить, что связывала нас в саду. но адель сделала шаг навстречу. она прижалась щекой к моей ладони, и я почувствовал, какая она теплая по сравнению с ледяным обсидианом моего трона.
— ты пахнешь пеплом, гриша, — сказала она, закрывая глаза.
— я и есть пепел, адель. всё, что было во мне человеческого, сгорело в том зале.
— нет, — она резко открыла глаза и посмотрела на меня с той самой упрямой яростью, которую я так любил. — ты просто стал сильнее. и я не позволю тебе превратиться в него. я буду твоей совестью, даже если ты решишь её выжечь.
я привлек её к себе, укрывая своими огромными черными крыльями. в ту ночь я понял свой главный эпилог: власть в аду — это проклятие. но иметь рядом ту, кто не боится твоего пламени, — это единственное, ради чего стоит быть дьяволом.
мой отец был прав в одном: я стал им. но он ошибался в главном: я не буду одинок.
теперь у ада был новый хозяин. и у этого хозяина была своя ахиллесова пята с алыми крыльями. мы стояли на балконе, глядя на рассвет, который впервые за тысячелетия казался не кровавым, а обещающим.
игра закончилась. началась жизнь. моя. её. наша.
и горе тому, кто решит встать у нас на пути.
The end.