12
Октябрьское солнце, уже холодное и бледное, провожало их до самого подъезда старой московской высотки. После бури в школьном дворе наступило странное, почти хрустальное затишье. Они шли, крепко переплетя пальцы, и Рада чувствовала, как тепло ладони Гриши успокаивает её пульс, который всё ещё сбивался после недавних слез.
— Родители точно не приедут? — тихо спросил Гриша, когда они зашли в лифт.
— Точно. Папа получил назначение в военный госпиталь на севере, мама поехала с ним обустраиваться. Я еле уговорила их оставить меня здесь доучиваться. Сказала, что не переживу четвертую смену школы за два года. Согласились только при условии, что я буду созваниваться с ними по видеосвязи каждый вечер в девять.
Квартира встретила их тишиной и запахом чистого белья и маминых духов, который ещё не до конца выветрился. Здесь всё было «правильным»: корешки книг на полках выровнены по линеечке, накрахмаленные салфетки, тяжелые шторы. В этом стерильном порядке Гриша в своей безразмерной толстовке и с дерзким взглядом казался инородным телом, но Рада знала — именно его здесь и не хватало.
— Проходи, «задира». Чай будем пить, — улыбнулась она, стягивая пальто.
На кухне они долго возились с чайником, смеясь над тем, как Гриша пытался разобраться в навороченной кофемашине и чуть не залил пол водой. Весь пафос «короля школы» окончательно испарился. Они сидели за столом, кутаясь в остывающий чай, и обсуждали всё на свете: от дурацких шуток Никитина до того, как страшно было Раде в тот первый день в новой школе.
— Ты была такой колючей, — Гриша протянул руку через стол, касаясь её кончиков пальцев. — Я думал, ты меня просто ненавидишь.
— Я защищалась, Гриш. А ты был отличной мишенью для обороны.
Смех постепенно стих. Воздух в кухне стал плотным, наэлектризованным. Взгляд Гриши потяжелел, он перестал улыбаться, внимательно изучая лицо Рады, будто видел его впервые. Он медленно поднялся, подошел к ней и, взяв за руки, заставил встать.
Первый поцелуй был робким, почти извиняющимся за те две недели холода. Но уже через секунду он перерос в нечто иное — в жадное, отчаянное признание. Рада чувствовала, как кружится голова, как пальцы Гриши зарываются в её волосы, распуская хвост, как его дыхание обжигает губы.
— Рад… — выдохнул он ей в шею, прижимая к себе так сильно, что она чувствовала бешеный стук его сердца. — Я так боялся, что потерял тебя навсегда.
Она ничего не ответила, лишь крепче обхватила его за шею. Они медленно, не разрывая объятий, переместились в её комнату. Здесь, среди учебников и танцевальных статуэток, в полумраке осеннего вечера, всё остальное перестало существовать.
В спальне Рады царил полумрак. Гриша бережно опустил её на кровать, нависая сверху. В его глазах больше не было льда или ярости — только бесконечная нежность и тихий вопрос. Рада ответила на него, притянув его к себе за воротник худи.
Всё происходило медленно, почти торжественно. Каждое касание было как открытие. Когда его кожа соприкоснулась с её, Рада почувствовала, как по телу прошла дрожь — не от холода, а от осознания того, насколько сильно она ему доверяет. Гриша был удивительно чутким: он ловил каждый её вздох, каждое движение, боясь причинить боль или испугать.
В этот момент в нём не осталось ничего от того наглого забияки Ляхова. Он был просто парнем, который впервые открыл свою душу и тело той, которую по-настоящему полюбил. Тихие стоны, жаркие объятия и шепот имен в темноте — в этой близости они окончательно стали единым целым. Это не было просто физическим актом, это было их окончательное примирение с миром и друг с другом.
Позже, когда они лежали, укрывшись одним одеялом, и смотрели на тени от веток на потолке, Гриша прошептал:
— Теперь ты точно никуда не денешься, Трусович. Я тебя забронировал.
— Ты неисправим, Ляхов, — Рада улыбнулась, прижимаясь к его плечу. — Даже в такие моменты умудряешься хамить.
В 20:55 на тумбочке завибрировал телефон.
— Черт, папа! — Рада вскочила, судорожно натягивая футболку.
— Прячься! — зашептала она Грише, который с ленивой усмешкой начал одеваться. — Если он увидит тебя в моей спальне, его медицинские знания пригодятся уже тебе, и не в мирных целях.
Гриша со смехом юркнул на кухню, прихватив свой чай. Рада быстро поправила волосы, села за стол и нажала «Принять вызов».
— Привет, дочка! Как день прошел? — на экране появилось строгое, но доброе лицо отца в белом халате.
— Всё отлично, пап. Учила химию, — Рада старалась, чтобы голос не дрожал.
— Молодец. А что за шум на заднем плане?
— А, это… чайник закипает! — она мельком взглянула в сторону кухни, где Гриша, прислонившись к косяку, беззвучно хохотал, показывая ей большой палец.
Когда звонок завершился, Рада выдохнула и откинулась на спинку стула. Гриша подошел сзади, обнял её за плечи и поцеловал в макушку.
— Химию, значит, учила? Ну, в каком-то смысле мы действительно занимались химическими процессами. Очень бурными.
Рада развернулась в его объятиях.
— Ты худший соучастник в мире, Гриша Ляхов. Но, кажется, лучший парень.
Этой ночью они поняли: школа, правила и чужие ожидания — это лишь фон. Настоящая жизнь была здесь, в этой тихой квартире, где задира стал поэтом, а новенькая наконец-то нашла свой дом.
Продолжение следует...