11
Прошло две недели. Две недели, которые превратили школу №12 в территорию вечной мерзлоты. Рада Трусович отточила искусство игнорирования до совершенства. Она не просто не разговаривала с Гришей — она смотрела сквозь него, будто на его месте был пустой кусок пространства.
В первый день Гриша пытался подойти. Он поджидал её у входа, преграждая путь.
— Рад, давай поговорим. Что за детский сад? — он попытался взять её за локоть.
Рада даже не вздрогнула. Она медленно перевела взгляд на его руку, затем посмотрела ему в глаза — холодно, отстраненно, как на назойливое насекомое.
— Убери руку, Ляхов. Ты мешаешь мне пройти на урок.
Его имя, произнесенное по фамилии, хлестнуло его сильнее, чем любая пощечина. Он отступил, и она прошла мимо, обдав его запахом своих духов — теперь этот аромат ассоциировался у него с ледником.
На второй день он оставил на её парте стакан её любимого латте и записку: «Я не понимаю, что сделал. Дай мне шанс объяснить».
Рада вошла в класс, увидела стакан, молча взяла его и, не читая записку, передала сидящему впереди однокласснику: «Держи, я не хочу пить». Записку она скомкала и выбросила в урну, даже не развернув. Гриша, наблюдавший за этим с задней парты, сжал кулаки так, что побелели костяшки.
К середине второй недели «задира Ляхов» начал возвращаться. Не в силах справиться с этой ледяной стеной, он сорвался. Снова начались стычки в коридорах, дерзость учителям, захлопнутые с грохотом двери шкафчиков. Но была одна странность: он задирал всех, кроме Рады. На неё он просто смотрел — долго, тяжело, с какой-то затаенной мольбой, которую она упорно отказывалась замечать.
*
— Рад, ну это уже слишком, — шептала Ира в столовой. — Он вчера чуть не подрался с десятиклассником просто за то, что тот громко смеялся рядом с тобой. Он как раненый зверь. Может, всё-таки выслушаешь его?
— Слушать что, Ир? — Рада помешивала остывший чай. — Очередную порцию лжи о том, как «никто его не понимает», пока он обнимает блондинок в парке? Я видела достаточно. Темы «Ляхов» для меня больше не существует.
В этот момент к их столу подошел Артём Никитин. Он выглядел непривычно серьезным, без своей вечной ухмылки.
— Трусович, хватит, — твердо сказал он, садясь напротив. — Ты его убиваешь этим своим льдом. Он забросил студию, он не тренируется нормально. Что он такого сделал?
— Спроси у него, Артём. И у его подружки из парка, — отрезала Рада, собираясь уйти.
Никитин нахмурился.
— Из парка? В прошлую пятницу? Блондинка в сером пальто?
Рада замерла, уже встав из-за стола.
— О, так ты тоже в курсе? Значит, я была последней, кто не знал о его «насыщенной личной жизни».
— Дура ты, Трусович, — Никитин покачал годовой. — Это его сестра. Двоюродная. Она из Питера приехала на два дня по делам их отца. Гриня её терпеть не может, она та еще стерва, но отец заставил его её выгулять и показать город. Он весь вечер ныл мне в трубку, как хочет поскорее от неё отделаться и поехать к тебе.
Рада почувствовала, как земля уходит из-под ног. Гнев, который подпитывал её эти две недели, вдруг начал испаряться, оставляя после себя пустоту и липкий страх.
— Сестра? — переспросила она, голос дрогнул.
— Сестра, — подтвердил Артём. — Лиза. Она старше его на три года. И то, что ты видела, как они «мило беседовали» — это он просто пытался не сорваться на неё, потому что отец обещал заблокировать ему карты, если он будет груб с гостьей.
Рада медленно опустилась обратно на стул. Картинка в парке вдруг предстала в другом свете. Улыбка Гриши — натянутая, вежливая. Касание плеча — покровительственное.
— Почему он сам не сказал? — прошептала она.
— А ты дала ему вставить хоть слово? — Никитин прищурился. — Ты заблокировала его везде. Ты смотрела на него как на пустое место. Гриша гордый, Рад. Он пытался подойти, но когда его раз за разом швыряли об стену твоего игнора, он просто закрылся. Он сейчас думает, что ты просто искала повод, чтобы всё прекратить. Что он для тебя был «проектом», как ты и сказала Ире.
В столовой стало слишком шумно. Рада видела, как в дверях появился Гриша. Он выглядел паршиво: темные круги под глазами, помятое худи, колючий взгляд. Он мельком посмотрел в сторону их стола, увидел, что она сидит с Никитиным, и его лицо исказилось от боли и злости. Он резко развернулся и вышел, едва не сбив с ног дежурного.
— Иди за ним, — тихо сказала Ира, сжимая руку подруги. — Пока он окончательно не натворил глупостей.
Рада вскочила. Её сердце колотилось так, что казалось, оно сейчас выпрыгнет. Она бежала по коридору, расталкивая учеников. Ей нужно было сломать эту тишину. Срочно.
Она нашла его на заднем дворе школы, у старой спортивной площадки. Гриша стоял, опершись руками о забор, и с силой бил кроссовком по металлической сетке. Звук ударов разносился в холодном воздухе как выстрелы.
— Гриша! — крикнула она.
Он замер, но не обернулся. Его плечи были напряжены.
— Уходи, Трусович. Ты ясно дала понять, что я тебе неприятен. Оставь меня в покое.
— Гриш, подожди... Я... — она подошла ближе, чувствуя, как дрожат колени. — Я видела тебя в парке. С девушкой. Я подумала...
— Что я такой же ублюдок, как все думают? — он резко развернулся. Его глаза горели яростью, смешанной с отчаянием. — Что я врал тебе всё это время? Ты даже не спросила. Ты просто вычеркнула меня. Две недели, Рада! Две недели я чувствовал себя призраком!
— Я испугалась! — крикнула она в ответ, и слезы, которые она сдерживала всё это время, наконец брызнули из глаз. — Я испугалась, что ты снова станешь тем Гришей, которому нельзя доверять! Я привыкла защищаться, понимаешь?
Гриша замолчал. Его гнев начал медленно утихать, глядя на её слезы. Он сделал шаг к ней, потом еще один.
— Это была Лиза, — глухо сказал он. — Моя сестра. Она привозила документы от отца.
— Я знаю. Никитин сказал, — Рада закрыла лицо руками, всхлипывая. — Прости меня. Я такая дура.
Гриша стоял перед ней, тяжело дыша. Он всё еще был обижен, всё еще был зол за ту оглушительную тишину, которой она его пытала. Но видеть её такой — разбитой и плачущей — было выше его сил.
Он протянул руку и медленно, осторожно притянул её к себе. Рада уткнулась ему в грудь, рыдая уже в голос.
— Я ненавижу тебя за эти две недели, — прошептал он, зарываясь лицом в её волосы. — Но себя за то, что не могу на тебя злиться, я ненавижу еще больше.
— Больше не будет никакой тишины, — пообещала она сквозь слезы, крепко обнимая его. — Пожалуйста, не уходи.
— Я никуда не ушел, Рад, — Гриша прижал её к себе так сильно, что стало трудно дышать. — Я всё это время стоял прямо перед тобой. Ты просто наконец-то открыла глаза.
На крыльце школы стоял Никитин, наблюдая за ними издалека. Он удовлетворенно кивнул и достал телефон.
— Слышь, Ир, — сказал он в трубку. — Кажется, ледниковый период официально закончен. Готовь презентацию по Булгакову, сегодня вечером празднуем.
Продолжение следует...