Глава 24.
Мы вернулись в дом Максвелла, но теперь на кухонном столе лежала новая карта. Чистая. С ровными отметками. Без лишних путей. Одна цель. Один маршрут. Один шанс.
Уильям молча проверял снаряжение, фонари, зажигалки, флягу с солью и уксусом, обернутую тканью. Рядом лежал рюкзак с инструментами, ножами, лопаткой, новой веревкой.
На случай, если придётся снова вытаскивать кого-то из колодца или ямы.
Летти сидела на полу у дивана, склонившись над маленьким мешочком из плотной ткани. В нём были благовония, купленные в лавке у старика, что, казалось, знал больше, чем говорил.
Она осторожно перекладывала их: ладан, можжевельник, кусочек мирры, высушенный цветок лаванды, щепотка черной соли.
Максвелл, в своей вечной манере, стоял у кухонного стола и чертил маршрут на расправленной карте. Не для красоты, а для точности. Он сверял отметки, добавлял подписи, прокладывал путь через уже известные и обходные тропы.
А я...Я просто сидела. Сидела, наблюдала, и пыталась в последний раз запомнить эту тишину. Эту простую, смертную, человеческую тишину. Потому что после — может ничего простого не будет.
— Ты точно готова? — раздался голос Эллиота.
— Нет, — честно ответила я. — Но мы уже слишком далеко, чтобы останавливаться.
— Тогда нам пора, — сказал он, не отрывая взгляда от карты. — Выходим через десять минут.
Он произнёс это почти буднично, как будто мы собирались за город на пикник. Но я видела, как дрогнул угол его челюсти.
Он волновался. Мы все волновались.
Я поднялась. Медленно. Пальцы скользнули по спинке кресла, будто хотела запомнить на ощупь каждую шероховатость, каждый изгиб. За моей спиной раздался шум, это Уильям проверял рюкзак в последний раз, и закидывая после его на плечо.
— Всё есть, — бросил он. — Без фанатизма, но и без авантюризма. На этот раз мы не лезем туда с голыми руками.
— Благовония готовы, — отозвалась Летти, поднимаясь с пола. — Завязала так, что даже адская пасть не развяжет.
Она взглянула на меня и улыбнулась — чуть-чуть, быстро, но искренне.
Я кивнула. Ничего не нужно было говорить.
Максвелл аккуратно свернул карту, затянул резинкой и убрал в рюкзак. Он бросил на меня быстрый взгляд.
— Ты хоть что-нибудь поела?
— В смысле, кроме тревоги и бессилия?
— Ну, хоть честно, — пробормотал он.
Мы стояли возле двери. Все четверо. Без слов. Без пафоса.
Я взяла нож и спрятала его в потайном кармане куртки, затянула ремень на поясе и накинула старую куртку, пахнущую дождем, дорогой и домом. Хороший запах, если ощущаешь его будто в последний раз.
Мы сели в машину так, как делали это уже не раз. Эллиот за рулём, Уильям рядом, на переднем сиденье, а мы с Летти сзади.
Плечом к плечу, в тишине, что была не неловкой, а нужной.
Доехали мы быстро. Без остановок. Без слов. Каждый думал о своём, но все — об одном. Когда фары выхватили из темноты знакомый поворот, сердце дрогнуло. Машина остановилась и мы вышли. Воздух был влажным и холодным.
— Ну что, — хрипло выдохнул Уильям. — Домой?
— Нет, — ответила я, глядя вперед, туда, где в темноте затаился вход. — Во тьму.
Мы стояли у края леса, никто не шевелился, пока Максвелл не дернул молнию рюкзака и не достал фонарь.
— Ладно, — сказал он, включая его. — Пошли.
Фонари зажглись один за другим. Жёлтые пятна света прорезали мрак, зацепились за корни и за впадины. Мы прошли пару метров вперёд и нашли её. Ту самую тропу. Её не было видно с дороги.
— Всё как в прошлый раз, — пробормотала я.
Мы вошли в лес, медленно, один за другим. Свет фонарей падал на стволы деревьев, и тени вытягивались, как пальцы.
Тропа вела туда, где когда-то зевнуло старое подземелье.
Вход мы нашли быстро. Слишком быстро. Он был там же, где и раньше, под корнями, будто приоткрытая пасть. И самое странное, он не был завален. Ни следа обрушения, ни намека на завал. Будто то, что случилось здесь всего несколько дней назад, было галлюцинацией, бредом. Будто ничего и не происходило.
— Да чтоб тебя, — выдохнул Максвелл сквозь зубы и сплюнул в сторону. — Он был... развален. Я видел.
— Мы все видели, — буркнул Уильям. — Но теперь этого нет.
Я шагнула ближе, провела пальцами по камню. Сухой и теплый.
— Он открылся, — прошептала я. — Он ждал, когда мы вернёмся.
— Осталось выяснить — с какой целью, — отозвалась Летти.
Потом мы спустились внутрь, тем же маршрутом, по тем же ступеням, что и в прошлый раз. Камни всё так же скользкие. Стены дышали холодом. Но теперь здесь не было страха.
Когда мы вышли в зал, дыхание на миг перехватило у всех. Он был... не тронут. Целый. Круг всё так же идеален. Стулья в прежних местах. На двух пустые бронзовые чаши. Чистые.
— Господи, — выдохнул Уильям. — Оно восстановилось.
— Нет, — сказала я. — Оно никогда не разрушалось.
Мы встали по периметру круга, фонари поставили на пол, направив свет вверх, чтобы он не мешал видеть поверхность.
— Сначала руны, — произнёс Уильям, доставая из рюкзака нож с плоским, тяжелым лезвием. — Каждую до последней. Вырезать. Без спешки.
Он передал второй инструмент Максвеллу.
— С двух сторон, начнем по кругу. Летти, следи за центром. Если что-то реагирует — скажи. Рут...
— Я знаю, — сказала я, поднимая свернутую ткань с солью, уксусом и водой. — Я очищу после.
Холт с Максвеллом встали у разных участков круга, под светом фонарей выступили руны. Старые, тонкие, впитавшиеся в камень так глубоко, что казалось — они жили в нём. Древние знаки, призывы, имена, перекрученные в символы.
Максвелл опустился на колени. Нож пошёл по первому символу.
Скрежет. Каменная крошка под ногти. Звук — как крик в глухой комнате.
— Медленно, — напомнил Уильям. — До самого основания.
Они работали в тишине. Шли по кругу. Стирали имена тех, кто звал тьму. Стирали шрамы.
Когда всё было вырезано — каждый кусок символа собрали в металлическую чашу. Летти зажгла благовония. Пошёл пар.
Запах был едкий, тёплый, древний. Как будто вспыхнули воспоминания.
— Гори, — прошептала я. — И больше не возвращайся.
Когда все сгорело, пепел высыпали за пределы круга, на землю ане узора. Потом я встала в центре, налила в чашу воду, добавила соль, уксус и стала вытирать пол. Каждый дюйм. Каждый изгиб. Пальцы ныли. Но круг становился чище.
— Всё, — сказала я, выпрямляясь.
Голос дрожал.
— Он чист.
Потом мы перешли ко второму шагу. Четыре точки. Четыре направления. Максвелл — север. Уильям — юг. Летти — запад. И я — восток.
Мы заняли свои места молча. Каждый знал, что делать, где стоять, куда смотреть. Не нужно было слов, нас окутала только тишина, в которой вот-вот должно было что-то измениться.
Но в тот же миг они появились. Семеро. Капюшоны. Тени вместо лиц. Они будто шагнули из ничего. Из темноты, которой не было. Каждый — как ошибка в пространстве, как рана в воздухе. Словно они всегда были здесь. Просто прятались под кожей зала.
А за ними...
— Черт, — прошептал Максвелл.
Себастьян. Но он выглядел иначе. Плохо. Хуже. Кожа бледная, почти серая. Под глазами черные круги, как угли, а губы потрескались.
Он двигался рвано, будто что-то внутри него дергало за мышцы. Он посмотрел на нас и в его взгляде не было уже ни высокомерия, ни злобы. Только голод. И ярость.
Как будто человек внутри сломался и осталась только пустая оболочка.
— Вы не должны были вернуться, — прохрипел он.
Максвелл медленно вытянул пистолет, но не поднял его.
— Ты поздно, Себастьян, — сказала я.
Себастьян сделал шаг вперёд...И остановился.
Нога так и замерла над чертой круга, словно его невидимая сила ударила по нему изнутри. Он сжал зубы, будто хотел прорваться, но тело отшатнулось само, резко, в ярости и замешательстве.
— Что вы сделали?.. — прошипел он.
— Очистили, — ответила я тихо. — И ты не можешь больше войти.
— Врёшь! — взревел он, ринувшись вперёд.
Но он не смог. Тьма внутри него содрогнулась, словно наткнулась на барьер. На что-то старое, что теперь снова стало новым. Он обошёл круг по краю. Медленно. Шаг за шагом.
Глаза блестели лихорадочно. Он выл глазами. Он рвал взглядом всё, до чего не мог дотянуться руками.
— Вы думаете, круг вас защитит?
Он шёл вдоль черты, как зверь в клетке.
— Думаете, если перерисовать старую игру — правила изменятся?
— Мы уже изменили их, — сказал Максвелл. Ровно. Без страха.
— Я видел, как ты горела, — продолжил Себастьян, поворачиваясь ко мне. — Я видел, как ты падала. Тебя не должно быть.
— Да, — кивнула я. — В этом всё дело. Меня не должно быть. Но я здесь.
Позади него семерка не двигалась. Они были как статуи. Или как тени, вырезанные из чего-то живого. Лица все так же скрыты. Но я чувствовала — они смотрят. И ждут.
Себастьян обошел круг почти полностью и остановился снова напротив меня.
— Это не конец, — прошептал он. — Это только... петля.
Вы не понимаете, что пробудили.
Он вдруг завыл. И воздух вокруг дрогнул. Себастьян вновь ринулся вперёд. Не телом — волей. Он вытянул руку, стиснув пальцы в жесте, будто хотел сдавить сам воздух. По кругу прошёл гул, низкий, будто от натянутой струны.
Пыль взметнулась, но ничего больше не произошло.
Себастьян заскрипел зубами, лицо его исказилось. Он сделал шаг назад и снова ринулся вперёд, ладонью в сторону нас.
Удар. Невидимая волна прокатилась по залу, фонари дрогнули, свет потускнел. Но круг выстоял. Чистота работала.
И вот тогда первый из капюшонов сдвинулся. Медленно.
Будто разочарованно. Повернулся и молча покинул зал, исчезая в проходе, ведущем в тьму. Себастьян отшатнулся.
— Нет. Вернитесь! Это... ещё не всё!
Он снова попытался прорваться. Снова удар. Круг задрожал, камни под ногами запульсировали, но — всё удержалось.
И второй капюшон отступил. Точно так же. Медленно. Без слов.
Как будто их союз был не слепым. А условным.
— Они уходят, — прошептала Летти.
— Они видят, — ответил Уильям. — Он теряет силу. Без них — он ничто.
Себастьян яростно крутился возле круга. Он бросал проклятия, слова, наполненные старым языком, того, что впивается в уши как пепел. Но с каждым выпущенным словом круг вспыхивал светом, Потом ушел и третий. Следом четвертый.
Он начал паниковать.
— Стойте! Мы не закончили! Это мой ритуал!
— Больше нет, — сказала я.
И пятый исчез. Себастьян рухнул на колени, как будто сам начал распадаться.
— Вы... Это не должно было быть так...
Остались трое. Но теперь они стояли позади него. Не рядом. Не с ним. И он знал это.
Максвелл сделал шаг ближе к черте круга, не переступая её.
Он смотрел на Себастьяна, не со злобой. Он смотрел на него, как на того, кто проиграл и всё ещё пытается не признать это.
— Всё, — сказал он. Глухо. Жестко. Как приговор. — Ты не у руля.
Себастьян поднял глаза, красные, обессиленные.
Он хотел что-то сказать, но не смог. Шестой ушёл. Медленно. Будто забирая с собой ещё один кусок его сути.
— Заканчиваем, — произнёс Уильям, переходя к своей точке. Он опустил ладонь на камень, как и мы — одновременно.
Четыре человека.
Четыре направления.
Живые линии нового круга.
Я закрыла глаза. И почувствовала, как от каждого из нас идёт тепло. Не магия. А намерение. Воля. Мы не звали никого. Мы говорили: хватит.
Седьмой капюшон медленно развернулся, он не смотрел на Себастьяна, он смотрел на меня. И на секунду мне показалось, что он кивнул. И исчез.
Себастьян остался один. Стоя на коленях, как разваливающаяся тень.
— Рут, — сказал Максвелл. Голос был хриплым. — Пора.
Я кивнула. Пальцы дрожали. Но я вошла в круг.
Третий шаг. Центр. Я остановилась точно в середине.
Нож в потайном кармане.
— Без оружия, — напомнила Летти.
Я кивнула, вытащила нож и аккуратно положила на край круга. Без защиты. Без ярости. Просто я.
— Начинай, — произнес Уильям.
Я медленно подняла голову. Вдох. Выдох.
— Но я не знаю слов, — прошептала я. — Он... не сказал. Он не дал их мне.
И тогда из тишины раздался голос. Словно из воздуха. Из самого круга. Низкий, мягкий, но звучащий не в ушах, а внутри меня.
— Я здесь. Ты не должна была помнить. Повторяй за мной.
Я вздрогнула, а все замерли. Но никто не проронил ни звука.
— Мир — это узор. И каждый шаг по нему — след. Я сбой. Я шаг в сторону. Но я признаю, этот путь мой.
Я медленно повторяла, не понимая, как запоминаю. Слова текли сквозь меня.
— Я не спасаю. Я не сражаюсь. Я принимаю. Себя. Их. Мир. И этим размыкаю.
Когда я произнесла последнюю строку по кругу прошёл свет.
Не резкий. Не яркий. А мягкий, как дыхание весны.
Воздух задрожал. Себастьян вскрикнул. Коротко. Без силы.
Как будто что-то вырвали из него.
А я стояла голая душой. И впервые не боялась.
— Последнее, — шепнул Гость.
— Пусть замкнется. Пусть станет пустым. Не из страха. А из воли. Я была, я есть, я буду. Но теперь я буду просто я.
Я закрыла глаза. И всё стихло.
Свет по кругу вспыхнул в последний раз, ровно, спокойно, мягко, словно его не зажигали, а выпустили наружу. И он потёк вверх по стенам, поднялся к потолку, как дым, как пар, как душа, освобожденная от узла. В центре круга, под моими ногами, камень потемнел, но не раскололся. Он впитал. Принял.
Как будто всё завершилось правильно.
Тишина, которая пришла после последнего слова, была не просто тишиной. Она не звенела, не давила, не пугала. Она... была. Как точка. Как конец предложения, в котором больше нечего сказать. Я обернулась. Себастьян лежал на полу. Просто человек. Без тени в глазах. Без голода на лице. Он смотрел в потолок, а в глазах... пустота. Не смерть — опустошение.
И, может быть, даже... облегчение.
Семёрка не вернулась. Камни — молчали. Зал — больше не звал.
Летти медленно шагнула вперёд, но не переступила границу круга.
— Всё?
Я стояла в самом центре, чувствовала, как ноги дрожат, как внутри больше ничего не рвётся. Ни ярость. Ни страх. Ни боль.
Просто тишина. Чистая.
Я кивнула. Максвелл опустил пистолет. Уильям выдохнул.
И все мы просто стояли, как люди, которые не до конца верят, что ещё живы.
— Круг... — пробормотала я. — Он заснул. И, может быть, навсегда.
Летти первая не выдержала и рассмеялась вслух, прикрывая рот рукой. Уильям усмехнулся, качая головой:
— Это было безумно.
— И ты в этом участвовал, Холт, — фыркнула она.
— По уши, — отозвался он.
Максвелл, всё ещё с пистолетом в руке, просто выдохнул и, подходя ко мне, произнес:
— Ну, Ламберт... Ты снова умудрилась не умереть.
Я рассмеялась.
— Не пыталась.
Он подошёл ближе и обнял. Коротко. Сильно. Почти грубо.
Но в этом было всё. Летти кинулась ко мне, обняла с другой стороны.
— Ты сделала это.
— Мы сделали, — ответила я.
И на какое-то мгновение мы стояли все четверо. Живые. Дышащие. В зале, который хотел видеть кровь, а теперь принимал свет. Но этот миг был недолгим. Резкий, хриплый рык разорвал воздух. Животный. Нечеловеческий.
Мы обернулись. Себастьян. Он стоял с ножом в руке, с тем самым, который я оставила на краю круга. Лицо его исказилось, а в глазах — не было человека. Только тьма. Только последнее "нет". И он бросился на нас. Бешено. Безумно.
Он не хотел победить, он хотел утащить кого-то с собой.
Я замерла. Сердце заколотилось. Он был слишком близко.
Максвелл тут же встал передо мной и Летти, как будто двигался не телом, а инстинктом. Но первым среагировал Холт.
— Ложись! — рявкнул он.
Раздался выстрел.
Себастьян дернулся, как марионетка и пошатнулся.
Глаза выражали удивление, как будто он не понимал, что случилось. Как будто всё должно было закончиться по-другому.
Он сделал ещё шаг. Потом второй. И упал. Прямо на край круга. Нож выпал из пальцев с глухим лязгом.
Уильям стоял с вытянутой рукой, пистолет всё ещё наготове.
Грудь ходила тяжело. Он не дрожал. Но глаза были потемневшими.
— Он бы не остановился, — тихо сказал он.
Я выпрямилась. Летти подошла ближе и медленно опустилась рядом с телом Себастьяна.
— Вот теперь точно всё, — сказала она.
И в этот раз мы поверили.