Глава 23.
Спустя пару дней я уже могла сидеть без чьей-то помощи, держать кружку воды сама и даже — чудо — спорить с медсестрой о питании. Именно спорить, потому что...
— Это нельзя назвать едой, — бурчала я, ковыряя вилкой в чем-то сером, что они имели наглость назвать пюре. — У вас, случайно, не осталось ещё одной чащи крови? Кажется, она была сытнее.
— Ты слишком быстро восстанавливаешь чувство юмора, — отозвался Максвелл, сидя в кресле напротив. Он был в рубашке, слегка помятой, с неизменной сутулостью и этим вечным «я не переживаю, но переживаю».
— А у меня другого нет, — пожала я плечом. — Хотя, могла бы обменять пару шуток на нормальный кофе. И... — я на секунду замялась, — на новости.
Я перевела взгляд на Летти, она была рядом почти всё время.
— Декс?.. Кот в порядке?
— Жив, здоров и обижен, — ответила она с мягкой улыбкой. — Как только я открыла дверь лавки, он продемонстрировал своё презрение ко всему миру, включая тебя, и устроил забастовку на подоконнике. Не ест корм, пока не убедится, что ты дома.
— Маленький манипулятор, — выдохнула я. — Люблю его.
Я откинулась на подушку.
— Себастьян, — произнесла я тихо. — Что с ним? Он жив?
Мои пальцы сжались в одеяле.
— Скажите честно.
Холт, стоявший у окна, обернулся первым.
— Он исчез, — сказал он. — После того, как вытащили тебя, зал начал рушиться. Мы думали, что он погиб вместе с этим местом.
Пауза.
— Но тело не нашли.
— Значит, он жив, — выдохнула я.
Максвелл опустил взгляд.
— Или что-то... хуже.
Холт подал Максвеллу папку, а тот положил ее на край моей больничной тумбочки, в ней были фотографии, документы, схемы, вырезки. То, что когда-то было «делом Мартин».
Но теперь это был эпицентр чего-то гораздо большего.
— Мы не можем просто оставить всё, — сказал Уильям, нахмурившись. — Даже если Себастьян исчез, это не конец. Это... пауза.
— Значит, пора закончить всё, что началось, — отозвался Максвелл, глядя на карту, прикрепленную к внутренней стороне папки. — Все места, связанные с ритуалом. Все, что еще стоит. Подвалы, церкви, старые дома. Мы их зачистим.
— И уничтожим всё, что связано с призывом, — добавил Холт, глядя прямо на меня. — Не просто спрячем. Сожжем. Раздробим. Засыпаем землёй.
— Желательно засыпать и Себастьяна, — буркнула я, — лицом вниз, чтобы копал в обратную сторону.
Летти фыркнула.
Максвелл скривил губы в подобии улыбки.
Холт кивнул:
— Этот план мне нравится.
— Но нам нужно закончить до дня Всех Святых, — серьёзно добавил Уильям. — А это меньше недели. Если он вернётся, если кто-то продолжит его дело, нам нужно лишить их всего.
— И надежды, и инструмента, — подхватила я. — Чтобы даже мысль об этом вызывала дрожь.
Максвелл кивнул, медленно, как человек, который наконец нашел точку, с которой можно начать рубить змее голову.
— Значит, с этого и начнём.
Он посмотрел на меня.
— А ты...
— Даже не вздумай говорить «оставайся в больнице», — прервала я, поднимая бровь. — Я вышла из преисподней, Максвелл. И если кто-то должен вырыть Себастьяну яму — это я.
— С лопатой, — вставила Летти.
— С бензином, — добавил Холт.
— И святой водой, — докинул Максвелл.
Я улыбнулась впервые за всё это время.
— Черт возьми, команда мечты.
Подготовка началась уже на следующее утро. Я вышла из больницы, едва убедив врачей, что ещё один день на этих подносах с мнимыми овощами — и я превращусь в призрака сама. Максвелл забрал меня лично, привез к себе, отдал тёплую куртку и дал выпить настоящий кофе. Не по уставу. По-человечески.
— Сначала старая часовня, — сказал Холт, разложив карту на кухонном столе. — Та, что у южной окраины. Остов еще стоит, подвал под ней, он один из старейших. Мы нашли там такие символы, какие были в зале ритуала.
— А если он вернется туда? — спросила Летти, сидя рядом со мной, поджав ноги. — Или кто-то из его людей?..
— Тем лучше, — отозвался Максвелл.
Я провела пальцем по карте. Места помечены красным. Их не было много, но в каждом отпечаток чего-то старого, древнего, от которого мороз шел по коже.
— Мы идем все? — спросила я.
— Да, — кивнул Уильям. — Если будем по одному, то это не война, это самоубийство.
— Ладно, — выдохнула я. — Тогда собираемся.
Уильям вытянул из-за спины черную сумку и хлопнул по ней.
— Всё снаряжение у нас. Оборудование, фонари, святой воды две фляги.
— Только две? — хмыкнула я.
— Её не так просто достать, как тебе кажется, — отозвался он.
— Тогда будем брызгать прицельно, — буркнул Максвелл.
— И... — протянула я, медленно поднимаясь из кресла, — у кого, кстати, лопата?
Все переглянулись. Летти встала, потянулась.
— У меня есть. В багажнике.
— Я знала, что на тебя можно положиться, — усмехнулась я.
— Тогда в путь, — произнёс Максвелл. Он сложил карту и посмотрел на нас. — Это конец. Или новое начало. И как бы ни было страшно — мы идём до конца.
Мы ехали молча. Максвелл за рулём, Уильям рядом с ним, сверял координаты по распечатке. На заднем сиденье — я и Летти.
Иногда наши плечи соприкасались, будто случайно, неровность на дороге, или, может, так просила тишина, будто говоря "не забывай, что ты не одна."
Я прижала лоб к стеклу. Мыслей было много, и все как рой.
Я чувствовала, что это не просто зачистка. Это финальный акт.
Где-то глубоко внутри всё сжималось. Но тело не дрожало.
Рука в гипсе больше не ныла. Я была готова.
— Сюда, — сказал Уильям, и Максвелл свернул на разбитую проселочную дорогу, усыпанную гравием и прошлогодними листьями. Минут через пять среди деревьев появилась часовня.
Старая, обугленная, накренившаяся. Крыша наполовину обрушилась, окна выбиты, крест на верхушке давно сломан и торчит как ржавая заноза в небе.
Мы вышли из машины. Листья хрустели под ногами.
— По ощущениям — великолепный день для экзорцизма, — пробормотала я.
Летти кивнула.
— Главное — дожить до вечера, чтобы рассказать о нём.
Максвелл первым зашёл в развалины. Мы следом. И в дальнем углу была полуразрушенная лестница вниз, в подвал.
— Сюда, — сказал Уильям, указывая вниз.
Мы с Летти переглянулись.
— Ну что, — пробормотала я, застегивая куртку, — спускаемся в пасть очередной тени.
— С фонариками и святой водой, — добавила Летти, сжимая ремень рюкзака. — Всё как в детстве. Только вместо привидений — реальные психопаты.
Максвелл уже стоял на первой ступени. Она была гнилая, покрыта слоем влажной пыли и трещин. Он проверил её весом ноги, медленно, осторожно и только тогда сделал шаг вперёд.
— Идем по одному.
— Без героизма, — добавил Уильям. — И без "я первая", Ламберт.
— Опоздал, — хмыкнула я, уже спускаясь следом за Максвеллом. — У меня аллергия на пассивность.
Шаг. Ещё один. Воздух сгущался, становился плотным, как мокрая ткань. Запах сырости и гнили Как будто в подвале не просто старость, а время остановилось.
Фонарики прорезали темноту, их лучи выхватывали заплесневелые стены, следы когтей или царапин, на кирпичах, кое-где старые символы, вырезанные в камне.
— Эти надписи... — Летти говорила шёпотом, словно боялась потревожить стены. — Они такие же, как в круге. Почти точь-в-точь.
— Это всё часть одной системы, — ответил Уильям. — Каждая точка как нерв. А центр... ты знаешь, где центр.
Я кивнула. Я знала. Я там умирала.
Когда мы добрались до низа, пол под ногами заскрипел. Тонкий слой воды, как зеркало, отражал слабый свет фонарей. А впереди массивная каменная арка. За ней начиналось святилище. Или то, что от него осталось.
— Ну что, — произнес Максвелл, выдыхая. — Добро пожаловать в сердце забвения.
Мы прошли под аркой. Фонари дрогнули в руках, и я почувствовала, как темнота сжалась вокруг нас, словно живая.
Зал был... больше, чем казалось снаружи. Не просто подвал, а подземная капсула, выдолбленная в самом теле земли. Потолок уходил в тень. Камни покрыты паутиной трещин, мхом, засохшими символами, которые в полутьме светились, будто в них до сих пор билась энергия. Центр зала был чётко очерчен, круг, выложенный из тёмного камня, с остатками старого пепла и чего-то остекленевшего.
— Здесь что-то жгли, — пробормотал Уильям, опускаясь на колено. — Кости? Пергамент? Ткани...
Он провёл пальцами по пеплу.
— Или всё сразу.
Я подошла ближе. Внутри круга еще один рисунок, из линий. желобов. Точно такие же, как в зале ритуала.
— Оно тянется, — прошептала Летти. — Одно и то же. Они повторяли структуру. Вновь и вновь.
Максвелл молча подошёл к стене, где висел заржавевший железный крюк. На нём ткань, старая, почти сгнившая. Но в рисунке угадывалась человеческая рука. Он сорвал её, бросил в сторону.
— Здесь проводили жертвы, — сказал он. — Это место просто часть ритуала.
И тут что-то скрипнуло в глубине зала. Очень медленно и очень тихо.
— Слышали?..
— Да, — выдохнул Уильям. — Кто-то здесь еще есть.
Максвелл поднял пистолет. Летти отступила ближе ко мне. Я сделала шаг назад, потому что если здесь кто-то остался — он знал, зачем мы пришли.
Скрип повторился. На этот раз ближе. Глухой, как если бы кто-то прошёл босиком по гравию. Мы обернулись одновременно. Максвелл поднял оружие. Уильям замер, пальцы сжались на рукояти ножа. Летти вскинула фонарь, и его свет вырезал фигуру из темноты. Он стоял у входа. Как будто был там всё это время. Молодой, высокий, с тонкими чертами лица.
Мой голос сорвался раньше, чем я поняла, что говорю:
— Ты... это ты.
Ночной гость. Тот, кто был у меня в лавке. В том сне, не сне.
— Ты... здесь?
Он не шелохнулся. Только уголок губ дрогнул.
— Ошибочно полагать, — произнёс он медленно, его голос гулко отразился от стен, — что зло можно стереть, вычистив пепел или сжечь руны.
Он шагнул вперёд. Тени отступили от него.
— Оно не живет в символах. Не прячется в подвалах. Оно... — он указал себе на грудь, — внутри.
— Кто ты? — резко спросил Максвелл, не опуская пистолет.
— Зови меня тем, кто наблюдает, — отозвался он спокойно. — Я был здесь до Себастьяна. До культа. До самой проклятой земли. Я смотрю. И помогаю... тем, кто готов слушать.
Я сделала шаг ближе, чувствуя холод, исходящий от него.
— Ты не на их стороне?
— Нет, Рут, — он посмотрел прямо на меня. — Но и не на вашей. Я вне сторон. Я — между.
Летти прижалась ко мне, глаза настороженные.
— И что ты хочешь? — спросила она.
— Чтобы вы не наступали на те же грабли.
Он провёл пальцем по воздуху, словно рисуя незримый круг.
— Вы сотрете символы, сожжете алтари. Но если не заглянете вглубь, всё повторится.
Зло не умирает. Оно ждёт. Питается. И возвращается с новым именем.
— Так что ты предлагаешь? — хрипло спросил Холт.
Гость улыбнулся чуть шире.
— Чтобы положить конец...— Он сделал шаг вперёд. Пальцы медленно коснулись пола и того самого круга. — ...нужно не разрушить, а переписать.
— Что ты имеешь в виду? — Максвелл напряженно сжал рукоять пистолета, не опуская, но уже не угрожая.
— Руны, алтари, обряды — это архитектура. Но внутри этой структуры живёт мысль. Смысл. Сила.
— Проклятие? — уточнила я.
Он кивнул.
— Да. Его можно перенастроить. Из круга смерти в круг покоя. Но для этого нужно обнулить весь след, весь ритуал. И... — Он поднял на нас взгляд. В глазах его была тишина, как перед бурей. — И завершить то, что началось.
— Жертва, — произнёс Холт глухо.
— Да, — подтвердил гость. — Не смерть. Переход. Кто-то должен войти в круг добровольно.
— И... остаться? — Летти побледнела.
Он посмотрел на неё.
— Нет. Не обязательно. Но он должен отдать силу. То, что было порвано, нужно исцелить изнутри.
— Кто? — спросил Максвелл. — Кто может это сделать?
Гость повернулся ко мне.
— Медиум, — прошептала я. — Летти.
Гость продолжал смотреть прямо на меня.
И в этой тишине, глубокой, как бездна, я поняла, он не говорил о Летти.
— Не медиум, — сказал он, глухо, как будто сам сожалел. — Медиум ведёт. Но есть и тот, кто сбивает. Кто ломает узор.
Я ощутила, как холод пробежал по спине.
— Я? — выдохнула я.
Он кивнул.
— Ты — сбой.
Пульс зазвучал в ушах.
— Ты не должна была быть там, где была. Не должна была выжить, когда...
Он не договорил.
— Ты прошла черту, которую другие не проходят.
Ты вмешалась в ритуал, которого не касалась. Изменила путь.
И теперь путь требует обратного баланса.
Его слова будто врезались в кожу изнутри. Максвелл шагнул ко мне, но я подняла руку, не давая подойти.
— Что... ты хочешь сказать? — голос дрожал. — Я... должна...
— Нет, — он покачал головой. — Не смерть. Не жертва. Ты противовес. И если ты войдёшь в круг, если ты отдашь остаток той самой силы, что ты вырвала у тьмы, узор обнулится. Раны закроются. Проклятие уснёт.
— А если я не пойду?
— Тогда оно будет жить и дальше, забирая и впитывая то, что дает ему силу и власть.
— Подожди, — первым заговорил Максвелл. — Ты хочешь сказать, что она теперь... изъян? Нарушение?
— Не "теперь", — спокойно ответил гость. — Она была им с самого начала. Просто вы это не видели.
— Это бред, — бросил Уильям. — Она не участник ритуала. Она пыталась остановить это дерьмо, а не подпитывать.
— И в этом всё дело, — тихо сказал гость. — Она вошла в круг, не зная его правил. Не как участник. Как излом.
Он взглянул на меня снова.
— И именно это нарушило равновесие. Она вмешалась, где должно было быть пусто.
Летти шагнула ближе ко мне, встала сбоку.
— Она спасла мне жизнь.
— И чуть не потеряла свою, — спокойно ответил он. — Не потому что должна была, а потому что пошла против системы.
Он провёл рукой по воздуху, и я увидела, как в воздухе дрожат неведомые линии, будто он действительно видит узор, который мы ломаем каждым решением.
— Нет, — отрезал Максвелл. — Мы не отдаём её. Ни в какой круг. Ни в какую систему. Мы найдем другой путь.
— А если его нет? — спросила я.
Летти повернулась ко мне.
— Не смей даже думать об этом.
— Он прав, Летти... — я прошептала. — Что-то во мне действительно не так. Я... с того момента, когда вытащили меня... я не такая. Не до конца.
— Ты просто прошла через ад, — отрезал Уильям.
— Никто не должен делать это один, — сказал Максвелл. Его рука коснулась моей, впервые за всё время мягко, осторожно. — Мы в этом вместе, Ламберт. Хоть ты и любишь лезть первой.
Я стояла в кругу их взглядов, растерянных, злящихся, защищающих. И всё же что-то внутри меня начало странно успокаиваться. Как будто давно искало объяснение и теперь, когда оно нашлось, мир перестал шататься.
Я посмотрела на гостя.
— Как? — голос прозвучал удивительно твердо. — Как мы должны это сделать?
Он чуть наклонил голову. Не с высокомерием, а будто с уважением.
— Ты хочешь знать, как, — сказал он. — Значит, слушай внимательно.
Мы замерли. Ни один из нас не шелохнулся. Голос его стал ровным, медленным, будто он читал заклинание из книги, которой больше не существует.
— Первый шаг: очистить круг.
Он указал на зал.
— Каждый символ, каждый след крови, всё, что было сделано руками тех, кто звал тьму, должно быть удалено из того места.
— Потому что остаток зла может впитаться даже в камень, — тихо вставила Летти.
Он кивнул.
— Именно. Это будет не просто физическая работа. Круг нужно обнулить. Чтобы он снова стал нейтральным. Начните с внешнего кольца. Там, где раньше чертили руны кровью, там, где стекала жизнь. Каждая руна должна быть найдена и вырезана из камня.
— Вырезана? — переспросила Летти.
Он кивнул.
— Не соскоблена. Не закрашена. Потому что линии, по которым шла кровь, сами по себе стали каналами. Кровеносная система ритуала.
— Вырезать и сжечь? — уточнил Холт.
— Да. Каменные фрагменты собрать в сосуд и сжечь с благовониями. И только потом развеять пепел за пределами круга.
— Но они же каменные...— отозвался Эллиот.
— Вы все увидете сами...
— Это звучит... как алхимия, — пробормотала я.
— Это и есть алхимия. На уровне памяти. Пространства.
Он подошёл к ближайшему выступу, коснулся пальцами потемневшего символа.
— То, что оставили они... — Себастьян и прочие, он не произнес, но мы поняли, — ...было нарочно врезано в ткань мира. И вы не сможете строить на нём новое, пока старое гниёт под ногами.
Он выпрямился.
— После уничтожения рун, вы должны вымыть круг. Целиком.
— Вымыть? — Максвелл прищурился.
— С солью. С уксусом. И водой. Никакой мистики. Только чистота. Простая. Но делать это должна одна из вас.
Он посмотрел на Летти и на меня.
— Почему? — не выдержала Летти.
— Потому что, вы замыкаете круг, а тот, кто это делает должен сначала очистить его от себя.
Второй шаг: четыре точки.
Он провёл в воздухе крест.
— Север, юг, запад и восток. На каждой — человек.
— Кто? — спросил Холт.
— Те, кто прошёл через это. Кто видел. Кто выжил. Кто верит.
— Мы, — сказала я. — Мы вчетвером.
— Да, — подтвердил он. — Вы и есть новый узор. Живой. Не мёртвый.
— Третий шаг: центр.
Он снова посмотрел на меня.
— После ты встанешь в центр круга. Без оружия. Без защиты. Только ты. Ты должна быть готова отдать ту часть себя, что больше не принадлежит тебе.
— И как мне это сделать? — прошептала я.
— Через слова. Через намерение.
Он приблизился на шаг, и голос его стал почти шепотом.
— Это не жертва. Это освобождение. Ты произнесешь слова, которые я передам тебе. И ты не должна бояться.
— А если я испугаюсь?
— Ты не испугаешься.
Я сглотнула. Все дрожало внутри, но всё же я слушала.
— Четвертый шаг: вспомнить.
Он медленно провёл рукой от своего сердца вверх.
— Перед завершением ты должна вспомнить всё. Боль. Смерть. Любовь. Свет. То, что тебя сделало тобой. Ты должна принести это в круг. Чтобы узор понял, что ты — не ошибка, а выбор.
— И последний шаг...
— Какой? — спросил Уильям.
— Принятие.
Он посмотрел на нас всех.
— А что означает это "принятие"? — Уильям смотрел на него не отводя взгляда.
— Принятие — это когда ты стоишь в круге и не борешься. Не умоляешь. Не боишься. Ты просто есть. Ты смотришь в глаза всему, что было в тебе, с тобой, из-за тебя и говоришь "да".
Он обвёл нас взглядом.
— Принятие — это момент, когда ты перестаёшь быть оружием, щитом, заклинанием...И становишься собой. И только тогда круг поймет, что больше не нужно повторяться.
Он сделал шаг назад.
— Постой, — вдруг произнёс Максвелл. Его голос прозвучал сухо, резко, почти грубо на фоне тишины, которая повисла после слов о "принятии". Он сделал шаг вперед, в сторону гостя. — Ты сказал, что всё должно быть завершено в том месте. Но... тот зал. Он был разрушен. Обрушился. Мы видели это своими глазами. Там теперь груда камней.
Гость улыбнулся.
— Вы так уверены в этом? — спросил он, склонив голову. — Вы правда думаете, что такое место подчиняется законам кирпича и извести?
Он усмехнулся, как будто услышал что-то на заднем плане, недоступное нам.
— Спросите себя, Эллиот, — добавил он мягко. — Что вы видели — реальность? Или то, что вам позволили увидеть?
И прежде чем кто-то из нас успел что-либо сказать — он исчез.
Вспышки, дыма, даже шороха — ничего. Был и нет.
— Это... вообще нормально? — прошептала Летти.
— У нас давно не было ничего нормального, — выдохнула я.
— Ну... — хрипло выдохнул Холт. — Кажется, у нас всё же остался адрес.