Свинцовое бремя.
Дмитрий Зверев.
Утро в моем доме всегда начинается с тишины. Но это не та умиротворяющая тишина, которую ищут люди после тяжелого дня. Это густая, липкая тишина, исходящая от Лизы. Она — черная дыра в моем идеальном особняке, поглощающая звуки, свет и мое терпение.
Я стоял перед зеркалом, затягивая узел галстука. В отражении на меня смотрел человек, чье имя заставляет вздрагивать поставщиков в порту и чиновников в мэрии. Но здесь, в этих стенах, я чувствовал себя запертым в клетке вместе с существом, которое не могу ни сломать, ни понять.
Лиза вошла в спальню, чтобы взять свои вещи. Она двигалась бесшумно, как привидение. На ней было простое закрытое платье, которое подчеркивало её болезненную хрупкость. Она даже не посмотрела в мою сторону. Раньше она вздрагивала от моего взгляда, вжимала голову в плечи. Теперь
— нет. Та Лиза, что была на свадьбе, была испуганным оленем. Эта новая Лиза… она стала ледяной статуей.
Я резко развернулся и перехватил её за локоть, когда она проходила мимо. Она замерла, но не подняла глаз.
— Ты думаешь, если ты будешь игнорировать меня, я исчезну? — прошептал я ей в макушку. — Ты в моем доме, Лиза. Ты — моя. Твое молчание — это не щит, это просто отсутствие звука.
Я почувствовал, как она напряглась. Никакой дрожи. Только холод. Я оттолкнул её руку и вышел из комнаты. Мне нужно было смыть это ощущение пустоты чем-то более реальным. Например, кровью или деньгами.
Встреча с отцом была назначена на десять утра в его загородной резиденции. Виктор Зверев — человек, создавший нашу империю на костях девяностых, — не старел. Он просто становился суше и злее.
Когда я вошел в его кабинет, он сидел за массивным дубовым столом, изучая отчеты по поставкам оружия из Восточной Европы. Воздух в комнате был пропитан запахом дорогого табака и старой власти.
— Опаздываешь, Дмитрий, — не поднимая головы, произнес он.
— Раньше ты был пунктуальнее. Семейная жизнь расслабляет?
— Семейная жизнь здесь ни при чем, — я сел в кресло напротив. — Были проблемы на складах. Савченко из таможни решил, что его совесть стоит дороже, чем наша дружба.
Отец наконец поднял глаза. В них не было тепла. Только холодный расчет.
— И как ты решил этот вопрос?
— Юра предлагал договориться, но я против. Если один раз заплатить принципиальному человеку, он начнет считать, что он главный. Завтра у Савченко «случайно» сгорит дача. Вместе с его коллекцией антиквариата, которую он так любит. Если не поймет — следующей сгорит его карьера. Или он сам.
Отец одобрительно кивнул.
— Жестко. Правильно. Юра слишком мягок для таких вещей. Он хороший исполнитель, но у него нет той тьмы внутри, которая есть у нас. Кстати, о Юре… Мне сказали, он снова лезет не в свои дела? Защищает твою жену?
Я почувствовал, как желчь подступила к горлу.
— Юра забывает свое место. Я уже предупредил его. Если это повторится, я вышвырну его, несмотря на годы верности.
Виктор откинулся на спинку кресла и сложил пальцы домиком.
— Юра — это пыль. Меня волнует другое. Лиза.
При упоминании её имени я непроизвольно сжал подлокотники кресла.
— Прошло достаточно времени, — продолжал отец. — Морозовы выполнили свою часть сделки. Территории перешли под наш контроль. Но союз не считается окончательным, пока он не закреплен наследником. Мне нужен внук, Дмитрий. Чистокровный Зверев, который объединит два клана.
— Она немая, отец, — сорвался я. — Она как кукла. Когда я прикасаюсь к ней, мне кажется, что я обнимаю труп. В ней нет жизни, только это бесконечное, упрямое молчание.
Отец ударил ладонью по столу так, что подпрыгнула чернильница.
— Мне плевать на твои эстетические предпочтения! Мне не нужно, чтобы она пела тебе серенады. Мне нужно, чтобы она выносила твоего сына. Ты — глава клана, а не капризный мальчишка. Если ты не можешь заставить её подчиниться в постели, как ты собираешься управлять тысячами вооруженных людей?
— Я заставлю её, — процедил я, чувствуя, как внутри закипает темная, неконтролируемая ярость. — Но не жди, что этот ребенок будет рожден в любви.
— Любовь — это сказка для нищих, — отрезал Виктор. — У нас есть обязательства. Если через три месяца Лиза не будет беременна, я сам займусь её «воспитанием». И поверь, мои методы ей не понравятся.
Я уехал от отца в состоянии холодного бешенства. Всю дорогу назад я думал о Лизе. Что я чувствовал к ней? Ненависть? Да. Но это была странная ненависть. Она не была похожа на ту ярость, которую я испытывал к врагам. Это было что-то более глубокое, интимное.
Она бесила меня своей немотой.
Она бесила меня тем, что я не мог прочитать её мысли.
Каждый раз, когда я причинял ей боль, я ждал, что она сломается, закричит, зарыдает, умоляя о пощаде. Но она лишь смотрела на меня своими огромными, полными тихой силы глазами. И это заставляло меня ненавидеть её еще сильнее — и в то же время желать её так, как я не желал ни одну из своих любовниц. Илона была понятной. Лиза была загадкой, которую я хотел раздавить, чтобы увидеть, что там внутри.
Вернувшись домой, я застал картину, которая заставила меня замереть в дверях столовой.
Лиза сидела за столом, а перед ней стоял Юра. Он что-то тихо говорил ей, а она… она улыбалась. Это была едва заметная, слабая улыбка, но она предназначалась не мне. Мой лучший друг касался её руки, передавая какой-то листок бумаги.
Кровь ударила мне в голову.
— Вон! — мой голос прозвучал как выстрел.
Юра вздрогнул и резко отстранился. Лиза мгновенно спрятала листок в складках платья. Её лицо снова превратилось в маску.
— Дима, я просто… — начал Юра, но я не дал ему закончить.
Я подошел к нему вплотную и ударил в челюсть. Юра отлетел к стене, сбив стул. Лиза вскочила, её руки взлетели к лицу, но она не издала ни звука.
— Я предупреждал тебя, Юра, — прошипел я, вытирая костяшки платком. — Убирайся из этого дома. Ты отстранен от всех дел. Если я увижу тебя ближе, чем на милю к Лизе, я забуду, что мы вместе росли.
Юра поднялся, сплюнув кровь. Он посмотрел на меня с жалостью — и это было последней каплей.
— Ты болен, Дима, — тихо сказал он. — Ты боишься её, потому что она сильнее тебя.
Когда он ушел, я остался в комнате наедине с Лизой. Воздух между нами искрил.
— Дай мне бумагу, — приказал я.
Она покачала головой. Она стояла прямо, глядя на меня с тем самым вызовом, который я видел в торговом центре. Она дала отпор Илоне, она дала отпор отцу в моих мыслях, а теперь она стояла против меня.
Я подошел к ней, чувствуя, как сердце колотит в ребра. Моя рука легла на её горло — не чтобы задушить, а чтобы почувствовать её пульс. Он был частым. Она боялась, но не отступала.
— Отец хочет наследника, Лиза, — прошептал я, наклоняясь к её уху. — Он хочет, чтобы ты стала матерью моего сына. И знаешь что? Я исполню его желание. Не потому, что я этого хочу. А потому, что я хочу сломать тебя окончательно. Я хочу увидеть, как твоя гордость растворится в материнстве, когда ты поймешь, что твой ребенок принадлежит мне так же, как и ты.
Я почувствовал, как она вздрогнула под моими пальцами.
Наконец-то.
В этот момент я понял одну вещь. Я не просто ненавидел её. Я был одержим этой немой девочкой, которая посмела остаться человеком в моем мире монстров. И я не остановлюсь, пока не превращу её в такую же тень, как я сам.
— Иди в спальню, Лиза, — бросил я, отпуская её. — И приготовься. Наша жизнь только начинается. И в ней не будет места для улыбок друзьям. Только для меня.
Она развернулась и вышла, не оглядываясь. Я смотрел ей вслед, сжимая в руке забытый ею на столе стакан воды. Я чувствовал себя победителем, но внутри меня росло холодное осознание: она всё еще не проронила ни звука. И пока она молчит, она остается непобежденной.