Искра.
Тьма в спальне была густой, как деготь. Я стоял у окна, глядя на то, как мартовский дождь превращается в ледяную крупу, барабаня по стеклу. В отражении я видел не себя, а зверя, запертого в дорогом костюме. Мои пальцы до боли сжимали край подоконника. Слова отца, сказанные утром, до сих пор эхом отдавались в висках: «Три месяца, Дмитрий. Или я сам займусь её воспитанием».
Я знал, что он не шутит. Виктор Зверев не знал жалости ни к врагам, ни к собственному сыну, ни тем более к «инструменту» по имени Лиза.
Я обернулся. Лиза сидела на краю огромной кровати, сжавшись в комок. На ней была шелковая сорочка цвета жемчуга, которая казалась слишком тонкой, почти прозрачной в холодном свете ночника. Она не смотрела на меня. Её взгляд был прикован к собственным рукам, нервно сплетающим пальцы на коленях. Она была похожа на жертву, ожидающую удара топора, и это бесило меня до помутнения рассудка.
— Подойди сюда, — мой голос прозвучал как удар хлыста.
Она вздрогнула, плечи мелко задрожали, но она не шелохнулась. Моё терпение, и без того истонченное мафиозными разборками в порту и давлением семьи, окончательно лопнуло. Я в три шага преодолел расстояние между нами, схватил её за плечи и рывком заставил встать.
— Ты слышала меня? — я заставил её поднять голову, заглядывая в глаза. — Ты знаешь, зачем мы здесь. Нам нужен наследник. Нам нужен повод, чтобы этот брак перестал быть просто бумажкой. Это сделка, Лиза. Чистый расчет. Твой отец продал тебя мне за безопасность своих активов, а мой отец купил тебя для продолжения рода. Так выполняй свою часть работы!
Я притянул её к себе. Она была холодной, как мраморная статуя. Я ожидал сопротивления.
Я жаждал его! Мне нужно было, чтобы она ударила меня, зацарапала лицо, забилась в истерике — что угодно, что дало бы мне оправдание для моей ненависти, что позволило бы мне просто взять то, что принадлежит мне по праву собственности, и забыть об этом к утру.
Но Лиза сделала то, чего я не ожидал.
Она обмякла в моих руках. Её голова бессильно опустилась мне на грудь, прямо к вырезу рубашки. Я почувствовал, как её лоб коснулся моей кожи. Она не боролась. Она просто сдалась, но это не была сдача раба. Это была сдача измученного человека, у которого кончились силы даже на страх.
— Что ты творишь? — прошептал я, замедляя движения. Мои руки, до этого грубо сжимавшие её плечи, невольно ослабили хватку.
Лиза медленно, очень осторожно подняла одну руку. Её пальцы, тонкие и почти невесомые, коснулись моей груди — прямо там, где под ребрами бешено, неритмично колотилось сердце. Она начала водить ими по ткани, будто вычерчивая невидимые знаки, пытаясь достучаться до чего-то, что я сам в себе давно похоронил.
Я замер. Дыхание перехватило. В этом жесте не было соблазна, который я привык видеть у Илоны или других женщин, искавших моей благосклонности. В нем была… тихая, оглушительная беззащитность.
Она чуть отстранилась, чтобы я мог видеть её лицо. По её щеке медленно катилась одинокая слеза, оставляя влажную дорожку. Но в глазах — в этих огромных, бездонных омутах — не было ненависти. Там не было даже того ужаса, который я привык видеть раньше. Там была бесконечная, выжженная пустота одиночества, которую я внезапно узнал.
Это было моё собственное одиночество. Одиночество человека, который окружен охраной, деньгами и врагами, но которому некому доверить даже свой вздох.
Лиза взяла мою ладонь — ту самую, которой я еще минуту назад готов был причинить ей боль — и медленно приложила её к своим губам. Она не могла сказать «пожалуйста». Не могла прошептать «мне страшно» или «будь со мной человеком, а не зверем». Но в этом безмолвном прикосновении было больше правды, чем во всех клятвах, которые я слышал за свою жизнь.
Она начала открываться мне. Не так, как я планировал — не покорностью тела, а обнаженной душой. Она словно говорила: «Я здесь. Я живая. Я не кукла. Посмотри на меня».
В моей голове что-то надломилось.
Ярость, которая была моим щитом и моим топливом, внезапно испарилась, оставив после себя странную, болезненную пустоту. Я смотрел на неё — на эту хрупкую девочку, которую я методично уничтожал все эти месяцы, — и впервые увидел в ней не «инструмент» Виктора Зверева и не «дочь Морозова».
Я почувствовал, как во мне просыпается что-то чужеродное, пугающее. Это не было похотью. Это было узнавание боли.
Я резко отпустил её, почти оттолкнул, боясь того, что со мной происходит.
— Ложись спать, Лиза, — мой голос сорвался, став хриплым и чужим.
Она замерла, недоуменно глядя на меня. Её ресницы всё еще были влажными, а губы чуть приоткрыты, словно она хотела что-то произнести, но не могла преодолеть проклятую тишину.
— Я сказал — спать! — рявкнул я, разворачиваясь к двери. — На сегодня всё. Я не собираюсь делать это сейчас.
Я вышел из спальни, едва не сорвав дверь с петель. Я шел по темному коридору особняка, и звук моих шагов казался мне грохотом обвала. В кабинете я дрожащими руками налил себе виски. Стакан задрожал в пальцах, когда я поднес его к губам.
Я выпил залпом, надеясь, что алкоголь обжег горло и сожжет то странное тепло, которое осталось на моей коже после её прикосновения. Но это не помогало. Перед глазами стояло лицо Лизы — не испуганной калеки, а женщины, которая только что одним жестом обезоружила мафиози, которого боялся весь город.
Она начала открываться мне. И это было самым опасным, что могло случиться.
Если я позволю себе увидеть в ней человека, я не смогу использовать её как пешку. Если я почувствую к ней хоть каплю тепла, мой отец найдет эту слабую точку и ударит по ней. В моем мире любовь — это мишень, нарисованная на груди. А я не мог позволить себе стать мишенью.
— Проклятье, — я швырнул пустой стакан в камин. Стекло разлетелось на тысячи мелких осколков, искрясь в свете углей.
Я ненавидел её за то, что она сделала меня уязвимым. Я ненавидел её за то, что теперь, заходя в спальню, я буду искать не наследника, а этот взгляд, полный невысказанной боли.
Лиза Морозова не проронила ни звука, но её тишина только что закричала громче любого взрыва. И я знал, что с этого момента всё изменится. Я больше не смогу просто ненавидеть её. И это пугало меня больше, чем перспектива смерти.