«глава 2»
Лебедь
Сердце колотилось как бешеное — то ли от того, что случилось в парке, то ли от мысли о том, что сейчас будет в машине.
Я быстро юркнула на заднее сиденье. Пусто. Мать ещё в зале, разговаривает с педагогом. Я облегчённо выдохнула и откинулась на спинку. Глаза закрылись сами собой. В голове всё ещё звучала та мелодия...
Счастье продлилось недолго.
Дверь водителя распахнулась, мать села за руль и даже не посмотрела на меня. Так всегда. На людях она орёт, выставляет меня в ужасном свете, а наедине — молчит. Наказывает тишиной. Я уже научилась читать эти её настроения: молчит — значит, я хуже грязи.
Мы ехали молча. Я смотрела в окно. Фонари, мокрые улицы, редкие прохожие... Потом мы проехали парк, и мысли сами вернулись к нему.
К Власу.
Интересно, сколько ему лет? Он выглядит чуть старше меня. Наверное, это неправильно — общаться со взрослыми парнями. Но через три месяца мне восемнадцать. И вообще, что в этом такого? Из-за балетной академии у меня даже друзей нет. Только девочки, с которыми я танцую. Но о чём с ними говорить? Они думают только о Большом театре. А я... я вообще не думаю. Делаю, что говорят.
Мы приехали.
Дома пахло кофе. Отец сидел на кухне, уткнувшись в телефон, и медленно помешивал что-то в чашке. Я только собралась сесть рядом, как влетела мать.
— Влад! Твоя дочь сегодня вела себя отвратительно! У неё выступление через месяц, а она ноги за собой еле тащит!
Она металась по кухне, даже налила себе успокоительное, хотя обычно его пила только я. Отец молчал, изредка кивая. А мать орала как резаная. Кажется, ей всё равно, слушает её кто-то или нет. Главное — устроить спектакль.
— Клара, успокойся, — голос отца звучал устало. — Дай ребёнку отдохнуть. Она и так безвылазно в академии.
Мать застыла на секунду, а потом зашлась с новой силой. Казалось, у неё сейчас волосы дыбом встанут, а из носа повалит пар. Она не нашла, что сказать отцу, и переключилась на меня. Увидела, что я сижу за столом и ковыряюсь в тарелке.
— Сколько раз я тебе говорила?! — её голос взлетел до ультразвука. — Не ешь после девяти! Хочешь бегемотом на сцене с боку на бок перекатываться?
Она выхватила тарелку. Вилка со звоном упала на пол. Я смотрела на пустое место, где только что был мой ужин.
— Клара, хватит, — отец говорил спокойно, но в голосе появился холод. — Ты перегибаешь. Она голодная после тренировки.
Я резко встала. Стул с противным скрипом отъехал.
— Я не голодная, — мой голос прозвучал тихо, почти шёпотом. — Спокойной ночи.
Я сжала руки в кулаки так, что ногти впились в ладони, и выбежала в свою комнату.
---
Меня трясло. Но я не могла выдавить ни эмоций, ни злости, ни слёз. Просто сидела на полу, спиной к двери, обхватив колени.
Каждый съеденный мной кусочек контролируется. Дома мать следит, чтобы я не дай бог не съела лишнюю порцию. В академии — ежедневные взвешивания, и если что — звонят и докладывают.
Я устала. Я очень устала.
Плечи тряслись, но слёз не было. Я уже разучилась плакать.
И тут телефон пиликнул.
Я подняла голову. В полной темноте из моей сумки тянулось слабое свечение. Я вытащила телефон и вышла на балкон — чтобы окончательно заглушить крики матери, которые всё ещё доносились с кухни.
Неизвестный номер.
«Ты свободна завтра? У нас репетиция в ДК, хочешь посмотреть?»
Влас.
Спрашивает, хочу ли я посмотреть? Хочу ли я...
Хочу.
Но завтра репетиция в академии. Если мать узнает, что я пропустила... Что она сделает? Опять будет орать?
Ну и пусть.
«Хочу»
Я не знаю, зачем это написала. То ли чтобы позлить мать и пойти против неё, то ли потому что мне действительно интересно. Сообщение от Власа пришло почти сразу:
«Кайф. Тогда буду ждать у ДК в шесть. Не опаздывай»
И следом — стикер. Собака с высунутым языком, хвостом виляет. Я не смогла сдержать смешка. Сижу на балконе, в пижаме, и пялюсь в телефон с глупой улыбкой.
Дура.
Луна освещала балкон. Я сидела и смотрела вверх. Красиво. Тихо. И на балконе, и в душе. Впервые за долгое время.
---
Утро. Мать, как обычно, отвезла меня на уроки. Одиннадцатый класс — самый ответственный, как она говорит. Последний урок — литература. Я сидела и рисовала каракули на полях, не слыша ни слова.
У матери какие-то дела, сегодня она не сможет отвезти меня в академию. Мне это только на руку.
Я ждала звонка. Считала минуты. И когда он наконец прозвенел — схватила сумку и вылетела первой.
---
ДК оказался старым, обшарпанным, с облупившейся краской на фасаде. Я стояла напротив входа и сжимала лямку сумки. Тяжело сглотнула.
Я же не делаю ничего такого, правда? Просто пришла посмотреть.
— Лика!
Голос раздался со стороны парковки. Из чёрной машины вышел Влас. Волосы растрёпанные, слегка кудрявые. За спиной — чехол с гитарой. Сам в чёрном худи и широких джинсах. Подошёл, улыбнулся.
— Чего тут стоишь? На улице прохладно, пошли внутрь.
---
Внутри ДК пахло пылью, старыми коврами и ещё чем-то неуловимо театральным. Старушки-гардеробщицы улыбались Власу, что-то спрашивали, хихикали. Он вёл меня длинными коридорами, и я чувствовала себя первооткрывателем в чужом мире.
— Мы тут выступаем, а они нам пространство для репетиций дают, — объяснял он на ходу.
— Сколько тебе лет? — выпалила я.
Влас обернулся, усмехнулся, провёл рукой по волосам.
— Двадцать недавно исполнилось. А тебе?
— Восемнадцать скоро будет.
Он кивнул и толкнул тяжёлую деревянную дверь.
---
Передо мной распахнулся концертный зал. Приглушённый свет, ряды кресел в полумраке, высокая сцена. А на сцене — два парня, которые орали друг на друга так, что, кажется, стены дрожали.
— Дэн, я говорю тебе — нормально настрой свою херню!
— Да пошёл ты, Марк! Научись сначала гитару в руках держать!
Свет из открытой двери упал в зал, парни обернулись.
Тот, кого назвали Марком, смотрел на меня карими глазами. Светлые волосы почти под ноль, выбритая полоска на тёмной брови. Взгляд цепкий, оценивающий.
Второй — Дэн — кудрявый, взлохмаченный, с серёжкой в ухе. Он, кажется, даже не заметил меня, уставившись на Власа.
— Это че за пополнение, Влас? — лениво протянул Марк, спрыгивая со сцены.
Я вжала голову в плечи.
— Знакомьтесь, — Влас встал рядом, почти касаясь моего плеча. — Это Лика. Она... пришла посмотреть.
Дэн присвистнул.
— Посмотреть? А мы думали, ты нам барабанщицу нашёл.
— Барабанщицу?..
Я не умею играть. Да и времени нет. Совсем. Академия, репетиции, взвешивания, контроль...
Но Влас уже начал представлять мне парней:
— Это Дэниал, но мы зовём просто Дэн. Он у нас второй гитарист. Ему девятнадцать, учится... на кого ты там учишься?
— На следователя, — Дэн улыбнулся, сверкнув веснушками.
— Вообще-то это называется «юрист», — поправил Марк, закатывая глаза.
— Ну, следователь, юрист — один хрен, — отмахнулся Влас. — Короче, будущий страж порядка. А это Марк. Он на клавишах. Ему двадцать, у нас будущий программист.
Влас толкнул Марка в бок. Марк закатил глаза, но беззлобно.
— А ты? — спросила я, глядя на Власа.
— А я что?
— Ты не рассказал о себе.
Он фыркнул, доставая гитару из чехла.
— Я Влас, мне двадцать, но это ты и так знаешь. Гитарист, за вокал отвечаю. Группу основал я. Учусь на юриста в вузе на Ленина... — он поморщился, как от лимона. — А теперь ты.
Что я должна ему ответить? Я слишком скучная. Рядом с ними — живыми, настоящими, свободными — я чувствовала себя музейным экспонатом.
— Я Милолика, — выдохнула я. — Мне семнадцать. Учусь в одиннадцатом классе. Занимаюсь в балетной академии.
Марк присвистнул.
— Нифига себе. Балерина.
Я отвела взгляд. Ненавижу, когда меня так называют. Сразу представляется что-то холодное, фарфоровое, ненастоящее.
Дэн хлопнул Марка по плечу и повернулся ко мне:
— А играть на чём-нибудь умеешь?
— Нет...
— Не проблема, — Марк вдруг оживился. — Научим. У нас тут барабанная установка есть. Стоит, пылится. Предыдущий барабанщик ушёл, сказал, что хочет «настоящую музыку» играть. Предатель.
— В попсу ушёл, — пояснил Дэн. — В кавер-бэнде теперь лабает.
Я не знала, что ответить. Я не умею. У меня академия, балет, мать. Какие ещё барабаны?
Влас, будто заметив моё замешательство, хлопнул в ладоши:
— Так, чего вы как гиены набросились? Пусть посмотрит, послушает. Может, захочет. А может, и нет. А вы давайте, давайте — работаем!
Он подтолкнул их к сцене. Парни переглянулись, но послушно полезли на помост.
Я осталась одна в пустом зале.
---
Свет был приглушённым — только несколько ламп над сценой. Я сидела в четвёртом ряду, вжавшись в кресло, и смотрела.
Они репетировали. Смеялись, перекрикивались, спорили. Дэн фальшиво запел, Марк запустил в него медиатором, Влас заржал и чуть не выронил гитару. В балетной академии за такой смешок выгоняют из зала. А они резвятся, как дети.
Странно. Но я завидую.
Спустя двадцать минут они начали играть. По-настоящему.
Звук гитары, клавиш, ритм, который Дэн отбивал ногой по сцене, потому что не хватало ударника — всё это эхом разносилось по залу, проникало в каждую клетку. Мне казалось, я перестала дышать. Они выглядели так гармонично, так слаженно — хотя только что орали друг на друга.
А когда музыка затихла, они снова начали переговариваться, тыкая друг друга в ошибки.
— Марк, ты опять опаздываешь на вступлении!
— А ты в припеве фальшивишь!
— Да пошли вы оба, — лениво отозвался Влас, поправляя струну. — Нормально сыграли.
Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разгорается что-то тёплое. Живое.
Я тоже так хочу. Тоже хочу попробовать.
— Можно мне попробовать? — крикнула я из зала.
Голос прозвучал громче, чем я ожидала. Парни обернулись.
Влас улыбнулся той самой дурацкой улыбкой.
— Ну наконец-то! — он спрыгнул со сцены и протянул мне руку. — Пошли, Лебедь. Покажем тебе настоящую музыку.
Я взяла его за руку. Впервые — сама.
Ворон
Она согласилась прийти на репетицию.
Я пялился в экран телефона ещё минут пять после того, как она ответила. «Хочу». Просто «хочу». И у меня внутри что-то ёкнуло. Глупо. С чего бы? Обычная девчонка. Маленькая, худенькая, с этими своими огромными испуганными глазами. Балерина, блин.
Чему я так радуюсь?
Боже. Ладно. Надо собраться. У меня лекция утром, а я тут сижу, лыбу давлю.
---
Я сижу на этой лекции уже второй час и слушаю препода — честное слово, хочется выть. Гражданское право. Кодекс. Статьи. Пункты. Подпункты. Примечания к подпунктам. У меня в голове эти слова не задерживаются, они влетают в одно ухо и вылетают из другого, даже не задев мозг.
Я смотрю в окно. Там серое небо, мокрые крыши, редкие прохожие под зонтами. Потом смотрю в потолок. Там старая побелка, трещина, похожая на карту неизвестного материка. Потом смотрю в тетрадь. Там вместо конспекта — каракули. Пятиконечные звёзды, линии.
— Влас! — голос препода врезается в мои мысли, как нож. — Выйди к доске и реши задачу.
Я встаю, пожимая плечами. Задача? Я даже условие не слышал. Выхожу, смотрю на доску, вижу какие-то цифры, буквы, скобки. Понятия не имею, что с этим делать.
— Я не готов.
Препод вздыхает. Садится. В глазах — усталое презрение. «Ещё один мажор, которому папа купил место». Он не знает, что я ненавижу это место так же, как он ненавидит меня.
Наконец обеденный перерыв.
Я вылетаю из аудитории первым. В коридоре толпа — студенты, запах дешёвого кофе из автомата, гул голосов. Мне нужно на воздух. Срочно.
---
Задний двор — моё убежище. Здесь всегда мало людей. Несколько скамеек, урны, старая липа, под которой вечно лужа. Серое небо надо мной, мокрый асфальт под ногами. И тишина. Почти тишина.
Я прислоняюсь к стене, достаю пачку. Сигарета — единственное, что меня успокаивает. Зажигалка, щелчок, огонёк, первая затяжка. Горячий дым в лёгких. Выдох. Ещё одна затяжка.
Я смотрю на небо выдыхаю дым. И тут слышу голоса:
— Опа, Влас!
Я внутренне сжимаюсь. Вот же чёрт.
Трое. Идут ко мне. Тот, что спереди, — мерзкий тип. Имени его не помню, если честно. И знать не хочу. Учится на том же курсе, вечно трётся возле столовой, отпускает шуточки, которые никто не понимает.
За ним ещё двое — шестёрки. Такие обычно для крутости носятся. Ржут, когда он шутит, поддакивают, когда он несёт чушь. Выродки.
— А чё ты на учёбе сегодня? — он расплывается в самодовольной улыбке. — А не на концертах своих?
Я молчу. Смотрю в сторону. Докурю и уйду. Просто докурю и уйду.
— Э, Влас, — не унимается он. — А чё недовольный такой? Батя заставил сюда таращиться? Чё, накрылась твоя мечта — музыкантом быть?
— Не твоё дело.
— Ой, слышь, какие мы серьёзные! — он оборачивается к своим. Дружки хихикают. — А я слышал, у тебя группа дерьмово играет. Никто не ходит. Может, завязывать уже? Зачем позориться?
Я сжимаю сигарету. Чем я ему не угодил? Я имени его даже не знаю. Мы не пересекались никогда. Но он то и дело подходит, пытается задеть. Просто так. Потому что может.
— Иди мимо, — говорю я. Голос ровный.
— Ой-ой-ой, — он подходит ближе. Дружки за ним. — А то что? Ударишь? Слышь, пацаны, он меня ударит! Я в шоке!
— Не трону. Иди.
— И правильно батек твой сделал, — осклабляется он. — Что заставил сюда ходить. Может, из тебя мужик получится. А то ходишь как не пойми кто — серёжка в губе, гитара, волосы патлами... Кого ты из себя возомнил?
Я молчу. Докуриваю. Щелчком отправляю окурок в урну.
— Эй, я с тобой разговариваю! — голос становится злее. — Слышь, посмотри на меня, когда я с тобой говорю!
Он хватает меня за плечо и разворачивает. Я смотрю ему в глаза. Маленькие, злые, поросячьи глазки.
— Чего тебе надо?
— Ничего, — он ухмыляется. — Просто мимо проходил, решил поговорить с будущей звездой. Слушай, а правда, что у тебя мать того... в аварии?
Внутри всё холодеет.
— Не твоё дело.
— Да ладно, я просто спросил. Соболезную, короче. Жалко бабу. она видела бы тебя сейчас — со стыда б умерла, наверное. Ходишь тут, строишь из себя рок-звезду, а на самом деле — позор семьи.
Молчи. Просто молчи. Досчитай до десяти и уйди.
— Посмотри на себя, — продолжает он, входя в раж. — Гитара, серёжка, джинсы драные. Мать твоя живая была бы — со стыда б сгорела. Может, даже лучше, что её нет. Не видит этого позорища.
Время останавливается.
Я слышу только гул в ушах. И одну фразу, которая эхом бьётся в черепе: «Может, даже лучше, что её нет».
Я не помню, как двигаюсь. Просто в один момент мои руки уже сжимают его куртку, и я впечатываю его в стену. Голова его глухо стукается о кирпич.
— Повтори. Что ты сейчас. Сказал.
— Правду, — он не испуган. Нет, он всё ещё ухмыляется. Ему кажется, что я не посмею. — Мать твоя увидела бы, в кого ты превратился, — со стыда б умерла. Во второй раз. Может, оно и к лучшему, что её...
Я не дослушиваю.
Кулак входит в его лицо. Хруст. Я не знаю, что хрустнуло — нос, скула, челюсть. Мне всё равно.
Второй удар. Третий. Кровь брызгает на мои руки, на его куртку, на стену. Он уже не улыбается. Он пытается закрыться, но я не останавливаюсь.
— Влас! Влас, бля, тормози!
Это голос кого-то из его дружков. Или не его. Я не разбираю. Я вообще ничего не разбираю. Только красная пелена перед глазами и одно желание — стереть эту улыбку, стереть эти слова, стереть его.
— Влас, прекрати!
Кто-то хватает меня сзади. Я отбрасываю его. Но тут же налетают другие. Двое, трое — я не считаю. Меня оттаскивают, валят на землю, прижимают руки. Я бьюсь, пытаюсь встать, но их слишком много.
— Хватит! Успокойся!
Я смотрю на небо — серое, низкое, мокрое. И на лице — капли. То ли дождь, то ли слёзы, то ли кровь.
Мама. Прости.
---
Кабинет директора пахнет пылью, старыми бумагами и валерьянкой. Женщина лет шестидесяти с идеальной осанкой и очками на цепочке смотрит на меня так, будто я не человек, а таракан, которого случайно раздавили на её чистом полу. С отвращением.
На отца она смотрит иначе. С сожалением. «За что ему такой сын», — я прямо читаю это в её глазах.
— Виктор Николаевич, вы понимаете, что это может дойти до полиции? Наш студент сейчас в травмпункте. С предварительным диагнозом — перелом носа и сотрясение мозга. По вине вашего сына.
Я не слушаю. Сижу на стуле у стены, смотрю на свои руки. Костяшки разбиты в мясо. Кровь запеклась, но кое-где ещё сочится, когда я сжимаю пальцы. Маленькие капли падают на пол. Никто не дал мне даже салфетку.
— Я понимаю, — голос отца звучит устало. Слишком устало. Он стоит у окна, спиной ко мне, и смотрит на улицу. — Я поговорю с ним. Он извинится. Мы оплатим все медицинские расходы.
— Я не буду извиняться.
Голос ледяной. Даже самому противно. Но я не буду. Ни за что.
Директор переводит взгляд на меня. Очки блестят.
— Молодой человек, вы понимаете, что вас могут отчислить?
— Плевать.
— Влас, — отец оборачивается. В глазах — сталь. — Закрой рот.
— Он говорил про маму.
Директор поправляет очки. Взгляд становится чуть мягче. Совсем чуть-чуть.
— Извините, я сейчас вернусь. Нужно сделать несколько звонков.
Она выходит. Дверь закрывается с тихим щелчком. Мы остаёмся вдвоём.
Отец подходит к столу, садится напротив того места, где должен был бы сидеть директор. Смотрит на меня. Долго. Потом говорит — тихо, но жёстко:
— Ты извинишься перед тем парнем.
— Я не буду перед ним извиняться. Он говорил про маму.
— Мне плевать, что он говорил! — отец вдруг срывается, ударяет ладонью по столу. — Ты ввязываешься в драки, как уличный пёс! Тебе двадцать лет, а ты ведёшь себя как подросток!
— А ты ведёшь себя как... — я замолкаю. Не хочу. Не здесь. Не сейчас.
Но он уже завёлся.
— Что — как? Договаривай! Как — кто?
— Как чужой.
Отец замирает. В глазах что-то мелькает. Боль? Злость? Я не понимаю.
— Ты будешь кидаться на людей каждый раз при упоминании матери? — голос его вдруг становится тише. Усталым. Очень усталым. — Сколько лет прошло, Влас? Семь. Семь лет. Забудь её.
— Забыть?
— Её нет. Понимаешь? Нет. И не будет. А ты губишь себя. Я терпел твои вылазки, твою идиотскую музыку, твоих дружков, твои выходки. Но это... — он кивает на мои руки. — Это уже перебор. Ты переходишь границы.
— Легко тебе говорить, да, бать? — я поднимаюсь. Меня трясёт. — Забыть. У тебя отлично получается забывать. Через неделю после похорон — новую нашёл. Через полгода — другую. А сейчас ты вообще, наверное, не помнишь, как её звали.
— Не смей.
— А что? Правда глаза режет? Я помню. Я каждую ночь помню. Как она сидела за пианино, как играла Шопена, как улыбалась, когда я подпевал. А ты продал её пианино. Сжёг фотографии. Выкинул её вещи. Ты стирал её память, как будто её никогда не было!
— Я пытался жить дальше! — отец тоже встаёт. Мы стоим друг напротив друга, как два зверя в клетке. — Да, я нашёл другую женщину. Да, я убрал вещи. Потому что каждый угол в доме кричал о ней! Каждая чёртова вещь напоминала! Я сходил с ума, Влас! А ты был мелким, ты не понимал!
— Я всё понимал. Я понимал, что ты её не любил. Если бы любил — ты бы хранил. Ты бы помнил. Ты бы не предавал её память каждую ночь с чужими тётками.
— Я любил её! — голос отца срывается на крик. Впервые за много лет. — Я любил её так, что после её смерти сам хотел лечь и сдохнуть! Но у меня был ты! Я должен был тянуть тебя, растить, работать! Я не имел права разваливаться!
— И поэтому ты выкинул её пианино?
Пауза. Длинная. Тяжёлая.
— Я не выкинул. Я продал. Потому что ты не вылезал из-за него. Ты играл сутками, не спал, не ел, не учился. Ты уходил в это, как в болезнь. Я боялся, что ты сойдёшь с ума. Что потеряешь себя.
— Я потерял себя, когда ты продал его.
Мы смотрим друг на друга. В его глазах — что-то, чего я никогда не видел. Боль. Настоящая боль. Не та, которую он показывает, а та, которую прячет годами.
— Влас, — говорит он тихо. — Я не хотел тебя ранить. Я хотел тебя спасти.
— А я не хочу такой жизни, — я отворачиваюсь. — Не хочу быть юристом. Не хочу сидеть в офисе. Не хочу забывать. Я уж лучше в горе погрязну, чем стану как ты.
Я иду к двери.
— Влас. Если ты сейчас выйдешь — ты пожалеешь.
Я оборачиваюсь.
— Я уже пожалел. В тот день, когда разрешил тебя продать пианино.
Дверь хлопает так, что, кажется, штукатурка сыплется с потолка.
---
Коридор. Лестница. Улица.
Дождь. Холодный, противный, осенний. Он тут же заливается за воротник, стекает по лицу, смешивается с кровью на руках. Я сажусь в машину, хлопаю дверью. Тишина.
Руки трясутся. Я смотрю на них — разбитые, ободранные, в чужой крови. Достаю из бардачка салфетки, начинаю стирать. Красное на белом. Как напоминание.
В голове — пустота. Только одна мысль: «Мама, надеюсь, ты гордишься мной».
Я завожу двигатель. Надо выпустить пар. Репетиция как раз скоро. И ещё...
Лика.
Я хватаю телефон. Пальцы дрожат, еле попадаю по кнопкам:
«Всё в силе? В шесть у ДК?»
Отправил и откинул телефон на пассажирское сиденье. Сам уронил голову на руль. Закрыл глаза.
Семь лет. Семь лет я ношу это в себе. И никому не могу рассказать. Никому.
Звук уведомления. Я поднимаю голову, хватаю телефон.
«Да, конечно. Я приду»
Я смотрю на экран. И впервые за сегодня — выдыхаю.
Хотя бы она. Хотя бы сегодня.
Минут через двадцать я подъехал к ДК.
Ещё издалека увидел её — стоит у входа, переминается с ноги на ногу, ёжится от ветра. На ней какое-то светлое пальто, слишком лёгкое для такой погоды. Замёрзла ведь.
Я заглушил двигатель, схватил чехол с гитарой с заднего сиденья и вышел.
— Лика!
Она обернулась, и на лице появилась та самая робкая улыбка. Я помахал свободной рукой, а вторую — с разбитыми костяшками — быстро сунул в карман. Не хватало ещё, чтобы она увидела. Подумает ещё, что я псих какой-то.
— Замёрзла? — спросил я, подходя.
— Немного, — она пожала плечами.
— Дура, — вырвалось само. Она удивлённо подняла брови. — Одеваться надо теплее. Сентябрь на дворе.
— Я не думала, что долго буду стоять. Ты написал, что в шесть, я вышла в шесть.
— Пунктуальная, значит, — усмехнулся я. — Пошли внутрь, тут недалеко.
---
Мы шли по длинным коридорам ДК. Я старался держать руки в карманах, но это было неудобно с гитарой за спиной. Пришлось достать. Надеялся, что она не заметит в полумраке.
— А почему здесь так тихо? — спросила она, оглядываясь по сторонам.
— ДК же. Дворец культуры. Тут обычно кружки для пенсионеров и детей. Вязание там, танцы, шахматы. А мы в концертном зале репетируем. Директриса нас пускает за то, что мы иногда выступаем на их мероприятиях бесплатно.
— Выступаете?
— Ну да. День города, 9 Мая, Новый год. Короче, культурная программа.
Она улыбнулась.
— А ты где живёшь? — спросил я, чтобы не молчать.
— На Ленинградской.
— О, богатый район. У вас там дома красивые.
— Наверное, — она пожала плечами. — Я редко гуляю.
— А чего так?
Она промолчала. Я покосился на неё — опустила голову, смотрит в пол. Вопрос, видимо, попал в больное место.
— Ладно, проехали, — сказал я. — Смотри, сейчас будет зал.
---
Я толкнул тяжёлую деревянную дверь, и мы вошли.
На сцене уже орали друг на друга.
— Дэн, я тебе в сотый раз говорю — ты опаздываешь во втором куплете!
— А ты, Марк, вообще молчи! У тебя соло в припеве как корова на льду!
— Да вы просто слушать не умеете!
— Сам иди настройся сначала!
Я вздохнул. Опять двадцать пять.
— Эй, хорош! — крикнул я, подходя ближе. — Мы не одни.
Парни обернулись. Увидели Лику, замерли.
Марк первым спрыгнул со сцены, подошёл, оглядел её с ног до головы. Я внутренне напрягся. Марк умеет быть колючим, когда хочет.
— Это кто? — спросил он, глядя на меня.
— Это Лика. Помните, я говорил?
— А, та самая, — Дэн спрыгнул следом, расплылся в улыбке. — Из парка. Привет!
Лика робко кивнула. Я заметил, как она сжала лямку сумки. Боится. Ну, Марк, только попробуй её спугнуть.
— Балерина, значит, — Марк скрестил руки на груди. — И чего ты в нашей богадельне забыла?
— Марк, — предупредительно сказал я.
— Да я просто спросил. Интересно же.
— Я... пришла послушать, — тихо сказала Лика.
— Ну слушай, — Марк пожал плечами и полез обратно на сцену. — Место в зале занимать не надо, тут пусто.
Я выдохнул. Пронесло.
— Пошли, — я кивнул Лике. — Садись в четвёртый ряд, там звук лучше всего.
---
Она села. Я поднялся на сцену, взял гитару. Парни уже были на местах.
— С чего начнём? — спросил Дэн.
— С «Теней», — сказал я. — Новую надо обкатывать.
Мы заиграли. Сначала коряво, как всегда в начале. Дэн фальшивил, Марк злился, я сам путал аккорды. Но постепенно вкатились. Музыка заполнила зал, ушла вверх, к высоким потолкам, отразилась от стен и вернулась эхом.
Я краем глаза следил за Ликой.
Она сидела в четвёртом ряду, вжавшись в кресло, и смотрела на нас. Глаза огромные, блестят. Даже отсюда видно, как в них отражается свет софитов. Она замерла, почти не дышала, только иногда чуть заметно покачивала головой в такт.
Когда мы закончили, она хлопнула в ладоши — робко, будто боялась, что её осудят за аплодисменты.
— Ну как? — крикнул я.
— Красиво... — выдохнула она.
— А чего именно красиво? — Марк, как всегда, лезет с вопросами.
— Всё, — она смутилась. — Вы вместе звучите... как одно целое. Я никогда такого не слышала.
— Ну хоть один адекватный зритель, — усмехнулся Дэн. — А то эти вечно кричат, что мы громко.
Мы ещё пару раз прогоняли песни. Лика сидела, слушала, и с каждым разом её взгляд становился всё более... живым, что ли. Как будто внутри неё что-то просыпалось.
А потом она крикнула:
— Можно мне попробовать?
Я обернулся. Она стояла в проходе между креслами, сжимая руки в кулаки.
Я спрыгнул со сцены, подошёл к ней. улыбнулся.
— Пошли.
---
Мы с парнями притащили барабанную установку из угла. Она стояла там, пыльная, забытая. С тех пор как наш барабанщик свалил в попсу.
Я долго возился, настраивая. Марк ворчал, что зря тратим время, Дэн помогал таскать тарелки. Лика стояла рядом, заворожённо глядя на процесс.
— Готово, — я выпрямился и протянул ей палочки. — Держи.
Она взяла их. Так осторожно, будто это не палочки, а хрусталь.
— И что мне с ними делать?
— Садись. Сейчас покажу.
Она села за установку. Неуклюже, задев локтем тарелку. Извинилась. Перед тарелкой, боже Я чуть не засмеялся.
Я присел рядом на корточки.
— Смотри. Вот это малый барабан. Бьёшь сюда — получается основной ритм. Вот это томы — для переходов. Это тарелки — для акцентов. А это — бас-барабан, ногой бьёшь. Поняла?
Она смотрела на меня огромными глазами. Кивнула. Я видел, как она напряжённо запоминает, даже нос морщит от усердия.
— Давай попробуем просто бить в малый. Ровно. Раз-два-раз-два.
Она ударила. Криво, палочки стукнулись друг о друга.
— Не так, — я поправил хват. — Держи свободнее. Расслабь кисть. Ещё раз.
Она ударила снова. Лучше.
— Молодец. Теперь пробуй в ритм.
Мы сидели так, наверное, с час. Я показывал, она пыталась повторить. У неё получалось коряво, но она старалась так, что даже Марк перестал ворчать и просто наблюдал.
— Смотри, она схватывает, — заметил Дэн. — Для первого раза вообще неплохо.
— Я же говорил, — усмехнулся я.
Лика вдруг остановилась, покраснела.
— Я очень плохо играю?
— Ты вообще не играешь, — честно сказал Марк. — Но для человека, который первый раз в жизни видит барабаны, — неплохо.
— Марк, ты бы помолчал, — сказал я.
— А что я? Я правду.
— Он правду, — Лика вдруг улыбнулась. — Я правда первый раз. И мне... мне нравится.
— Нравится? — переспросил Дэн.
— Очень. Это так... я не знаю. Освобождает, да?
Я посмотрел на неё. В глазах — тот самый огонь, который я заметил ещё в парке. Только теперь он горел ярче.
— Освобождает, — подтвердил я. — Ещё как.
---
Прошло ещё часа два. Я потерял счёт времени.
Лика уже не боялась бить палочками. У неё появился какой-никакой ритм. Конечно, до барабанщика ей как до Луны, но она перестала вздрагивать от каждого звука.
— Давай, Лебедь, жми! — подбадривал Дэн.
— Как ты её назвал? — удивился Марк.
— Лебедь. Она же балерина, а балерины — лебеди, логично.
— Дурак, — сказал я Дэну, но без злости. Покосился на Лику
А она сидела и улыбалась.
— Лебедь, — повторила она. — забавно.
— Хорошее прозвище, — кивнул Дэн. — А у тебя, Влас, есть прозвище?
— Ворон, — вдруг сказала Лика.
Мы все замерли. Она подняла на меня глаза.
— Ты похож на ворона. Чёрный, громкий и... умный.
Я не нашёлся, что ответить. Просто стоял и смотрел на неё.
— Ворон, — повторил Дэн. — Круто. Ну вы даёте.
Марк хмыкнул и полез настраивать синтезатор.
А я стоял и думал: «Ворон. Она назвала меня вороном».
И мне это чертовски нравилось.