«глава 1»
Лебедь
Сегодняшняя репетиция была ужасной.
Мы репетировали «Лебединое озеро». Через месяц выступления, а я не готова. Совсем. Сегодня я испортила всё. Провалила каждое па, каждое фуэте. Ноги не слушались, руки дрожали, а в голове было пусто. Мать смотрела из зала — я чувствовала этот взгляд спиной, даже когда стояла к ней вполоборота.
После репетиции она ворвалась в раздевалку. Не постучавшись. Как всегда.
— Ты позоришь меня! — голос резал воздух. — В твоём возрасте я была грациозной, как настоящий лебедь! А ты? Ты деревянная, бездарная, ты...
Я не дослушала. Впервые в жизни я просто встала, взяла пуанты и вышла. Оставив мать с открытым ртом посреди раздевалки.
---
На улице было холодно. Сентябрьский ветер забирался под тонкое трико, но я почти не чувствовала. Я шла, не разбирая дороги, и остановилась только в парке. Том самом, мимо которого мы каждый день проезжаем на маминой машине.
Села на скамейку. Пуанты в руках — тяжёлые, мокрые от пота, пахнут резиной и усталостью. Я сжимала их и смотрела в землю. В голове было пусто. Только одно слово стучало где-то в виске: «дура, дура, дура».
Я теребила пуанты, уткнувшись лицом в колени, а потом — со всей дури — швырнула их на землю.
— Ненавижу!
Крик вырвался сам. Громкий, хриплый, чужой. Я замерла. Что это было? Я так не могу. Я не должна. Нужно вернуться в зал, доработать, исправить, стать идеальной. Мать сейчас наверняка уже вышла и ищет меня. Она подумает, что я жду в машине. А меня нет. Узнает — устроит истерику.
Мысли накатывали одна за другой, путались в большой липкий комок. Я смотрела на пуанты, валяющиеся на мокрой листве, и не замечала ничего вокруг. Пока лавочка рядом не прогнулась.
Кто-то сел рядом.
Я повернула голову и... застыла.
Парень. Лет двадцать. Большие голубые глаза — такие светлые, что кажутся прозрачными. Губа проколота маленьким колечком. Волосы чёрные, лохматые, торчат в разные стороны. От него пахнет сигаретами и ещё чем-то горьким, уличным. За спиной — потёртый чехол от гитары.
Мама сказала бы: «Отброс. С такими нельзя».
— Чего сидишь одна? — спросил он, разглядывая меня без капли смущения.
Я отвела взгляд. Что за наглость?
— О, это твои, как их... пуанты! — он кивнул на валяющиеся в листве балетные туфли.
Я молча кивнула. Сердце колотилось где-то в горле. Что ему надо? И сколько же сигарет он выкурил, если от него так разит?
— А чего мордашка недовольная? Обидел кто? — он улыбнулся. Легко, без насмешки. — Я Влас.
Парень протянул руку. Я всё ещё сидела, обхватив колени, и смотрела на его ладонь — в царапинах, с обкусанными ногтями, но почему-то тёплую на вид. Влас...
Я неуверенно пожала её.
— Милолика.
Он театрально ахнул, приложив свободную руку к груди:
— Ты умеешь разговаривать! Милолика... — он растянул имя, словно пробуя на вкус. — Что за имя такое, язык сломаешь, пока выговоришь. Лика будешь. Уж извини.
Лика? Какая ещё Лика? Что за хамло! Хотя... имя у меня и правда дурацкое. Мать и тут решила отличиться.
— Лика, — повторил он, словно примеряя. — А чего сидишь тут? Темно уже, поздно.
— Гуляю, — выдохнула я.
Я же не соврала? Я правда гуляю... хотя нет. Я сбежала. Как последняя трусливая дура.
— Ага, — усмехнулся Влас. — Гуляешь, значит. С потекшим макияжем, грустной миной и этими... — он кивнул на пуанты, валяющиеся в грязи. — Красиво гуляешь.
Я промолчала. Ну чего он привязался? Просто уйди. Дай мне посидеть одной. У меня вечер ещё хуже будет, когда я домой вернусь. Мать будет жаловаться отцу, отец вздыхать, а я — слушать.
— Слушай, Лика, — вдруг сказал Влас. — Давай я тебе сыграю!
Я замерла. Здесь? На лавочке? В парке? Он что, больной?
Но Влас уже доставал гитару из чехла. Чёрная, вся в наклейках и каракулях, в стиле граффити. Потрогал струны, покрутил колки и... заиграл.
Я не знаю, что это была за мелодия. Незнакомая, немного грустная, с простым, но цепляющим ритмом. Второй рукой он постукивал по деке, отбивая такт. И это работало как колыбельная — внутри вдруг стало тихо. Перестали метаться мысли. Перестало колотиться сердце. Осталась только музыка.
Я поймала себя на том, что смотрю на его руки как заворожённая. Как они бегают по струнам, как пальцы зажимают лады, как он иногда прикрывает глаза, когда берёт особенно красивый аккорд.
Стоп. Что ты делаешь? Нужно встать и уйти. Мать уже наверняка ищет. Если она увидит меня здесь, с этим... нет. Нет, нет, нет.
Я заставила себя отвести взгляд от его рук и посмотреть на лицо. Влас смотрел на меня. Всё это время — смотрел. С этой своей дурацкой улыбкой. А когда заметил, что я тоже смотрю, спросил:
— Нравится?
— Красиво, — выдохнула я.
Он улыбнулся ещё шире, довольно, по-мальчишески:
— Хочешь, научу? Она лёгкая.
Научит? Меня? Играть на гитаре? В голове заорал внутренний голос: «Даже не думай! Ты должна вернуться в машину!» Но где-то в груди, там, где только что было пусто, шевельнулось что-то тёплое. Любопытство? Интерес? Жизнь?
— Спасибо, — я встала, подбирая пуанты и прижимая их к груди, как щит. — Но мне нужно идти.
— Дай номер, — сказал Влас, убирая гитару в чехол. Спокойно так, будто это самое обычное дело. — У меня в группе барабанщица нужна.
— Я не умею играть на барабанах.
— Не проблема. Научу.
Скажи нет. Скажи «нет», Милолика. У тебя через месяц выступление, у тебя мать, у тебя жизнь, в которой нет места незнакомым парням с гитарами.
Но руки не слушались. Я взяла его телефон, вбила свои цифры и протянула обратно. На секунду наши пальцы соприкоснулись. У него были тёплые руки.
Я глянула на него в последний раз — и побежала. Прочь из парка, прочь от этой скамейки, прочь от него.
Надеюсь, он не позвонит.
Ворон
Я не сплю по ночам. Сплю днём, когда отец на работе. Ночью я играю. Мать говорила, что музыка живёт в темноте. Что днём она слишком занята, а ночью — выходит наружу.
Мать умерла ночью. На тёмной дороге, в машине, которая не вписалась в поворот. Мне было двенадцать. Я не спал, когда это случилось. Я сидел за пианино и играл гаммы. Потому что она сказала: «Пока играешь — я с тобой».
После её смерти отец продал пианино. Сказал, что хватит страдать, надо жить дальше. Я не простил. Я купил гитару на первые заработанные деньги. Гитару проще прятать.
Иногда мне кажется, что я — ворон. Потому что вороны помнят. Они носят траур всю жизнь. И они не прощают.
--
Сегодня я снова не сплю. Иду с репетиции, в наушниках играет запись матери — старый концерт, который я нашёл в интернете. И вдруг вижу её.
Девчонку в пачке на скамейке.
Белую, как... как лебедь.
Сидит такая, нос красный, шмыгает. А потом как швырнёт эти штуки об землю! Пуанты, кажется. Я не знаю, почему захотелось подойти — просто ноги сами понесли. Подошёл. Сел рядом.
Волосы у неё тёмно-каштановые, собраны в тугой пучок, заколоты какими-то шпильками. Интересно, им не больно так ходить? Глаза зелёные, огромные, а нос смешной, вздёрнутый. Я даже не скрывал улыбку, когда на неё смотрел. Одетта странно — вроде форма балетная, ну та, в которой занимаются в академиях. Балерина, что ли? Ага, балерина.
Я заговорил — она отвечала кивками и односложными «да», «нет». Тяжело такую разговорить. Но сдаваться не хотелось. Что-то в ней было... не знаю. Живое. Настоящее. Даже сквозь всю эту её зажатость.
— Слушай, Лика, — вдруг сказал я. — Давай я тебе сыграю!
Не дожидаясь ответа, полез за гитарой. И заиграл ту мелодию, которую мама мне в детстве напевала. Колыбельную. На пианино она звучала иначе, но я перенёс её на гитару. Хуже не стало.
Девчонка сидела и смотрела на струны так, будто я её гипнотизирую. Но главное — успокоилась. А то всё это время едва заметно дрожала, я видел. Интересно, что у неё случилось?
Мелодия закончилась. Она подняла на меня свои глазищи — и я чуть не забыл, как дышать. Ладно, Влас, не раскисай.
Она начала собираться, подобрала эти несчастные пуанты, прижала к себе. Я ляпнул первое, что в голову пришло:
— Дай номер. У меня в группе барабанщица нужна.
Глаза у неё смешно забегали — видно, как внутри всё кричит «нет», а рука уже тянется к телефону. Она вбила номер и убежала. А я остался сидеть. И мне показалось, что воздух до сих пор пахнет её духами. Жасмин, что ли? Забавно.
---
Домой пришёл, пока отец не вернулся. Гитару спрятал под кровать, достал кучу идиотских учебников по праву и прочей юридической ерунде, которую заставляют учить в вузе. Разложил на кухне, сделал вид бурной умственной деятельности.
Через час пришёл отец. С работы, как всегда, поздно. У него своя юридическая фирма, перспективная и прибыльная, сжирает всё время. И он ещё надеется, что когда-нибудь я унаследую этот бизнес. Чтобы я, как он, сидел в офисе до ночи? Ну уж нет.
— Влас.
Он зашёл на кухню, увидел меня с учебниками, потёр переносицу — у него так усталость проявляется.
— Мне сказали, тебя сегодня не было в вузе. И вчера.
Да что ты, пап. Конечно, сказали. Эти старые индюки за деньги отца, которыми он финансирует вуз, готовы докладывать что угодно.
— Плохо мне было. Простыл, наверное.
Он не поверит, я знаю. Но оправдываться не собираюсь. Просто хочу, чтобы отстал поскорее.
— Почему вчера не сказал?
— Тебя дома не было. Ты же на ночь на работе остался.
Я усмехнулся. Без веселья.
— Ладно, — отец помолчал. — Кстати, насчёт работы... Помнишь, я говорил про...
Ну уж нет. Я резко захлопнул учебник и встал.
— Влас!
Дверь хлопнула громче, чем я хотел. Упал на кровать. Уставился в потолок.
Кстати...
Лика. Так её, кажется?
Я достал телефон, нашёл её в мессенджере. И что написать? Стикер кинуть? Дурацкая идея с барабанщицей, конечно. Зачем я это ляпнул? Брать в группу девчонку, да ещё такую...
Пальцы сами застучали по клавиатуре. Отправил. И сразу откинул телефон к подушке, будто обжёгся.