Город потерянных душ

Бывают в жизни моменты, когда понимаешь, что все кончено, что ничто уже не станет как прежде, что теперь остается лишь жить, пытаясь не развалиться на части, или просто покончить с этим. Не прошло и недели с тех пор, как Софи казалось, что она нашла ответы на все свои вопросы, на деле же все было лишь началом конца.

Вначале она думала, что и ее тоже арестуют, как Виктора, но этого не произошло, лишь после к ней пришло осознание того, что в этом не было нужды, как могла она покинуть его в последние для него моменты жизни? Но было еще кое-что, Роману показалось слишком малым обвинить своего сына в подрыве власти, которому прямо на ее глазах надели кандалы, он обвинил Луку и маленькую десятилетнюю девочку Веронику в пособничестве Виктору. И теперь всех их ждала смерть. Лука не дожил до казни, назначенной на первое сентября, он погиб в шахте, в кандалах, словно животное. И это почти убило и Софи тоже, все эти дни она сама не знала как держалась, а теперь просыпаясь с утра, она ощущала бездну отчаяния и страха у себя в груди и себя у самого края этой бездны. Порой в отчаянных попытках сохранить хоть часть себя, она опускалась на колени, но она не знала, о чем ей просить, не понимая, как могут окружающие так поступать с ней, как они могут просто жить, не обращая на нее внимания на ее беду, и в то же время, зная, что могут помочь.

Виктор никогда не был ветром, это он заставлял ее чувствовать себя так. А осознание невозможности быть с ним, осознание того, что он будет мертв, и она больше никогда не будет ветром почти физически убивало.

Страдание словно прорастало сквозь ее тело, оно душило, и словно выталкивало сердце, прорастая все глубже. Корни этого страдания были даже во снах, в которых Софи терялась как в лабиринтах с чудовищами на каждом углу. С утра она писала себе записки, в которых она умоляла себя жить, умоляла не прекращать страдания. Она писала самой себе, ободряла себя, и обещала, что убьет себя, если после того, как проплачет несколько часов, уберется на чердаке, вымоет потолок, ей не станет легче. Но если честно лишь осознание того, что только она сейчас может позаботиться об обездвиженной Ангелики, которая не произнесла с тех, пор как узнала, что ее дочь убьют, ни слова держало Софи в этом мире.

Софи не могла заснуть, она просто сидела на полу напротив огромного зеркала. Пока ее глаза видели отражение, она знала, что не рассыпылась на части, что она еще здесь. Хуже было, когда она закрывала глаза, она видела лицо Виктора, слышала его смех, она ощущала теплый ветер, который колыхал его волосы. Лучше смерть, чем видеть это, знать, как все могло быть, и не иметь этого, и продолжать существовать с этой мыслью до конца.

В дверях стоял Цезарь. Софи просто смотрела на него, пока он не опустился на пол. Звонкий кашель, казалось, разорвал его легкие. Мальчик вытер кровь c губ краем рукава, пытаясь отдышаться.

Софи не знала, почему он здесь. Это не имело значение. Ничего не имело значения.

- Я видел, как его арестовали, - начал он тихо. - Видел, как Виктора ударили первый раз сзади в спину, чтобы он не мог защититься. Видел, как ему заломили руки, как они били его. Когда он был почти без чувств, Роман взял стяклянный пузырек, и раздавил его так что осколки разрезали ему лицо.

Это было бы жестоко, если бы не ненависть в голосе Цезаря, а еще если бы не сила, с которой он говорил, ярость и отчаяние. Он был болен, он умирал, но огонь внутри него обжигал жаром, его сила наполняла воздух, заставляла дыхание замирать.

- Мне всегда говорили, что один человек не может ничего. Всегда убеждали, что человек ничто, средство достижение цели. Но он может. Он просто идет, падает и снова встает, он идет даже, когда знает, что идти некуда. Он делает то, что правильно даже, когда знает, что это ни к чему не приведет. Он убивает монстров, даже если знает, что на их место придут другие.

Софи с удивлением смотрела на мальчика.

— Виктор был в бреду, когда попросил, чтоб я передал тебе, чтоб ты пришла к Матвею и Ангелу, что там он оставил послание.

Софи помнила это как вчера. Картину на стене маслом, тепло свечи, дрожь пальцев, когда она едва коснулась края полотна, а еще она помнила, что тогда она не была пеплом, не была своим собственным отражением, призраком давно потерянного человека.

Цезарь поддерживал ее весь путь, но каждый шаг, обжигавший легкие, был все легче. Надежда проникала и согревала, и Софи позволяла это, хоть и знала, что заражается ядом веры, который в конечном счете заставит ее упасть на колени, и умолять, чтобы этого момента, когда казалось, что что-то можно было исправить, не было.

В лавке было тепло, свечи на стенах все так же согревали маленькими желтыми блистающими искрами. Лишь картина, в каждом мазке которой была вся вселенная, немного покосилась в сторону. Софи осторожно сняла раму со стены, сбоку она нащупала небольшой сверток. Дрожащими руками она сорвала с него упаковку. У нее в руках был маленький пузырек с голубоватым веществом, к пробке была привязана небольшая записка, на которой витиеватым почерком было написано: «Пришло время все исправить. Ты прожил достаточно. Заплати цену.»

- Что это значит? - Цезарь тоже прочел надпись.

- Цезарь, они говорили правду, - ледяные слезы обожгли щеки, падая на губы. - Они говорили правду, мы ничего не можем. Это ничего не значит.

Она сползла по стене. Ответ, надежда рассыпались пеплом на ветру. Цезарь опустился рядом, он опустил свои руки на ее. Тонкие холодные пальцы, но Софи снова поразилась их силе.

- Нет, это что-то значит.

- Цезарь, - выдавила Софи, пытаясь остановить его.

- Мы не можем сдаться, мы должны понять, что это значит.

- Ты думаешь, я бы этого не хотела. Больше всего на свете, я бы хотела все исправить, больше всего на свете... - она не могла представить, что сердце того, кого она любит больше всего на свете, замрет и навсегда останется в ней одним оглушительным стуком, звоном, который будет звучать в ней, даже если она будет в тысячах милях и лет с этого момента.

- Но я не могу, - закончила она. - Думаешь, все добиваются своего, думаешь достаточно просто желания? Нет, есть единицы, которым нужна реальность, а есть тысячи тех, чьи мечты остаются мечтами, потому что их мечты слишком большие для них, они просто умирают в своих надеждах.

- Нет, им просто становится страшно, и они сворачивают с пути. Ты боишься, просто забудь о том, что тебе страшно.

Софи усмехнулась. Это было легко сказать, ее мир скоро рухнет, но сейчас ее действительно убивал страх, она тонула в нем, окунаясь с головой, выныривая на поверхность, чтоб сделать вздох, но с каждым разом это становилось все сложнее, с каждым разом она находилась под водой все дольше и дольше.

- Ты можешь потерять все, но если поступать правильно, то ты не потеряешь себя, - Цезарь сжал ее плечи.

- Ты прав, - согласилась Софи, задумавшись.

Нам кажется, что когда мы теряем кого-то, мы теряем себя, но мы теряем не часть себя, а теряемся в своем отчаяние восстать из разбитых вдребезги кусочков. Мы забываем, что когда другие люди уходят, мы остаемся с зияющими дырами в груди, сломленные, но мы остаемся, продолжаем дышать, слезы обжигают лицо, а рыдания легкие, но мы есть, и иногда это единственное, что в конечном счете имеет значение.

Мы всю жизнь живем словно на дне огромного океана, мы бродим в поисках счастья, и именно эти поиски приносят нам больше всего страдания, сквозь толщи воды пытаемся разглядеть звезды пылающие в вышине, и не видим изогнутые нити, связывающие все и проходящие сквозь любые материи, из которых соткана вся наша история, но однажды возможно раз в жизни наступает момент, когда ослепительная вспышка соединяет эти нити воедино.

И так и было, Софи знала ответ.