Легенда о белом драконе

VII

      Очередная группа из четырёх забитых магов стоит на коленях перед троном, опустив голову вниз и не смотря на императора. Их руки туго связаны за спинами, из-за чего мышцы жутко ноют, но болящие конечности — последнее, что волнует каждого из них. Сонхёк не без брезгливости осматривает рваную одежду, неряшливый вид, сальные патлы и то, как у одного из них капает из носа кровь, марая блестящий от чистоты пол. Гвардейцы ровно стоят вдоль стен с двух сторон от трона, держа спину прямо и одним глазом наблюдая, чтобы ни один из их пленников не удумал причинить вред императору.

      Сонхёк хмуро смотрит на магов, заостряя взгляд на одном из них, который, похоже, самый разговорчивый и смелый, раз больше остальных сопротивлялся, когда его тащили в тронный зал два гвардейца. Император ухмыляется: совсем недавно этот маг пытался отстоять свою свободу, а сейчас стоит перед ним на коленях и молчит, надеясь выжить. Увы и ах.

      — Значит, вы говорите, что понятия не имеете ни о каком заговоре, хотя прибыли прямиком из столицы Аамоса? — с притворным удивлением переспрашивает Сонхёк. Раньше подобные допросы приводили его в ярость, он тряс из магов ответ как бешеный, но сейчас для него это своего рода игра.

      — Да, господин, — неровным хором отвечают маги.

      — Это просто удивительно. Сотни магов, которых мы уже повстречали, прибыли из Аамоса, и ни один не знает о заговоре! Поразительно! — язвит Сонхёк.

      — Вы всё равно казните нас, — внезапно подаёт голос тот самый маг. — Так с чего бы причастным к заговору магам признаваться в чём-то, что может подставить их товарищей?

      — Чтобы спасти невинных? — дёргает бровью Сонхёк: впервые ему попадается настолько дерзкий маг. Бывали, конечно, те, кто боролся за свою жизнь любым способом, а также те, кто молил о пощаде и клялся собственной жизнью (какая ирония), что не причастен к заговору. Этот маг смирился со скорой смертью, но перед этим он словно решил показать императору, что есть такие, как он, — те, кто даже с петлёй на шее не сломается под натиском власти.

      Маг хрипло смеётся, и кровь с его губ брызгает на блестящий пол, хотя Сонхёк уже не обращает на это внимание. Ему кажется, что этот пленник что-то скрывает от него, а если учитывать его полнейшие безразличие и бесстрашие перед возможной смертью, то можно смело говорить, что маг выводит Сонхёка из себя чуть ли не намеренно.

      — Вам ли говорить о спасении невинных? — маг смело поднимает голову и смотрит Сонхёку в глаза. Гвардеец, стоящий позади пленников, толкает его ногой в спину, веля не глазеть на императора. — Вы готовы сжечь Хидзэй дотла из-за мнимой опасности со стороны Аамоса, якобы ради защиты народа, но всё, что Вы делаете, — держите его в страхе. Люди бегут, страшась не заговора, а Вас.

      Маг смотрит на темнеющего с каждым его словом Сонхёка и с усмешкой на губах произносит на чистом аамосианском языке:

      — Пока Вы занимаете престол, империя продолжит терять своё могущество, а маги будут проклинать Вас и после смерти.

      Другие пленённые маги, лишь заслышав чужой язык, тут же отшатываются от него, насколько им позволяет их положение. Без лишних слов понятно, что он из Аамоса и, похоже, имеет какое-то отношение к заговорщикам. Сонхёк хмурится и сжимает руки в кулаки. Почему этот поганый маг так смело заявляет о себе? Он чересчур самоуверен для будущего трупа. Значит, ему известно что-то, что придаёт ему уверенности. Заговорщики начнут действовать? Как скоро?

      — Что я вижу, — нараспев тянет маг и гадко улыбается, — наш император напуган?

      — Кто руководит заговорщиками? — железным голосом спрашивает Сонхёк.

      — Действительно считаете, что я просто так Вам во всём сознаюсь? — маг небрежно фырчит, приводя гвардейцев в полное замешательство, потому что они не знают, как поступать с ним, а император не отдаёт никаких приказов. — О нет. Я не лишу своих товарищей удовольствия понаблюдать за тем, как против Вас восстанут Ваши же люди, потому что Вы не можете обеспечить им безопасность. Вы и есть опасность. Хидзэй уже проиграла. С тех самых пор, как Вы ступили на престол.

      — Я задал вопрос, — сквозь зубы цедит Сонхёк. — Кто управляет вами?

      — Неважно имя. Важно, что этот человек свергнет Вас с престола и вернёт в Хидзэй мир. А также законного наследника трона, — в глазах мага на мгновение мелькает недобрый огонёк, который, по правде говоря, вселяет в Сонхёка страх гораздо больше, чем его слова.

      Только услышав о «законном наследнике», Сонхёк сразу думает о Чимине. Если верить словам гонцов, которых он отправлял в башню, чтобы они доставили мальчишку ему на ковёр, он сейчас под крылом бессмертного мага, а даже правитель империи не может тягаться с одним из бессмертных. Но о наследнике было сказано с расчётом на то, что Сонхёк поймёт, о ком речь. И единственное препятствие, которое может помешать ему передать престол Сонуну, — это Чимин.

      Значит, он связан с заговорщиками и намерен отобрать трон? Какова вероятность, что его поддерживает Бессонная башня? Если у заговорщиков есть такой мощный союзник, то Хидзэй нельзя медлить. Чем неожиданней и проворней будет их шаг, тем выше поднимутся шансы подавить войну в зародыше. «Этот мальчишка всё-таки хочет отобрать титул», — со злостью думает Сонхёк. Все вокруг твердили, что Чимину безразлична власть, но он-то с самого начала знал, как опасен этот выродок.

      — Пак Чимин причастен к заговору? — серьёзно спрашивает Сонхёк. Маг улавливает посыл, и ядовитая улыбка сходит с его лица.

      — И да, и нет, — уклончиво отвечает он. — Вы слишком зациклены на нём, и поэтому из Ваших рук ускользает самое важное. Смиритесь: мы думаем на два шага вперёд, а Вы не можете видеть дальше собственного носа.

      — Почему ты вообще говоришь мне об этом? — Сонхёк едва сдерживает себя, чтобы не вскочить на ноги и не убить этого паршивца собственными руками. — Ты знаешь, что лишишься головы, но всё равно продолжаешь раскрывать карты одну за одной.

      — Вы, кажется, не слышите: мы думаем на два шага вперёд. От того, что я чуть-чуть приоткрою завесу, Вы умнее не станете, а нам будет интереснее следить за развитием событий, — маг устало вздыхает, словно ему наскучил разговор с императором. — Даже если я напрямую скажу, кто руководит нами, Вы всё равно будете винить во всех грехах Чимина. Но есть кое-кто, кому Вы навредили гораздо больше, чем ему.

      Сонхёк считает, что этот маг пытается его запутать и обдурить. Он говорит о безликом руководителе заговорщиков, но раз за разом возвращается к Чимину. Факт остаётся фактом — некто пытается возвести Чимина на трон. И, судя по словам мага, этому человеку известно, как получил этот титул Сонхёк, а это уже большая проблема. Если неизвестный осведомлён в этом, то и тот момент, что Чимин имеет прав на престол куда больше, чем Сонун, известен заговорщикам.

      Ему нужно срочно действовать. Больше нельзя тратить время на поиски магов-иностранцев в Хидзэй, они уже и так слились с обычными жителями и никак не расколются. Необходимо переводить военные действия на территорию заговорщиков, пока они сами не дали сигнал действовать вторгнувшимся магам. В таком случае, в их империи за одну секунду вспыхнет война, и вряд ли Сонхёк сможет быстро скооперировать действия своих войск.

      Задержав взгляд на наглом маге, Сонхёк без слов взмахивает рукой, и гвардейцы в этот же момент подхватывают всех магов, выволакивая из зала. Перед тем, как за молящими о пощаде пленниками закрылись двери, Сонхёк видит ядовитую улыбку того мага, который, в отличие от своих товарищей, совсем не напуган. Он явно доволен тем, что смог сохранить свою тайну при себе и оставить императора ни с чем, да ещё и унизив его перед собственной гвардией.

      Император мрачнеет на глазах, и оставшиеся члены гвардии украдкой переглядываются между собой, пока Сонхёк не прогоняет их, веля оставить его в тишине. Какой тишине — непонятно, ведь гвардейцы даже дышат бесшумно, а о разговорах без надобности и речи быть не могло. Сонхёк чувствует себя поверженным, и он ненавидел, когда вскрывают его слабые стороны на глазах его народа. Если имперская гвардия допустит слух неспособности правителя защитить их, то император потеряет последнюю уверенность в поддержке.

      — Господин? — зовёт Хосок, всё время стоявший позади трона. — У Вас есть какие-то соображения по этому поводу?

      В ответ лишь напряжённое молчание. Хосок кусает нижнюю губу, теребя за спиной руки, и едва слышно вздыхает. Несложно догадаться, что вера Сонхёка в вину Чимина укрепилась, хотя маг дал явно понять, что не только он в этом замешан. Есть кто-то, кто руководит всеми заговорщиками, а Чимин, если и причастен, то не имеет и половины власти над магами. Какова вероятность, что он участвует во всём недобровольно?

      На правах правой руки императора он осведомлён, как именно Сонхёк пришёл к власти, но за всё время служения правителю в качестве главного советника Хосок ни разу не усомнился в Чимине. Мальчик просто пытается жить, и все эти имперские интриги для него тёмный лес, которого он остерегается. Даже если бы Сонхёк пришёл к нему лично, положил свою корону ему в ноги и на коленях попросил простить его и вернуться во дворец в качестве наследника, Чимин ни за что не согласился бы.

      Хосок не питает ненависти к Чимину, как и его молодой господин. Он и раньше прикрывал Сонуна, когда тот сбегал из дворца, чтобы отправить птицу с письмом для Чимина; забирал послания для Сонуна, пока их не перехватили другие обитатели дворца; максимально старался переводить беседы с Сонхёком на отвлечённые от Чимина темы. С каждым разом становилось сложнее, потому что Чимин связался с Бессонной башней, а маги — основная проблема империи на данный момент.

      То, что сейчас маг в открытую сказал о неизвестном руководителе заговорщиков, есть явное признание в том, что Чимин играет второстепенную роль. Он — лишь повод свергнуть Сонхёка, но это не его собственное желание. Судя по тому, что постоянно Чимин говорил Сонуну в своих письмах, он не имеет ни малейшего желания хоть как-то быть связанным с властью. «...есть кое-кто, кому Вы навредили гораздо больше, чем ему», — что это могло бы означать? Сонхёк не жалел никого, но с кем он обратился хуже, чем с Чимином?

      Хосок удивляется собственной возникшей мысли и старается сдержать себя в руках. Лучше бы ему ошибаться, но...

      — Господин, у меня есть предположение насчёт того, кто бы мог быть руководителем заговорщиков, — произносит советник, подходя ближе к императору.

      Сонхёк медленно поворачивает голову к Хосоку и выжидающе смотрит на него.

      — Вполне вероятно, что в этом замешана одна из дочерей Ан Шивона — Аён или Мина. А может, сразу обе... — Хосок кусает губу и, заметив дёрнувшуюся в нетерпении бровь императора, торопится пояснить. — Сами подумайте. Маг сказал, что кое-кому Вы навредили больше, чем Чимину. Я не хочу произносить в стенах дворца причину, по которой дочери господина Ана могут таить на Вас злобу, но... у них есть все основания готовить заговор против Хидзэй. К тому же, ни для кого не секрет, что обе сестры перебрались в Аамос после кончины отца.

      — А центр заговора, как раз-таки, Аамос, — задумчиво произносит Сонхёк, кажется, всё больше и больше веря в догадки Хосока. — Они обозлились на меня из-за отца, поэтому взяли в пешки Чимина, чтобы мальчишка смог занять моё место на законных основаниях и тем самым оправдать все их действия. Готов поспорить, зачинщицей была Аён — Мина до такого ни за что не додумалась бы.

      — Почему Вы так считаете? — неожиданно для себя спрашивает Хосок и тут же прикусывает язык: он, конечно, приближённый императора, но вопросы личного характера всё же недопустимая тема. А отношения между Миной и Сонхёком — ещё и опасная.

      — Мозгами в их паре была и будет Аён, — усмехается император, откидываясь спиной на троне. — Мина взяла лучшее от родителей в своей внешности, но она не так умна и расчётлива, как сестра. Всё, что она могла, — слепо следовать за старшей сестрой. Не удивлюсь, если сейчас Аён крутит ей, как может. А та идиотка даже не догадывается.

      Хосок опускает взгляд на свои туфли и замолкает. Он не знаком с Миной и Аён лично, но его отец учил их, когда сёстры ещё были юными. Отец Хосока никогда не отзывался о них плохо и всегда говорил, что обе девочки способные ученицы и что обе имели одинаковый уровень знаний. Вопрос в том, как ими пользоваться: Аён была категорична и резка, не терпела размусоливание и действовала чётко, в то время как Мина старалась найти компромисс, чтобы уменьшить потери обеих сторон. Скорее всего, Мина действительно идёт за Аён, но она не настолько глупа, как описывает её Сонхёк. Мина знает себе цену, знает, как вести себя с людьми, что немаловажно.

      Разумеется, объективного взгляда на вещи от императора не стоит и ждать; Хосок это прекрасно понимает. Сонхёк напуган, он боится потерять трон и оказаться на коленях, к тому же, он слишком многое сделал, чтобы занять это место, поэтому ему нужно всеми силами выстоять в этой борьбе, каким бы то ни было способом.

      — Аён и Мина хотят возвести Чимина на трон, так? — словно спрашивает у самого себя Сонхёк, потирая рукой подбородок. — Значит, нужно избавиться от Чимина, и тогда законного наследника не будет. Все их старания полетят в навозную яму.

      «Нет, всё совсем не так!» — хочется завопить Хосоку. Не от Чимина нужно избавляться! Оставьте его уже в покое, сколько можно!

      — Тогда нам нужно узнать, где этот мальчишка сейчас, покидал ли он башню, а потом прикончить, — сурово произносит Сонхёк и поднимает взгляд на смирно стоящего Хосока рядом. — Займись этим. Вели людям разузнать всё о местоположении Чимина и объяви высокую награду за его обезглавленное тело. Настолько высокую, чтобы вся империя рванула на его поиски, понял?

      — ...Да, господин, — Хосок кланяется и с позволения Сонхёка направляется к выходу из тронного зала, однако император всё равно окликивает у самых дверей.

      — Знаешь, что странно, — вдруг начинает он, не отрывая взгляда от замершего Хосока. — Я столько раз подсылал наёмных убийц из разных стран, чтобы они расправились с Чимином, и ничего. Эти люди убивали правителей, их детей, устраивали настоящие перевороты в странах, а тут они не смогли прикончить одного несчастного беззащитного мальчишку. А некоторые и вовсе не возвращались.

      — К чему Вы клоните? — неуверенно спрашивает Хосок и нервно облизывает губы.

      — Кто-то помогает Чимину. Один бы он не справился с целой шайкой наёмников. А этот кто-то знал о покушении и каким-то образом предотвращал убийства, — Сонхёк на секунду прикрывает глаза и тут же свирепо смотрит на Хосока. — Мне плевать, что это не входит в твои обязанности, но я приказываю тебе найти предателя. Любым способом. Возможно, тебе даже не придётся расширять круг поиска — крыса обитает во дворце, потому что мои приказы касательно Чимина не выходили за его пределы.

      Хосок кивает и уходит из тронного зала с мыслью, что в Сонхёке совсем не вовремя проснулась проницательность. Да, наёмников, защищавших Чимина, нанимал Сонун, но информацию о готовившихся покушениях предоставлял Хосок — единственный приближённый императора: стоило только Сонхёку заикнуться об убийстве Чимина, как в тот же день Хосок сообщал всё Сонуну. Но сейчас и он, и молодой наследник в опасности. Хосоку необходимо сообщить Сонуну о том, что ему следует уничтожить все письма Чимина. Его нужно предупредить о домыслах его отца.

      Он торопливо поднимается вверх по лестнице, прокручивая в голове одно единственное слово — «успеть». Шанс, что Сонхёк заподозрит собственного сына, невероятно мал, но Хосок решает подстраховаться, чтобы не ставить под угрозу хотя бы Сонуна. Сонхёк и так строг и жёсток по отношению к нему, а что будет, уличи он сына в подобном? Тем более, когда-то Сонуну перейдёт престол, он станет императором, и только тогда у империи появится надежда на мирное существование. А Хосок... Хосок как-нибудь справится.

      После аккуратного стука в дверь слышится глухое позволение войти, и Хосок неуверенно заглядывает внутрь. Сонун сидит на софе у кровати, держа в руках книгу, и удивлённо смотрит на советника, явно не ожидая увидеть его.

      — Отец хочет меня видеть? — спрашивает он, тут же откладывая книгу в сторону: если император приказывает позвать Сонуна, то тому нужно появиться перед ним в максимально короткое время, чтобы не злить отца.

      Хосок выглядывает в коридор и воровато озирается, после чего закрывает дверь и взволнованно смотрит на ничего не понимающего Сонуна, которого поведение советника настораживало.

      — У тебя остались письма от Чимина? — вполголоса спрашивает Хосок.

      — Да, я храню их, — таким же тихим голосом отвечает Сонун, вставая на ноги и подходя к письменному столу.

      — Их нужно сжечь. Твой отец начал подозревать, что кто-то во дворце помогает Чимину, — объясняет Хосок. Он в один миг подрывается к столу и дожидается, когда Сонун отпирает выдвижной ящик, после чего тут же начинает рыться в бумагах, отыскивая все конверты с тремя точками в каждом углу: тайный знак Сонуна и Чимина, чтобы они понимали, что письма пришли именно от них.

      — Объясни, в чём дело? — просит Сонун и помогает Хосоку.

      Пока советник рассказывает обо всём, что произошло несколько минут назад в тронном зале, Сонун сжигает письма Чимина одно за одним, поджигая бумагу от свечи. Пепел они сдувают в открытое окно, у которого и стоит стол. Сонуну чертовски жалко вот так уничтожать их тайную переписку с Чимином, но если он этого не сделает, то не поздоровится всем, включая и его, и Чимина, и Хосока, и даже тех, кто хотя бы отдалённо связан с Чимином. А ведь они просто хотели спасти его.

      — Твой отец велел мне отыскать Чимина, но я даже не знаю, откуда начать. Бессонная башня — крепость, и доступ туда мне запрещён, а в других местах Чимин не был замечен, — вздыхает Хосок, сметая пепел с подоконника на улицу. — Я впервые в жизни не знаю, как мне быть.

      — Я... — неловко начинает Сонун. — Я, кажется, знаю, где он может быть... Не так давно он писал мне, что бессмертный маг отправил их в Аамос, чтобы пресечь заговор. Я поначалу не понял, почему именно его, но после твоих слов о сёстрах...

      Хосок выпучивает глаза и не может поверить своим ушам. Отправить Чимина прямиком в руки его матери и тёти! Да быть такого не может, что бессмертный маг не знал об их родстве! Он что, решил таким образом морально уничтожить Чимина? А сам Чимин как мог на такое согласиться? Сонун ведь рассказал ему правду о матери, но он всё равно согласился отправиться в Аамос, даже зная, что он нужен им. Хосок чувствует подкатывающую злобу и на Чимина, и на бессмертного мага. Как они могли такое допустить?

      — На самом деле, он не должен был мне этого писать, — признаётся Сонун и протягивает Хосоку последнее присланное письмо. — Бессмертный маг запретил ему рассказывать об их замыслах, но Чимин решил, что...

      Он не успевает договорить, как дверь в комнату распахивается и внутрь вбегают несколько гвардейцев, которые тут же скручивают Хосоку и Сонуну руки за спиной. Сонун испуганно вскрикивает, когда два гвардейца с силой отволакивают его от стола, до боли сворачивая плечи, а Хосок с ужасом понимает, что их обнаружили, когда в спальню проходит сам Сонхёк. Советник остервенело сжимает в ладони письмо, стараясь максимально повредить его, потому что оно — единственное неуничтоженное послание от Чимина, а также доказательство их предательства.

      Сонхёк свирепо смотрит на Хосока, одним своим взглядом показывая, что ему конец. Подумать только: нож в спину ему вонзил собственный сын и правая рука! Единственные люди, на которых он не мог подумать. Закипающая внутри злость заставляет императора собственноручно ударить Хосока по лицу, до крови разбивая ему губу. Сонун испуганно вздыхает, видя, как морщится советник и сжимает челюсти, чтобы не издать ни единого звука.

      — Отец, не надо! — просит он, когда Сонхёк бьёт Хосока в живот, из-за чего тот начинает задыхаться.

      — Замолчи! — гаркает Сонхёк и с размаху влепляет ему пощёчину. — Родная кровь, будущий наследник! Оказался предателем! Помощником этого поганого бастарда!

      Отец и прежде его бил, поэтому Сонуну без особого труда удаётся игнорировать то, как поначалу немеет место удара, и он вновь кричит Сонхёку, прежде чем тот снова подымет руку на Хосока:

      — Это я заставил его помогать мне! Только я выручал Чимина!

      — Я достаточно услышал за дверью, — шипит он, выставляя перед носом Сонуна палец. — Достаточно, чтобы вы оба сию же секунду отправились на эшафот! У меня нет ни малейшего желания что-то обсуждать с такими мерзкими подонками, как вы, которые осмелились пойти против всей империи!

      Хосок не поднимает голову, но знает, что император сейчас смотрит на него. Он не считает себя виноватым за спасение Чимина, но чувствует себя подло за то, что обманывал Сонхёка — человека, который никогда не относился к нему плохо. Сонхёк в своё время оценил потенциал Хосока, принял его на службу к себе, тем самым помогая его семье остаться при дворе и спастись от нищеты. И, разумеется, его вывел из себя такой поступок главного советника.

      — Я до последнего не хотел верить самому себе, — сквозь зубы говорит Сонхёк. — Когда мне сказали, что Сонун тайно пишет кому-то, я не поверил. Когда мне сказали, что для него приходят безымянные письма в ответ, я не обратил внимания. Посчитал, что ты снова увлёкся каким-нибудь мальчишкой, но помогать Чимину! Что, он стал тебе роднее отца?!

      — Ты несправедлив к нему! — не выдерживает Сонун. — Он никогда не хотел быть императором, он никогда не хотел власти! Он всего лишь хотел мирной жизни, в которой он мог бы не переживать за то, что этой же ночью его прикончат!

      — А ты поверил!

      — Да! Потому что он никогда меня не обманывал!

      Сонхёк бьёт сына уже по другой щеке, закипая от разрывающей его ярости. В глазах будто темнеет, когда он слышит, что его собственный сын отвернулся от него ради кого-то там единокровного брата, выращенного шайкой безродных бродяг. А ещё и Хосок — это уже двойное предательство. Сонхёку стоило догадаться, что Сонун не провернёт всё это один и ему будет нужна поддержка кого-то столь же влиятельного, как и сам Сонхёк. Кого-то, кто одним из первых узнаёт о всех приказах императора.

      Его сын всегда был безрассудным, это Сонхёк понял уже тогда, когда узнал о его интрижке с сыном одного из гвардейцев. Но Хосок ответственный, обязательный и серьёзный человек. Как Сонуну удалось подбить его на подобную аферу? Как Хосок согласился на такое?

      Один из гвардейцев, заметив смятый комок бумаги, сжатый в руке Хосока, вырывает скомканное письмо и без лишних слов отдаёт императору. «Прости, Чимин...» — думает про себя Хосок, сжимая губы в тонкую линию. Они делали всё, чтобы спасти Чимина, но в конечном итоге отказались теми, кто подставили его. Им нет прощения. Они не смогли.

      Сонхёк суровым взглядом бегает по строчкам в письме, стараясь разобрать каждое слово и не обращая внимание на то, как всхлипывает Сонун. Он также понимает, что это конец и для Чимина, и для Хосока, и для него самого. И если ему и Хосоку ещё могут сохранить жизнь, то Чимину однозначно придёт конец. А Сонхёк тем временем как раз дочитывает до того момента, где Чимин по секрету говорит, что он и ещё кое-кто отправляются в Аамос на поиски лидера заговорщиков. Он не указывает, зачем именно они туда отправляются, но Сонхёк и без этого знает зачем.

      «...Бессмертный маг просил не говорить об этом, но я хочу, чтобы ты знал: скоро мы отправляемся в Аамос, конкретно в Саксар, откуда и берёт своё начало заговор. Не хотелось бы думать о мрачном, но я боюсь, что со мной может что-то случиться, пока я там, поэтому я хочу, чтобы ты был в курсе того, что со мной.
      Извини, что долго время не писал. Ты очень дорог мне, Сонун, но я по-прежнему считаю, что ты не должен так подставляться из-за меня.
      Береги себя»

      — Подготовить отряд для отправки в Саксар, — командует одному из гвардейцев Сонхёк, и тот сию же секунду вылетает из спальни. Он едва не сталкивается с женой Сонхёка и матерью Сонуна — Ёнсу, которая, заслышав крики, поторопилась в спальню Сонуна.

      Женщина влетает в комнату и, увидев происходящее, бросается к сыну.

      — Да отпустите же вы его! — шипит она на гвардейцев, которые удерживали руки Сонуна. — Сонхёк, он твой сын! Как ты можешь?!

      — Мой сын — предатель, — железным голосом чеканит император и сжимает в руке и без того смятый лист. — Он жив, только потому, что у меня больше нет наследников. А ты...

      Сонхёк поворачивается к Хосоку и заставляет его поднять голову. Советник смиренно смотрит в глаза, но в них нет ни единой капли сожаления или мольбы о помощи. Казалось, Хосок уже смирился со своей возможной участью, поэтому даже не надеется на спасение со стороны членов семьи Сонхёка, не говоря уже о нём самом. Хосок ждёт, когда император отдаст приказ отволочить его в темницу, а уже на следующее утро его голова будет лежать в корзине под гильотиной отдельно от тела, и вся столица будет смотреть на него, как на предателя, совершенно забыв все те годы, которые Хосок проработал на Сонхёка.

      — ...а ты остаёшься в живых только потому, что верно служил мне на протяжении многих лет, — выплёвывает Сонхёк, и гвардейцы по взмаху его руки отпускают Хосока. Тот падает ничком на холодный пол и закрывает глаза.

      Император, бросив презрительный взгляд на сына и советника, уходит прочь, а вслед за ним комнату покидают и гвардейцы. Хосок прижимается онемевшей от удара щекой к каменной поверхности. Он слышит всхлипы Сонуна, его невнятное бормотание и глухое «тише-тише, мой мальчик» госпожи Ха, и закрывает глаза, желая максимально оградиться от режущей реальности. Они не смогли защитить Чимина. Теперь ему конец.

***

      Проходит всего ночь, но Тэхёну кажется, что пролетает как минимум неделя — неделя его бездействия. Он хочет сорваться, куда-нибудь бежать, заниматься чем-нибудь таким, что смогло бы приблизить его к Чонгуку, но он элементарно не знает, что ему делать. Чанми сказала, что башня осведомлена о случившемся, но разве тогда они не должны были отдать приказ в срочном порядке? Разве Юнги не должен был послать за Тэхёном или хотя бы отправить ответное послание, в котором велел бы ему возвращаться в башню? Почему никто никак не отреагировал на похищение Чонгука?

      Ночевать в лесной хижине Тэхён попросту не мог, да и Чанми с Джихуном не были намерены оставлять его в одиночестве, поэтому весь день и всю бессонную ночь он проводит в их доме. Сон так и не приходит к нему, и утром Чанми находит Тэхёна на кухне, сидящим в кресле в самом неприметном уголке. По нему прекрасно видно, что он даже не пытался сомкнуть глаза. Его дрожащие пальцы нервно перебирали бахрому на самодельном пледе, которым накрыто кресло, и неосознанно вытаскивали нитку за ниткой. Чанми с сожалением смотрит на племянника, но ничего не говорит. Сейчас все его мысли далеко с Чонгуком.

      Тэхён не имеет ни малейшего представления, зачем заговорщикам мог понадобиться Чонгук. И уж тем более он не знает, почему Чонгук так покорно ушёл с ними. Его сознание явно было не одурманено, потому что у него хватило сил в последний момент сообщить Тэхёну о похитителях. К тому же, Тэхён не обратил на это внимание вчера, но сейчас он вспоминает следы крови на земле. Но Чонгук был в целости и сохранности, значит, он давал отпор. Тогда почему сдался? Почему пошёл с ними?

      И значит ли это, что Чимин и Минджи сейчас тоже в руках заговорщиков?

      — Проклятье, — шипит себе под нос Тэхён и массирует виски: от бессонной ночи, наполненной самыми мрачными мыслями, нещадно раскалывается голова.

      — Тэхён, — аккуратно зовёт Чанми, — тебе нужно поесть.

      — Я не хочу, — Тэхён вздыхает и поудобнее усаживается в кресле, поджимая под себя ноги. — Никаких сообщений...?

      — Ничего не приходило, — в который раз повторяет Чанми и в который раз разбивает надежды Тэхёна. — Возможно, Юнги не хочет ставить тебя под угрозу, поэтому решил действовать самостоятельно...

      — Но он даже не знает подробностей! Всё, что Вы ему сказали, это то, что Чонгука забрали заговорщики!

      Он судорожно вздыхает и замолкает. Где-то задней мыслью Тэхён понимает, что ему нельзя срываться на Чанми и что она, может быть, права, но почему башня так яростно отвергает его помощь? И это после того, как он и Чонгук успешно справились с заданием помочь Минхёку вернуть Ханёна домой. Если бы они не сидели без дела, если бы они были в башне...

      Чанми осторожно присаживается на подлокотник и кладёт ладонь на голову Тэхёна, мягко запуская пальцы в его отросшие волосы. Она чувствует, как напряжён Тэхён и как он дрожит. Мальчик сильно переживает за своего друга, и Чанми его прекрасно понимает, но ничем помочь не может. Именно поэтому она просит Тэхёна дать волю чувствам, просит плакать, пока никто не видит, «а я никому не расскажу». Она прижимает его голову к своей груди, гладя по голове, пока Тэхён тихо всхлипывает и с силой кусает губу, стараясь сдержать свои слёзы.

      — Может быть, тебе кажется, что ты остался один, — вполголоса произносит Чанми, — но это неправда. Юнги ни за что в жизни не оставит это просто так: заговорщики забрали не только дракона, который принадлежит башне, но и верного товарища. Никогда не забывай, что Юнги — один из самых могущественных магов нашего мира, один из тех, кто в своё время зародил магию и хранит её по сей день. Ты должен верить ему. А если не получается... То верь в Чонгука. Он сильный, и его не просто сломить.

      После этих слов Тэхён начинает успокаиваться. Он действительно должен верить в Чонгука, как и пообещал ему. К тому же, Чонгук дал Тэхёну обещание не быть сломленным, поэтому ни у одного из них не остаётся выбора. Это, конечно, не подбадривает до той степени, когда появляется прилив сил, но Тэхён избавляется от ненужных слёз, которые делу никак не помогут. Он будет верить в Чонгука, будет верить и в Юнги. Но всё, чего ему действительно не хватает, — это знание ситуации. Предпринял ли что-то Юнги, отправился ли кто-то в Аамос, связано ли это как-то с Чимином и Минджи, да и что вообще происходит там с последними двумя. Вернулись ли они из Аамоса? Как всё прошло? Как себя чувствуют Чимин и Минджи на данный момент? Как...

      — Матушка! — кричит со двора Джихун, привлекая внимание своим взволнованным голосом. — Я вижу дракона!

      Чанми слезает с кресла и подходит к раскрытому окну, перегибаясь через подоконник, чтобы всмотреться в небо, пока Тэхён неловко топчется позади, борясь с желанием оттолкнуть тётю и взглянуть самому. Перед тем, как выбежать из кухни, Чанми мимоходом бросает Тэхёну, что в небе действительно виден снижающийся дракон, а судя по её собственным ощущениям — с ним маг. Тэхён ещё плох в распознавании магии, и вчера был единичный случай, когда он чувствовал угрозу от магов, как ему позже объяснила Чанми.

      Тем не менее, он несётся во двор вслед за ними, останавливаясь у раскрытой калитки. Порывистый поток ветра, едва не сносит его, когда дракон начинает опускаться на плоский берег у реки, поднимая на ней волны. Тэхён прикрывает слезящиеся от ветра глаза рукой и крепко впивается пальцами в деревянную доску забора, чтобы устоять на месте. Когда приземление завершается, Тэхён может открыть глаза и рассмотреть прибывших. Дракона, который складывает крылья и ложится на землю, он видит впервые. Хотя из всех драконов он видел только Намджуна и Чонгука, но при этом часто слышал, что при башне было много выращено драконов, которые до сих пор верны Неприкосновенному кругу.

      Не в силах более стоять на месте, Тэхён пробегает мимо Джихуна и несётся к Чанми, которая уже встречает прибывших. Тэхён замечает, как кто-то спрыгивает с шеи дракона и как Чанми тут же обнимает этого человека. У него спирает дыхание, когда он начинает догадываться, кого его тётя могла так тепло встречать.

      — О боги, Тэхён... — выдыхает Сокджин и ловит сына в свои объятия. Он крепко прижимает юношу к себе, стискивает буквально до боли и прикрывает от отчаяния глаза: не таким он хотел встретить Тэхёна спустя несколько месяцев их разлуки. Тэхён сломлен и напуган тем, что оказался в полном одиночестве. Чанми и Джихун не настолько близки ему, как близок Чонгук и как близок Сокджин.

      — Всё хорошо, сын, я здесь, — беспорядочно шепчет он на ухо притихшему Тэхёну, который лишь крепко сжимает в руках рубашку на широкой спине отца. — Мы вернём Чонгука, слышишь? Мы вернём его...

      — Сокджин, — зовёт Чанми, — не хочу прерывать вас, но мне нужно с тобой поговорить.

      — Да, да, — Тэхён понимает, что ему нужно отцепиться и дать свободу отцу, но он не может заставить себя отстраниться, пока Сокджин аккуратно не отодвигает сына от себя. — Побудь здесь, Тэ. Я скоро вернусь, и мы отправимся в башню, слышишь меня? Всё будет хорошо.

      Тэхён быстро кивает, но на деле почти не слушает Сокджина. Он ещё не отошёл от непрошенных эмоций, которые нахлынули этим утром, когда Чанми просила его выплакаться, поэтому ему довольно трудно сконцентрироваться на словах отца. Он повторяет в голове заветное «всё будет хорошо» словно мантру и хочет верить, но не может. Ему всё ещё страшно признавать, что заговорщики что-то могут сделать с Чонгуком. И уж тем более он не может избавиться от ужасающей мысли, что это была их последняя встреча.

      Чанми уводит Сокджина в дом, и по пути мужчина постоянно оборачивается на сына. В его взгляде читается утешение, которое немного помогает Тэхёну справиться с накатившей тревогой. Он смотрит им вслед, пока они не скрываются во дворе. Джихун неловко топчется у калитки, в упор пялясь на громадное существо у воды: дракон складывает передние лапы перед собой и опускает на них голову, шумно выдыхая в землю и поднимая в воздух песок.

      «Так значит, ты и есть Ким Тэхён?» — слышит в своей голове Тэхён. Он начинает озираться, не до конца понимая, кто с ним говорит, но быстро догадывается. Тэхён виновато смотрит на дракона, который пристально наблюдает за ним одним глазом, и неловко кланяется в знак приветствия: он не знает, как ему нужно вести себя с другими драконами, у него не было такого большого опыта.

      «Прими мою благодарность за помощь в Канае», — вновь произносит дракон.

      — В Канае? — переспрашивает Тэхён, а потом ахает от удивления. — Вы Джу Ханён! С Вами всё в порядке? Вы уже оправились?

      Ханён тихо смеётся.

      «Да, и всё благодаря вашей помощи. Уверен, проведи я у драконоборцев чуть больше времени — и мы бы никогда не познакомились. Жаль, что я пока не могу отблагодарить твоего друга, но в скором времени мы исправим ситуацию»

      Услышав о Чонгуке, Тэхён снова мрачнеет и с надеждой смотрит на дракона.

      — Вам... Вам что-нибудь известно?

      «Юнги знает о ситуации и не спустит заговорщикам эту выходку с рук, если ты об этом. Я склонен верить ему, поэтому и тебе советую. Сейчас у башни и без того нелёгкое время, на Юнги навалилось много проблем, но он найдёт выход из этого положения»

      — Всё настолько плохо? — хмурится Тэхён. В конце концов, он не в курсе положения уже два с лишним месяца, поэтому даже не может предположить, что происходит за пределами леса. Единственное, что ему удалось вызнать за всё это время, — в Канае удручающая обстановка и их отношения с Васантерией ухудшаются с каждым днём.

      «Не я должен об этом говорить, но всё хуже некуда», — со вздохом признаётся Ханён, и Тэхён отчётливо слышит, как он раздражён. Дракон выпускает через ноздри горячий воздух, поднимая пыль, которая тут же оседает на ступнях Тэхёна. — «Юнги раздал всем указания и отправился в Аншал, столицу Гласиса, на круглый стол. Он созвал всех бессмертных магов, а это означает, что конфликт между империями набирает обороты. Заговорщики сами подписали себе смертный приговор, когда посягнули на то, что принадлежит Неприкосновенному кругу»

      — Они что-то украли?

      «Во-первых, Чонгука. Он дал клятву на кодексе магии, а значит отныне и навсегда является частью Неприкосновенного круга, а конкретно — Бессонной башни. Одного этого пункта хватает, чтобы хотя бы один бессмертный маг вмешался. Во-вторых, были похищены урны с прахом Хвисена и Моги, которые были в Светлом храме. Возможно, ты не знаешь, но паломники со всего света преодолевают огромные расстояния, чтобы поклониться этим урнам, а заговорщики посмели осквернить святыню, тем самым лишив весь мир веры в божественную силу праха Хвисена и Моги»

      В голосе Ханёна слышится злость, будто он готов сию же секунду разорвать любого, кто будет хотя бы заподозрен в участии в этой краже. Тэхёну сложно воспринимать масштаб пропажи во всей её полноте, поскольку об этих урнах он ранее не слышал. Что уж говорить, он и о предании узнал относительно недавно, а о том, что предание правда, — и вовсе пару месяцев назад. Даже так, ему всё равно сложно поверить в истинность этих событий.

      «А в-третьих... заговорщики обезглавили Намджуна, а его голову оставили на месте украденных урн»

      — Нет, — шепчет Тэхён, неверяще взглянув на Ханёна. — Нет, быть не может. К-как...?

      Он опасно шатается, готовясь упасть, но Ханён сворачивает свой хвост вокруг туловища и не позволяет Тэхёну свалиться на землю. Сам парень лишь чувствует под собой скользкую чешую и не может заставить себя встать ровно. Внезапные вести сваливаются на плечи Тэхёна тяжёлым грузом, словно он ответственен за происходящее. Почему плохие новости всегда настигают кучей? И почему смерть забирает невинных? Намджун не достоин такой участи. Он не достоин такой смерти, не достоин такого насмешливого отношения заговорщиков к его бездыханному телу. Эти ублюдки решили, что будет забавно оставить его голову на месте, где когда-то покоились те, кому поклоняется весь мир?

      Только подумав об этом, Тэхён начинает чувствовать вместо слабости ярость, накрывающую его подобно волне. Он готов голыми руками разорвать каждого участвующего в заговоре человека. Ему плевать, что большая часть из них маги. Даже если он умрёт, он не даст им спокойной жизни и после смерти. Потому что они не достойны её.

      — Они заплатят за это, — цедит сквозь зубы Тэхён и сжимает руки в кулаки. — Они умрут в таких же муках. Даже хуже.

      «Поверь, вся башня желает растерзать их лично, и я в том числе. Постарайся собраться с силами и усмирить гнев. У тебя будет достаточно времени обдумать это»

      — Достаточно времени? Разве башня не собирается действовать незамедлительно? — Тэхён отходит подальше, чтобы лучше видеть дракона и иметь возможность смотреть ему в глаза. — И что с Чимином и Минджи?

      «От них нет вестей, но судя по тому выводу, к которому пришёл Юнги, заговорщики не причинят им вреда: мать и тётя Чимина хотят возвести его на трон, но так, чтобы быть его приближёнными. А как они добьются такого результата, если Чимин будет сопротивляться и воспринимать их как врагов? А Минджи... я не знаю подробностей, но Минджи нужна им в целости и сохранности. Они не тронут её»

      — Мне ещё сложно думать в положительном ключе после новости о Намджуне, — признаётся Тэхён со вздохом. — Проклятье, не могу поверить... Я не знал его так хорошо, как Вы, но он же... он...

      «Я понимаю, Тэхён. Прекрасно понимаю»

      Слыша в голосе Ханёна боль, которая задевает даже его, Тэхён опускает взгляд в землю и замолкает. Намджун был добр к нему, радушно встретил его в первый раз, словно мечтал познакомиться с Тэхёном всю свою жизнь. Он раскрыл глаза на многие факты о жизни дракона, а также был верным наставником Чонгука. «Боги, что будет с Чонгуком, когда он узнает...» — с ужасом думает Тэхён, чувствуя подступивший к горлу ком.

      Он решает, что стоит перевести тему, потому что, как сказал Ханён, у него будет достаточно времени, чтобы как следует размусолить это. Да и самому Ханёну не помешало бы хоть на толику отвлечься от невесёлых мыслей.

      — Как... — Тэхён запинается буквально на мгновение от того, что всё ещё чувствует себя не очень хорошо. — Как вы смогли прибыть так быстро? Когда мы летели в Канай, то добрались до этих мест только через два дня.

      «Я и Сокджин отправились сразу, как только Юнги сообщили о произошедшем: он отдал приказы магам башни, после чего мы вылетели к вам и не делали остановок. Вы же добирались долго, потому что делали частые передышки: Чонгук никогда до этого не летал на такие длительные расстояния, а мне уже не привыкать. Я намного старше него и выносливости у меня больше», — Ханён делает паузу и, прежде чем Тэхён успевает спросить что-либо, усмехается. — «Ради всего святого, скажи своему другу, чтобы он не боялся меня. Я его страх могу за милю учуять»

      Тогда-то Тэхён и вспоминает о Джихуне, который всё это время топтался у калитки и в упор пялился на дракона. Он не решался и до сих пор не решается подойти, даже когда Тэхён с улыбкой смотрит на него и манит рукой. Сам Тэхён только сейчас задумался, слышал ли Джихун их беседу, однако судя по его неровным шагам в их сторону, — не слышал.

      — Джихун, не бойся, — ласково улыбается Тэхён, стараясь хоть как-то подбодрить парня. — Это Джу Ханён, дракон Бессонной башни.

      — З-здравствуйте, — заикаясь, приветствует Джихун и, будто опомнившись, низко кланяется. — М-меня зовут Ким Джих-хун, рад с Вами п-познакомиться.

      «Какой пугливый. Никогда драконов не видел, да?» — по-доброму усмехается Ханён. — «Не беспокойся, мы не причиняем вреда людям, пока они сами не настроены к нам враждебно. Запомни это и никогда не бойся дракона заранее»

      Джихун виновато улыбается и заметно расслабляется, видя, что его понимают и не осуждают. Ханён говорит так, словно старик общается с совсем юными мальчишками и учит их жизни. В общем-то, он имеет право: сколько лет он уже прожил? Отец уже рассказывал ему и Чонгуку, что длина жизни драконов, выращенных магами, зависит от того, в каком обличии они живут дольше. Наверняка Ханён предпочитает свою настоящую форму, поэтому и прожил, наверное, столетие. Спрашивать о таком не очень удобно, поэтому Тэхён лишь поджимает губы.

      Со стороны дома слышится скрип входной двери. Тэхён с Джихуном одновременно оборачиваются в сторону звука, в то время как Ханён просто лениво переводит взгляд, даже не шелохнувшись. Со двора в их сторону идут серьёзные Сокджин и Чанми, и чем ближе они подходят, тем отчётливее Тэхён видит, что отец чем-то встревожен. Видимо, заметив взволнованность сына, Сокджин улыбается ему и с непонятной жалостью смотрит на Джихуна.

      «Всё обсудили?»

      — Да... — тихим голосом отвечает Сокджин и неуверенно смотрит на сестру.

      — Джихун, — строго зовёт сына Чанми, — ты летишь с ними в башню.

      — Что? Мама! — Джихун округляет глаза и почти кидается к матери, готовясь переубедить её, но холодный взгляд Чанми и лишь один взмах её руки останавливает его.

      — Джихун, это не обсуждается, — одним тоном женщина показывает, что не намерена участвовать в спорах и что решение никак не обговаривается. — Я растила тебя не для того, чтобы ставить под угрозу, а в Бессонной башне куда безопаснее, чем в лесу.

      — Я не оставлю тебя одну! — настаивает Джихун, и Тэхён невесело думает, что Чанми сама воспитала его таким упёртым. — Если в лесу опасно, тогда лети с нами!

      — Извините, — вмешивается Тэхён, — но почему в лесу опасно?

      — Заговорщики как-то прознали об этих местах, раз смогли найти Чонгука, — вздыхает Сокджин. — Вполне вероятно, что они знают и о том, что в лесу вы жили не одни, поэтому осведомлены и об этом доме. Юнги уверен, что войны не избежать, и Неприкосновенный круг не сможет остаться в стороне. Когда заговорщики решат вторгнуться в Хидзэй, они пойдут через лес, потому что идти по трактам — идти в открытую, и ближайшие селения быстро передадут информацию о вторжении. Лес — территория Круга, а именно Бессонной башни. Это значит, что заговорщики не могут не пройти через границу Круга.

      — Я не понимаю, — хмурится Тэхён.

      — Заговорщики преимущественно маги, а что я тебе говорила о наших возможностях? — с улыбкой спрашивает Чанми. — Ты, может быть, всё ещё плохо чувствуешь чары, но у меня были годы тренировок, и я могу почувствовать постороннюю магию, исходи она хотя бы от одного мага в лесу. А представь, что будет, если в лес вторгнутся сотни магов. Как только это произойдёт, я сообщу башне о вторжении.

      — Это полное безрассудство! — на эмоциях кричит Тэхён и безумными глазами смотрит на тётю. — Вы хотите остаться одна в лесу, зная, что армия магов Аамоса будет переходить через эти места!

      — Мне тоже это не нравится, — признаётся Сокджин и загнанно смотрит на сестру. — Ты уверена в своём решении? Башня что-нибудь придумает, мы сможем узнать о вторжении первее гвардии Хидзэй. Не стоит рисковать собой.

      — Джин, я знаю, что делаю. Заберите Джихуна и отправляйтесь, — этим Чанми ставит точку в разговоре и в упор смотрит на сына. Джихун не смеет ей перечить, но ему явно не нравится эта затея. Настолько, что, возможно, при первой же возможности он вернётся сюда, несмотря на любые препятствия.

      Тэхён отворачивается, когда Джихун крепко обнимает мать, потому что не хочет быть свидетелем чего-то столь личного. Ему боязно за Чанми, но представить, каково Джихуну оставлять мать в полном одиночестве, зная, что опасность может настигнуть её в любой момент, — невозможно. Тэхён поднимает взгляд на Сокджина и сразу же замечает отчаяние в его глазах: он уже потерял одну сестру, поэтому не может себе позволить лишиться второй. Однако сама сестра решает по-другому.

      — Чанми, пожалуйста, возьми, — Сокджин начинает рыться в сумке, привязанной на поясе, и достаёт оттуда ворох бумажных печатей с уже написанными иероглифами и символами, — возьми хотя бы это. Пожалуйста. Воспользуйся ими, не испытывай удачу.

      — Хорошо, — безоговорочно соглашается Чанми и притягивает брата за плечи к себе, мягко обнимая. Она что-то шепчет ему на ухо, привставая на носочках, и несвойственно ей нежно целует Сокджина в щетинистую щёку. — Со мной всё будет хорошо, я клянусь тебе. И ты поклянись, что...

      — Я прослежу за Джихуном. Обещаю.

      «Не хочу показаться грубым, но чем быстрее мы вернёмся...» — говорит Ханён.

      — Верно, верно, — тут же суетится Чанми. — Джихун, во всём слушайся дядю, не мешайся магам и относись к ним почтительно. Не сиди без дела, помогай им, чем только сможешь, слышишь меня?

      — Да, мама, — едва не плача, кивает Джихун.

      Пока Чанми продолжает давать сыну наставления, Тэхён подкрадывается к Сокджину и осторожно спрашивает шёпотом:

      — Пап, как мы полетим с Джихуном, если он сегодня только впервые в жизни увидел дракона?

      Вместо внятного ответа Сокджин просто достаёт из своей сумки смотанную верёвку. Когда приходит время устраиваться, Джихуна подсаживают первым; в его глазах Тэхён видит страх, и очень понимает его — парень не только оставляет мать, но и впервые седлает что-то, кроме лошади. Замысел Сокджина прост: он привязывает грудь Джихуна к шипу как можно крепче. И хоть Ханён уверяет, что перелёт не требует хитрых манёвров, которые могли поставить их жизнь под угрозу, Сокджин потуже затягивает узлы и проверяет прочность верёвки.

      Когда Ханён с тремя спутниками на его шее поднимается с земли, Чанми, отошедшая подальше, с тревогой, которой не было прежде, смотрит лишь на своего сына, но стоит их взглядам пересечься, как она тут же возвращает то напускное спокойствие. Тэхён замечает их общий страх, потому что сам боится, что сейчас он видит Чанми в последний раз. Он не знает, как может приободрить Чанми, потому что это практически невозможно: она остаётся одна в лесу, а Тэхён в скором времени будет окружён множеством людей, среди которых не будет самого важного. Он ловит на себе взгляд Чанми и читает в нём ясное: «Крепись».

      Ей Тэхён может пожелать то же самое. Он клянётся самому себе, что вернёт целого и здорового Джихуна такой же целой и невредимой Чанми, потому что больше Тэхён не позволит невинных смертей. И если заговорщики оставили на Чонгуке, Минджи и Чимине хотя бы царапину, он собственноручно казнит их. Хотя о чём речь: он казнит их, даже если они вернут их в целости и сохранности, потому что они посмели забрать их.

      «Чонгук, ты обещал остаться несломленным. Пожалуйста, помни это. Я приду за тобой», — думает Тэхён и закрывает глаза, когда дракон резко взмывает в небо.

***

      Чимин нервно вышагивает по комнате, не останавливаясь ни на секунду, пока Минджи сидит на кровати рядом с бессознательным Чонгуком и плавно поглаживает ладонью его взмокший лоб. Она несколько раз просила его не мельтешить так, но Чимин словно не слышит её, а может и вовсе намеренно игнорирует. В какой-то момент он, словно взбесившись, стягивает с себя жакет с золотыми вышивками, который заставляет носить Аён, и с рыком бросает его в угол комнаты, словно это половая тряпка.

      Прошлым вечером заговорщики притащили Чонгука к ним в комнату, и уже тогда он был без сознания. Всю ночь Чимин и Минджи поочерёдно сидели рядом с ним, контролировали его состояние и дыхание, опасаясь того, что на него наложили какое-нибудь заклятие или вовсе отравили. Но Минджи несколько раз проверяла Чонгука на наличие остаточной магии и с уверенностью говорила, что не чувствует ни капли чар. Чимина не устраивал подобный ответ, ведь если с Чонгуком всё хорошо, почему он без сознания и не просыпается?

      Только вот ещё больше его интересует, почему Чонгук вообще здесь. Неужели башня отправила его на их поиски, а заговорщики перехватили? В таком случае, быть не может, что Чонгук прибыл один — дракон в стране с могийской верой не должен разгуливать в одиночестве. Значит, есть кто-то ещё. Тэхён? Вряд ли Тэхён разделился бы с Чонгуком или позволил его скрутить. Зная его, он бы уже ломился в эту комнату, да и вообще делал что угодно, лишь бы не сидеть сложа руки. Так почему Чонгук здесь?

      — Чимин, успокойся, — в который раз просит Минджи и смотрит на парня исподлобья, уже не рассчитывая хоть на какую-нибудь ответную реакцию.

      Однако в этот раз Чимин говорит с ней.

      — Неужели тебе не кажется это странным? Зачем им, — громким шёпотом говорит Чимин и указывает на дверь, имея в виду Аён и Мину, — нужен Чонгук? Не пытайся меня убедить, что это случайность, потому что мы оба видели, что они сделали с Намджуном. Чонгук такой же дракон, и они запросто могли бы прикончить его, так почему не сделали этого?

      — Думаешь, он для чего-то нужен им? — тихо спрашивает Минджи и зачем-то растирает ладонями чонгуковы плечи. — Проклятье, я не понимаю, что с ним. Магия не использовалась, значит, его чем-то усыпили.

      — Я не знаю, Минджи, честно не знаю, — вздыхает Чимин и впервые за всё утро садится в кресло, пряча уставшее лицо в ладонях. — Я не знаю, почему они хотят возвести меня на трон. Я не знаю, почему они убили Намджуна, а тебя встретили так приветливо. Я не знаю, зачем они предоставляют нам все эти королевские удобства. А теперь они притаскивают к нам бессознательного Чонгука и ничего не говорят. Я не знаю.

      Минджи смотрит на Чимина нечитаемым взглядом, после чего молча протягивает ему руку, в которую тот вцепляется, словно это его единственное спасение. Он прижимается к тыльной стороне ладони своими губами и закрывает глаза, стараясь усмирить тревогу внутри. Он должен радоваться, что Чонгук жив, что с ним не сделали того, что сотворили с бедным Намджуном. Прошло два с лишним месяца, но до сих пор в самых страшных кошмарах он видит прикованного цепями к колонне Намджуна, его последний взгляд на них, которым он просил прощение, а потом...

      Пусть заговорщики и относятся к ним почтительно, выказывают своё желание исполнять любой их приказ, Чимин не понимает этого. Их не выпускают на улицу, все входы и выходы охраняются, территория штаба снаружи патрулируется, поэтому у них даже не было ни единого шанса сбежать. Разумеется, Чимин не сидел без дела; он искал любую лазейку, которая помогла бы им выбраться во внешний мир. Однажды у него получилось найти потайной ход, которого на следующий день словно и не было. После этого у Чимина начали опускаться руки.

      Да даже если бы они и сбежали, их быстро вернули бы обратно: заговорщики заполонили столицу, и Аён может узнать о каждом шаге любого, кто ей интересен. Чимин не знает точно, но ему кажется, что Аён имеет большой вес в Аамосе, поскольку не раз видел в стенах штаба имперских стражников, и они приходили явно не с обыском.

      Их словно заперли в коробке. Они могут беспрепятственно посещать любую комнату, любую залу, общаться с кем угодно, но за ними постоянно следят, даже когда кажется, что поблизости никого. Мина не прекращает свои попытки наладить отношения с сыном, но Чимин не воспринимает её как мать и всячески делает вид, что она для него — помеха. Аён же воркует над Минджи, постоянно интересуется, как её самочувствие, и даже несколько раз пыталась невзначай заговорить с ней о некромантии. Но что Чимин, что Минджи — ни один из них не собирался любезничать с этими женщинами.

      Минджи грустно смотрит на притихшего Чимина, уткнувшегося лицом в её руку, и переводит взгляд на Чонгука. Свободной ладонью она вновь трогает его лоб и с удивлением отмечает, что жар ненормально быстро спал, видимо, из-за того, что организм начал перебарывать дурман. Магесса хочет сказать об этом Чимину, но Чонгук внезапно хмурится и мычит, приходя в сознание. Чимин быстро реагирует на звук, падает на колени перед кроватью, взволнованно заглядывая Чонгуку в лицо. Пока парень пытается разлепить глаза и прийти в себя, Минджи шустро подбегает к столику с графином воды и наливает немного в стакан, тут же возвращаясь к Чонгуку.

      — Выпей, выпей, — суетливо просит она и подносит стакан к губам Чонгука, пока Чимин аккуратно придерживает его голову. Когда Чонгук всё выпивает, Минджи и Чимин терпеливо ждут, когда он сможет понять, где сейчас находится.

      — Как себя чувствуешь? — спрашивает Чимин, когда Чонгук приподнимается на локтях и хмуро осматривается.

      — Погано, — хрипит в ответ Чонгук и тупит взгляд на Чимине. — Какого...

      — Ты в Аамосе, в штабе заговорщиков, — торопится напомнить Минджи. — Они принесли тебя уже без сознания вчера вечером, а сейчас полдень. Ты помнишь, что произошло?

      Чонгук долго смотрит на неё, видимо, пытаясь восстановить воспоминания. Он помнит утро в лесу, взъерошенного Тэхёна, который проснулся ни свет ни заря и сразу же убежал за рыбой на реку... События, которые происходили потом, заставляют Чонгука вскочить на месте, напугав Чимина и Минджи. Заговорщики забрали его, угрожая жизнью любимого. Он точно помнит, что видел бегущего к нему напуганного до чёртиков Тэхёна. Кажется, Чонгук даже крикнул ему, что эти люди заговорщики. «Что было потом?» — спрашивает себя Чонгук и, несмотря на лёгкое головокружение, медленно ходит по комнате.

      Заговорщики вместе с ним переместились с помощью магии, и Чонгук лишь помнит, как его ослепила яркая вспышка, после которой ему и стало плохо. Дальше воспоминания до ужаса размыты, и Чонгук более-менее нормально помнит одно: кто-то начал жечь травы, какие жгли, когда Чонгуку ставили метку. Он до сих пор помнит едкий запах, ощущение, что у него отняли все конечности, и будто тело было совсем не его. Он думает, что такое состояние сейчас именно из-за этих трав, но только в этот раз состояние гораздо тяжелее, чем тогда. Да и сейчас в голове словно какая-то пелена. Одно непонятно — зачем это сделали.

      — Тэхён, лес, заговорщики... — бормочет под нос Чонгук и останавливается, поворачиваясь к Чимину и Минджи. — Мы были в лесной хижине ранним утром. Тэхён ушёл на реку ловить рыбу, а я остался. Мне показалось, что лес встревожен, и я испугался за Тэхёна, потому что он не взял с собой оружия. Я выбежал из хижины, и на улице меня перехватили заговорщики. Два мага и один мечник. Они сказали, что заберут меня, потому что я нужен их госпоже, но я не дался. Потом они сказали, что с ними прибыл четвёртый человек, который может убить Тэхёна, если...

      — Что?! — вскрикивает Минджи и вскакивает, но Чимин сажает её обратно в кресло и просит успокоиться: им нужно дослушать Чонгука до конца.

      — Думаешь, я позволил бы им убить Тэхёна? — вздыхает Чонгук, после чего морщится и потирает лоб; внезапно вспомнив о клятве на крови, он с удивлением смотрит на свою ладонь, на которой нет и следа от пореза. — Магесса поклялась мне, что они не тронут Тэхёна, если я добровольно пойду с ними... И я пошёл. Больше я ничего не помню.

      — Да уж, угрожать в их стиле, — недовольно фырчит Чимин.

      — Где мы? — спрашивает Чонгук, озираясь по сторонам.

      — Мы в штабе заговорщиков, — вкрадчиво повторяет Минджи и, взяв Чонгука за руку, тянет за собой, чтобы он присел. — Тебе не говорили, зачем ты им понадобился?

      — Кажется, нет, — Чонгук не прекращает массировать руками виски и лоб и постоянно морщится от боли; всё же, ему не стоило вставать так резко. — Проклятье, ничего не соображаю. Значит, прошёл всего день?..

      Минджи молча кивает и на всякий случай вновь наливает в стакан воды. Она и Чимин дают Чонгуку немного времени, чтобы прийти в себя, потому что в таком состоянии он не способен ни сам рассказывать, ни слушать кого-то другого. Легче Чонгуку не становится, и тогда Минджи принимает решение усыпить его насильно, чтобы за это время организм смог отдохнуть от сильного действия дурманящих трав. Когда она перестаёт зачитывать заклинание над уснувшим Чонгуком, Чимин просит её побыть в комнате, чтобы не оставлять Чонгука одного, пока он сам сходит им за едой. Минджи лишь устало улыбается и кивает.

      В который раз Чимин корит себя, что смеет давать волю эмоциям и показывать свою слабость, в то время как Минджи, его милая Минджи, держится особняком. Да, она также напугана, не знает, чего ожидать, но она та, кто вселяет уверенность в Чимина и не позволяет сдаться. Именно поэтому Чимину важно как можно скорее выбраться из этого дерьма, вернуть Минджи в безопасное место, где они не будут переживать за свои жизни.

      К счастью, за всё это время, пока он твёрдой походкой направляется на кухню, забирает поднос с едой, который предназначался им, и возвращается обратно, ему удаётся избежать неприятных встреч с Аён и Миной. Неприятны эти встречи только для него самого, а вот сами женщины постоянно рады ему и норовят обнять, приласкать, словно он потерянный много лет назад родственник. Так оно, на самом деле, и есть, вот только он не был потерян — его бросили и забыли.

      Чонгук спит ещё пару часов, и в это время Чимина и Минджи никто не тревожит, как это обычно бывает, когда они долгое время не покидают комнату. Чимин заставляет Минджи также отдохнуть, а сам усаживается в углу комнаты и пытается понять, для чего их всех здесь собрали. То, для чего им нужен Чимин, ясно и без дополнительных подсказок, но Минджи и Чонгук? Возможно, они приняли Минджи, потому что когда-то она была с заговорщиками и помогала им, но это не объясняет слишком трепетное отношение Аён к ней. Куда логичнее было бы, если бы Минджи воспринимали как предательницу, ведь она ушла от заговорщиков.

      А Чонгук? Почему его так внезапно и срочно доставляют в штаб, дурманят травами и притаскивают в их комнату? Они хотят запугать Чимина и показать, что может быть, если он продолжит сопротивляться? Ему уже хватило смерти Намджуна, теперь он будет всю жизнь винить в этом себя, потому что тогда посмел оставить его. Аён никогда не делает что-то просто так, и все её действия и приказы к чему-то приводят. За маской добродушия скрывается очень расчётливый человек.

      — Как себя чувствуешь? — на автомате интересуется Чимин, когда видит, как Чонгук ворочается и открывает глаза, уставившись в потолок.

      — Лучше, чем в прошлый раз, — бормочет он. — Почему они вообще притащили меня сюда?

      — Хотел бы я знать, — вздыхает Чимин и, взяв поднос с уже порядком остывшей едой, присаживается на кровать рядом с Чонгуком. — Тебе нужно поесть, восстановить силы.

      — Где Минджи? — спрашивает Чонгук, осматриваясь; Чимин молча показывает в другой конец комнаты, скрытый балдахином, за которым, по всей видимости, вторая кровать и уснувшая на ней магесса. — Ты можешь объяснить, что происходит?

      Чимин немигающе смотрит на него и тяжело вздыхает, потому что ему снова придётся вспоминать это. Чонгук замечает быструю перемену, поэтому даёт возможность собраться с мыслями и всё рассказать.

      — Сначала всё шло по плану, — начинает Чимин. — Мы прибыли в Аамос, в мелкую деревушку на границе, выкупили лошадей и телегу, добрались до столицы. Намджун, как и было обговорено, не принимал настоящую форму, но ему было некомфортно. Оно и ясно: он ходил по столице империи, в которой драконы просто так не живут; к тому же, он привык к своей истинной форме, а тут его словно цепями сковали. Несколько дней мы бездействовали, элементарно не знали, как нам подобраться к заговорщикам. Минджи, конечно, была связана с ними, но ведь она ушла от них, и довольно давно, а это равносильно предательству. Как мы думали.

      — Что это значит? — Чонгук хмурится.

      — Минджи удалось вызнать координаты штаба у знакомых ей магов-заговорщиков, но это была западня. Эти маги сообщили Аён и Мине о том, что я путешествую вместе с Минджи, и они перехватили нас. Мы оборонялись, пытались отбиться от них, и Намджун... — Чимин сглатывает и внезапно севшим голосом продолжает говорить. — Он велел нам бежать, потому что я и Минджи были их основной целью. Сказал, что найдёт нас... Он... пожертвовал собой, остался вместе с заговорщиками, а мы... Проклятье, я должен был остаться с ним... Тогда бы... Тогда...

      Чонгук убирает поднос в сторону и придвигается к Чимину ближе, требовательно глядя ему в глаза.

      — Чимин. Что они сделали с Намджуном?

      — Мы с Минджи убежали, — с горечью признаётся Чимин. — Несколько дней плутали, прятались, не знали, как нам быть. Эти люди были настроены враждебно, мы понимали, что вряд ли сможем их переубедить, поэтому нужно уходить. Юнги дал Минджи с собой какую-то печать, которая смогла бы перенести нас в ближайшую башню, но Минджи не позволила себе оставить Намджуна одного, бросить в плену у заговорщиков. Он обещал вернуться, найти нас, но... время шло, и мы никак не могли связаться с ним, никак не могли отыскать... Потом заговорщики смогли выследить и отыскать нас, притащили в этот треклятый штаб, в главный зал, а там...

      Он поднимает на Чонгука блестящие от слёз глаза, и тот, кажется, понимает без слов, потому что его лицо моментально бледнеет, а рот открывается и закрывается как у рыбы — Чонгук не в силах выдавить из себя хотя бы одно слово.

      — Они пытали его, Чонгук. На нём не было живого места, — Чимина пробивает крупная дрожь. — И как только... как только нас привели, Аён... она приказала убить его. Чонгук, прости...

      У Чонгука шумит в ушах, из-за чего он больше не слышит, что говорит ему раздавленный собственными воспоминаниями Чимин. Всё это время, пока Чонгук жил в лесу вместе с Тэхёном, не знал бед и позволял себе расслабляться, Намджун терпел издевательства и пытки, спасая жизни Минджи и Чимина. Чонгук винит себя в беспечности, винит в том, в чём не виноват, ведь он элементарно не знал, как обстоят дела в Аамосе. Но как он посмел забыть о том, что его друзья и один из его наставников отправились в куда более опасное путешествие, чем их задание в Канае?

      «Я ведь не успел поблагодарить его», — с горечью думает Чонгук. Намджун так помогал ему, порой он относился к нему, как отец к сыну. Маги башни и Сокджин оказали огромную помощь Чонгуку, но ничто не сравнится с тем, что сделал для него Намджун — такой же дракон, как он сам, проживший несколько десятилетий. И он прожил бы ещё дольше, если бы не заговорщики.

      — Намджун не знал, где мы прятались, — через какое-то время говорит Чимин. — Он даже наугад не мог предположить, в каком месте мы могли бы скрыться в случае чего. Это не он нас раскрыл. Не по его наводке заговорщики нашли нас.

      — Тогда как они узнали? — глухо спрашивает Чонгук; вид у него такой, словно он вообще не слушает рассказы Чимина, да и мыслями далеко-далеко. В его голове до сих пор не может уложиться мысль, что он больше никогда не увидится с Намджуном, не сможет поговорить с ним...

      — Среди городской стражи много заговорщиков, — внезапно подаёт голос Минджи, и парни одновременно поворачивают головы в её сторону. — Всё сильно изменилось с тех пор, как я была соучастницей...

      За балдахином слышатся шорохи, скрипы, и вскоре магесса входит на свет, с жалостью смотря на посеревшее лицо Чонгука. Она услышала достаточно, чтобы понять, как его пошатнула новость о смерти Намджуна. Минджи самой до сих пор сложно принять это, но перед глазами картинки, как клинок вспарывает тонкую кожу на шее, как разбрызгивается красная кровь по серому полу, а в ушах до сих пор предсмертные хрипы Намджуна... Порой она просыпалась от собственного крика — эта сцена снилась ей почти каждую ночь.

      — К заговорщикам стали примыкать не только маги, но и обычные люди, желающие помочь угнетённым магам Хидзэй. Но помощь хидзэйским магам — лишь предлог. Подавляющая часть заговорщиков — маги Аамоса. Маги, которые родились в свободной стране и которых положение в другой империи не должно заботить. И меня очень удивляет, что император Аамоса ничего не предпринимает. Сомневаюсь, что он не осведомлён о ситуации.

      Чимин задумчиво кивает: он и сам об этом задумывался, и не раз — как власти могут закрывать глаза на начинающуюся войну? Быть такого не может, что они не знают причину всеобщих волнений. Неужели император решил пустить всё на самотёк и мирно отсидеться в стороне? В конечном итоге, Аамос может оказаться просто не готов к войне, и единственные, кто дадут отпор войскам Хидзэй, — те самые заговорщики. Но они будут сражаться не за свою империю, а за свободу магов.

      — Связано ли ваше заточение с тем, что ты наследник трона Хидзэй? — спрашивает Чонгук у Чимина.

      — Да. Они только и твердят о том, как хорошо заживёт империя, когда я вступлю на престол...

      — Неужели они действительно думают, что смогут против твоей воли что-то сделать? — Чонгук хмуро смотрит на друга, не понимая, как он может не учитывать таких элементарных вещей.

      — Смогут, — невесело усмехается Чимин. — Если снова будут угрожать убийствами.

      — Что?

      Чимин раздражённо ерошит на голове волосы и встаёт с места. Видимо, произошло что-то, что заставляет Чимина так реагировать. Что-то, что ещё хуже их заточения.

      — Аён угрожала вашими жизнями. Твоей, Тэхёна, Минджи, дяди Сокджина... Если бы я начал противиться ей, она прикончила бы каждого из вас. А я в кои-то веки обрёл дорогих мне людей, и поэтому не могу позволить себе такую роскошь, как разбрасываться вашей безопасностью направо и налево.

      — Прежде чем ты начнёшь возражать, — перебивает Минджи, видя, как Чонгук возмущён рассказом Чимина, — вспомни, скольких людей Аён набрала под своё крыло. Вспомни, что она лишила Намджуна жизни у нас на глазах. Вспомни, что она достала тебя буквально из-под земли. Ты силён, Чонгук. Тэхён и дядя тоже не слабаки. Но вы не смогли бы дать ей отпор, не справились бы ни с заговорщиками, ни с ней.

      То, что Минджи права, лишь давит на Чонгука, потому что безвыходные ситуации подобного типа лишь притупляют надежду на светлый исход. Не только их жизни, но и их свобода и воля сейчас в руках какой-то сумасшедшей магессы, бредящей каким-то там престолом, на который срочно нужно посадить Чимина, и её не менее чокнутой сестрой. Но Чимину не нужна власть. Власть нужна этим двоим, а Чимин — просто предлог. Они позволяют себе пользоваться его слабостями. Убийство Намджуна — не более чем демонстрация силы. Аён показывала свою власть и то, что могло и может произойти с теми, кто пойдёт против неё.

      Чонгук не намерен прогибаться под эту женщину. Он верит в то, что они смогут выбраться отсюда, вернуться в башню и вместе с её магами надрать зад всем, кто посягнул на их жизни.

      — А вы? Что было с вами, Чонгук? — взволнованно спрашивает Минджи и неосознанно хватается за его предплечье, сжимая пальцами. — У вас получилось вернуть Ханёна? Как Тэхён?

      В какой-то момент Минджи чересчур больно впивается ногтями в кожу на руке Чонгука, из-за чего тот шипит. Тогда поток вопросов магессы обрывается, потому что она понимает, что переборщила, и начинает мягко растирать повреждённое место. Один её взгляд умоляет не томить, выкладывать всё, что происходило с ними на протяжении всего этого времени; Чонгук не может противиться.

      Он рассказывает всё, начиная от прибытия на территорию Каная и заканчивая появившимися из неоткуда заговорщиками. На некоторых эпизодах его рассказа Минджи еле сдерживает слёзы, и Чонгук не понимает, что с ней. Она всегда была собранной, не позволяла лишних эмоций, которые помешали бы ей. Быть может, события последних двух месяцев подкосили её эмоционально, отчего её реакция так внезапна для Чонгука.

      Когда Чонгук говорит о тёте Минджи и её приёмном сыне, магесса слегка улыбается и отвечает, что мама рассказывала ей о своих сёстрах, но, к сожалению, не так много, как хотелось бы, и поэтому Минджи рада, что Чанми смогла принять племянника и его друга как полагается. Разумеется, рассказывая о том, как они скрывались в лесу, Чонгук умолчал об изменившихся отношениях с Тэхёном. О таком не говорят в такой гнетущей обстановке, да и самому Чонгуку не очень хочется выносить на свет то, что есть между ними.

      — Надеюсь, он не станет принимать опрометчивых решений, — тяжело вздыхает Минджи, когда дослушивает Чонгука. — Спасибо, что был с ним всё это время.

      — Не меня надо благодарить. Думаешь, я справился бы, если не он? — он замечает острый взгляд Чимина сбоку и понимает, как это прозвучало со стороны. Но Чимин ничего не говорит и лишь устало прикрывает глаза, ластясь к Минджи. И Чимин, и Чонгук прекрасно понимают, что многое изменилось за это время.

      Самое главное, что изменились они сами, и не все изменения повлияли на них хорошо.

      За дверью слышатся шаги, и Чимин заметно напрягается, выпрямляет спину и в упор смотрит на вход в спальню. Чонгук легко улавливает изменившееся настроение товарищей, ожидая нежеланных гостей. Судя по тому, с каким трепетом Аён и Мина относятся к ним, вполне вероятно, что это они: нельзя же надолго оставлять их в одиночестве и заставлять скучать.

      Дверь широко распахивается, ударяется ручкой о стену, заставляя висящую на ней картину в рамке опасно закачаться, и в комнату проходит дорого разодетая женщина. Чонгук принимает её за аристократку, поскольку и её внешний вид, и поведение с первых секунд навевают на подобные догадки. Вслед за женщиной в комнату проходят два стражника, а за пределами комнаты Чонгук замечает ещё нескольких. Не такие уж они и желанные гости, раз к ним относятся с такой насторожённостью.

      Чимин стискивает зубы, смотря на привычную слащавую улыбочку на лице Аён, когда она кладёт стопку чистой одежды на софу, и Чонгук даже боковым зрением видит, как шевелятся его желваки. Сложив реакцию Чимина и поведение дамы, Чонгук с уверенностью сделал вывод, что перед ним или сама Аён, или Мина. Тем временем женщина заостряет внимание на новом человеке и слегка сощуривает взгляд.

      — Рада видеть тебя в сознательном состоянии, Чонгук, — произносит она. — Вчера днём ты был, мягко говоря, помят, и нам не удалось познакомиться лично. Меня зовут Пак Аён. Вероятно, ты уже знаешь обо мне из рассказов своих друзей: я специально попросила всех не тревожить вас, чтобы дать времени вдоволь наобщаться.

      — Премного благодарны, — с желчью в голосе отвечает Чонгук и вызывающе смотрит на Аён, которая никак не реагирует на подобную реплику, хотя Чонгук не без удовольствия замечает, как дёргается уголок её губ.

      — К чему такой тон? Мы вам не враги, Чонгук, — осмотревшись, Аён жестом просит пододвинуть к ней стул, стоявший у двери, и один из мечников почти молниеносно выполняет её просьбу. Магесса вальяжно усаживается, поправляя подол платья, и с неким высокомерием смотрит на гостей.

      — Да, и забрали вы меня тоже по-дружески, а ещё очень по-дружески держите Чимина и Минджи в заточении. И уж тем более вы поступали по-дружески, когда убивали нашего товарища, — вот уж нет, Чонгук не собирается стелиться под эту змею. Он будет парировать ей, пока она не выйдет из себя, чтобы сполна насладиться её поражением хотя бы в этом разговоре.

      — Я поняла, что с тобой будет нелегко, когда ты потребовал от Шоннасон клятву на крови, а также покалечил другого нашего мага, — Аён совершенно незаинтересованно начинает водить пальцем по деревянному подлокотнику, но Чонгук готов поклясться, что её спокойствие напускное: она пытается показать, что совершенно невозмутима. — Но мне нравится твоя непокорность и сила. Ты даже не представляешь, насколько силён. Я ценю это не только в драконах, но и в людях. Однако, к сожалению, не все могут держать силу под контролем, и наш драгоценный император Хидзэй — живой тому пример.

      Чимин неосознанно вздрагивает, когда заходит разговор о Сонхёке. По правде сказать, он не ожидал, что Аён пришла поговорить о нём. Тем более, когда Чонгук здесь. Да, он знает о сложившейся ситуации, но никак к ней не причастен, и если с кем и обсуждать Сонхёка, то только с Чимином: в конце концов, он связан с ним, как никто другой.

      — Мне жаль, что пришлось собирать вас вместе насильно, — Аён поднимает взгляд на ребят и всматривается в глаза каждому по очереди. — Но я хочу, чтобы вы узнали, какой монстр на самом деле Ха Сонхёк. Этот человек не достоин такой власти, которую он, впрочем, не может контролировать. Иронично.

      — Ты просто мстишь за своего отца, — чеканит Чонгук, пока Чимин напряжённо молчит, а Минджи усердно прячет взгляд, не желая смотреть на магессу. — Сонхёк может быть падшим человеком, но он напуган, и его напугали ты и твоя сестра. Если бы вы не начали заговор, он бы не беспокоился по поводу безопасности страны.

      — Да, и Чимина он бы, наверное, перестал пытаться убить? — хмыкает Аён, и от её былого дружелюбия не остаётся и следа. — Сонхёк не просто убил нашего с Миной отца. Он лишил империю и её магов свободы, отобрал множество жизней и ради чего? Ради того, чтобы его собственный народ ненавидел его?

      — Что бы ты ни задумала, ни один человек не достоин смерти, — тихо возражает Минджи и неуверенно смотрит на Аён. Магесса задерживает на ней холодный взгляд, от которого девушке становится крайне неуютно. Чимин машинально движется вбок, закрывая Минджи собой, и угрожающе смотрит на женщину.

      — Как часто ты повторяла это себе, когда убивала гвардейцев, которые пришли за тобой? — Аён вздёргивает подбородок. — А ведь они не пришли бы, если бы Сонхёк не приказал проверять каждый дом во всей стране.

      От одного упоминания того дня Минджи вжимает голову в плечи и словно уменьшается в размере. Она помнит, как говорила Тэхёну, что это было необходимо, практически пыталась доказать ему, что убийство тех гвардейцев — правильно, но Минджи сама была до ужаса напугана и держалась лишь ради брата: если бы они оба поддались панике, то ни за что бы не добрались не то, что до башни, даже до ближайшей деревни не дошли бы. Возможно, Тэхён считает её хладнокровной в этом плане, но как можно убивать живого человека даже не дрогнув?

      — Я предполагала, что вы будете так упрямы и не захотите копнуть глубже. Значит, придётся вновь действовать с силой, — женщина вздыхает и встаёт на ноги, но прежде, чем уйти, она машет в сторону ребят и обращается ко двум стражникам в комнате. — Отведите девчонку к лекарям, она совсем больная. Будете распускать руки — попрощаетесь с каждой своей конечностью.

      Чимин вскакивает и закрывает собой Минджи, когда два мечника направляются к ним. Чонгук делает рывок вперёд, кидаясь на мужчин с голыми руками, и его ожидаемо быстро усмиряют. Один мечник отбрасывает его в сторону, и из коридора слышится возмущённый голос Аён, которая говорит что-то на другом языке, после чего стражник замирает над Чонгуком и больше ничего не делает.

      — Всё в порядке! — кричит Минджи, пытаясь успокоить ребят. — Они отведут меня к лекарям, всё хорошо!

      Она ласково гладит Чимина по напряжённой спине и посылает успокаивающий взгляд, прежде чем уйти из комнаты вместе со стражниками. Чимин провожает её грустными глазами, и после того, как за ними захлопывается дверь, торопится к Чонгуку и помогает ему встать. Чонгук кряхтит, трёт рукой ушибленное при падении плечо и косится на выход. Минджи сказала, что всё хорошо и что её забирают всего лишь на проверку, но Чонгук не может не переживать за её безопасность, даже если Аён почти что сдувает с неё пылинки.

      Тишина сильно давит, пусть за пределами комнаты периодически слышатся приглушённые голоса, когда кто-то проходил мимо спальни. Чимин без лишних слов передаёт Чонгуку комплект чистой одежды, состоящий из просторной бежевой рубахи с пояском и коричневых штанов с подвязками. Чонгук молча снимает свою уже порядком потёртую и поблёкшую сорочку и перенимает одежду из рук Чимина, хотя всё ещё думает, как бы с магессой действительно ничего не приключилось.

      — Аён думает, что Минджи чем-то болеет, поэтому каждый день её проверяют лекари, — словно прочитав мысли Чонгука, объясняет Чимин. — У Минджи слабость, она не всегда хорошо ест, а раньше и вовсе не могла нормально питаться — еда в буквальном смысле шла обратно.

      — И сколько они уже осматривают её?

      Чимин молчит, отсчитывая примерный промежуток времени.

      — Два месяца.

      — Два месяца?! — громко повторяет Чонгук. — Она два месяца неизвестно чем болеет, а лекари до сих пор не могут понять, что с ней?

      — На самом деле, нам с ней известно, — шепчет Чимин и виновато смотрит на Чонгука. — У нас... будет ребёнок.

      Чонгук замирает с поясом в руках. Ему что, послышалось? Ребёнок? То есть Минджи...

      — Ты совсем ум потерял?.. — побледнев в одну секунду, спрашивает Чонгук и широко раскрытыми глазами пялится на Чимина. Тот опускает взгляд в пол, ерошит волосы на голове и слегка стягивает у корней, будто бы пытается привести себя в чувство, хотя единственный, кто в этом нуждается, — Чонгук.

      Всё произошло, когда Чимин и Минджи были в бегах и прятались по всему Саксару. Они так боялись за свои жизни, что в какой-то момент Чимин попросту испугался: вдруг они не вернутся из Аамоса живыми? Что, если они вернутся не в полном составе? Верить в плохое — не лучшая идея, но Чимин понимал, что может произойти любое. Его могут убить завтра, могут убить прямо в эту секунду, пока он думает об этом, а Минджи даже понятия не будет иметь, что один непутёвый мальчишка любит её всем сердцем.

      После признания Чимина и ночи, проведённой с ним, в которую они на какое-то время забыли о том ужасе, происходящем в их жизни, Минджи уже начала замечать изменения в собственном организме, но ей было некогда заострять на этом внимание: заговорщики следовали за ними по пятам и прятаться становилось всё труднее и труднее. Уже когда их заточили в штабе, когда они попали в менее напряжённую обстановку, Минджи не могла больше игнорировать того, что происходит с её телом. Разумеется, она не глупа и практически сразу же поняла, что это такое. Возможно, будь они с Чимином хотя бы в той же башне, вдали от всей этой суматохи, она бы и сама приняла эту новость радушнее, и Чимина бы обрадовала. Но в данном случае... беременность звучала как приговор. Не для них — для будущего ребёнка.

      Никто из них не знал, как отреагировала бы на эту весть Аён. Вполне вероятно, что она попыталась бы избавить Минджи от подобной ноши. Возможно, она и не стала бы этого делать, но проверять ни Чимин, ни Минджи не хотели. Что делать и как быть Минджи решила в тот же момент. То, что к ней не подпускали магов, было огромным плюсом. Зачаровать лекарей для неё не проблема, но сложность состояла в том, что чем больше будущее дитя развивалось, тем сложнее Минджи было контролировать свою силу. Она считала, что ребёнок перенимал часть её магических сил, из-за чего в ней самой нарушился этот баланс.

      Однако сдаваться она не собиралась. Пусть она совсем ослабнет, пусть она больше не сможет читать заклинания — плевать. Она сможет выносить этого ребёнка, сможет родить его и будет защищать его всеми силами как мать. Минджи не задумывалась, что будет, когда дитя родится, но они с Чимином ни за что не позволят Аён даже взглянуть на ребёнка. Если понадобится, они будут рисковать собственными жизнями, лишь бы их ребёнок остался жив.

      — Никто не замечает в ней конкретных изменений, — словно пытаясь оправдаться, бормочет Чимин. — Минджи говорит, что это благодаря древнему заклинанию, которое даже Аён не способна распознать. Бывает, и я порой...

      — Ты с ума сошёл? — более напряжённо повторяет Чонгук. — Чимин, это ребёнок! У вас с Минджи будет ребёнок, а ты мне говоришь о каких-то заклинаниях? Ты что, не мог подождать до того, как вы в башню вернётесь? Ты хоть понимаешь, что ставишь вас под угрозу? А если Аён узнает? Она убьёт дитя, и ты только подумай, что станет с Минджи!

      Чимин прячет лицо в ладонях и судорожно вздыхает. Да, он прекрасно знает, что может произойти. Да, он уже не раз корил себя за ту ночь, потому что позволил себе расслабиться, а теперь целиком и полностью отвечает за серьёзные последствия. Это действительно не шутки, потому что в чреве его возлюбленной растёт новая жизнь, новый человек, и Чимин уже считает себя отвратительным родителем, который позволяет так безалаберно относиться к будущему ребёнку. Но он поклялся себе, что его ребёнок будет в порядке, что он вырастет здоровым, что ему никто не посмеет причинить зла.

      — Как давно? — спрашивает Чонгук, и по голосу слышно, как он пытается смириться с этой новостью.

      — Я же говорю: два месяца...

      Чонгук раздражённо шипит, едва сдерживая себя от того, чтобы не подхватить Чимина за грудки и встряхнуть как следует. О чём он думал? Что, любовь к Минджи и страх помутнили разум? Проклятье, да нет уже смысла поносить Чимина, когда будущий ребёнок уже растёт под сердцем у Минджи.

      — Не мог просто... — вновь на эмоциях начинает Чонгук, но Чимин уже не выдерживает и перебивает его.

      — Ты мне будешь говорить что-то о терпении? — он подходит к Чонгуку вплотную, со злобой смотря в глаза, и заводит руку ему за спину, ударяя по лопатке. — А это что? Думаешь, я не заметил? Что, хочешь сказать, ты сам себе спину расцарапал, а? Судя по твоим рассказам, царапать её, кроме как Тэхёну, было некому. И не похоже, что вы тоже прямо-таки пеклись за обстановку. Не смей меня винить в том, что я в кои-то веки узнал, каково это, когда тебя любят, и позволил себе на какое-то время отвлечься от того ужаса, который следует за мной по пятам чуть ли не с младенчества! Хотя откуда тебе знать: ты вырос в прекрасной семье и не нуждался в таких элементарных вещах, как кружка воды.

      Чимин отталкивает от себя опешившего Чонгука и направляется к столику с графином, который пуст. Раздражённо вздохнув, Чимин подхватывает его на руки и молча выходит из комнаты, пихнув напоследок Чонгука плечом. Сам Чонгук пребывает в глубочайшем потрясении от сказанного Чимином. Он не ожидал подобной реакции, не ожидал, что Чимин так резко воспримет его выговоры. Настолько, что дело дойдёт до упрёков по отношению к их разному детству.

      Это первый раз, когда Чонгук видит Чимина с подобной стороны. У них было не так много времени на общение, чем у того же Тэхёна, и у Чонгука сложилось мнение, что Чимин попросту не умеет быть таким агрессивным. Но с другой стороны, Чонгук сам виноват — он первый начал упрекать Чимина в том, в чём не следовало; будто бы давил ему на больное. У любого бы прорвало от этого. Чонгук понимает, что ему необходимо извиниться и показать, что он готов помогать и защищать его и Минджи всеми силами.

      Об этом он и говорит только вошедшему Чимину с полным воды графином в руках. Тот слабо улыбается и кивает; похоже, он тоже остыл и понял, что переборщил.

      — Так значит... — спустя какое-то время начинает Чимин. — У вас с Тэхёном всё получилось?

      — Ну, что-то вроде того, — кивает в ответ Чонгук и смущённо смотрит на свои руки. — Я... очень беспокоюсь за него. Он, должно быть, в ужасе и не знает, как быть. Мне очень хочется быть рядом с ним в этот момент, чтобы я мог успокоить его.

      — Понимаю, — шепчет в ответ Чимин и отводит взгляд. — Уверен, Юнги что-нибудь предпримет и заберёт нас отсюда. Нужно перетерпеть. Ты встретишься с Тэхёном и больше не будешь с ним расставаться. Я буду с Минджи, буду поддерживать её, буду воспитывать нашего ребёнка. Дам ему всё то, чего не было у меня.

      Чонгук грустно смотрит на друга, видит его опустившиеся плечи и потускневшее лицо. Чимин пытается убедить себя, что всё будет именно так, а Чонгук даже не может придать ему уверенности в этом, потому что сил попросту не осталось. Он лишь встаёт рядом и ободряюще сжимает плечо: «Я здесь, мы справимся». Чимин невесело улыбается и кивает самому себе. Надо собраться с духом и держаться всем вместе. Нельзя расклеиваться. Как они собрались оберегать Минджи, если она в данный момент — единственный собранный человек?

      В этот самый момент возвращается Минджи. Она замирает в дверях, с вопросом глядя на ребят и их грустные лица. Они не отвечают ей, когда магесса интересуется, что произошло за время её отсутствия, но Чонгук выдавливает из себя улыбку. Минджи понимает, что он всё узнал, и, прикусив губу, неуверенно улыбается в ответ. Девушка пытается разрядить обстановку, говорит о том, что заговорщики готовят Чонгуку отдельную комнату, но они не позволят ему оставаться одному, поэтому они все вместе будут жить в этой спальне: она и Чимин будут спать на одной кровати, а Чонгук займёт другую. Эта ситуация напоминает Чонгуку тот день, когда Тэхён вызвался остаться с Чонгуком в темнице, не желая бросать его одного. В груди что-то щемит от этого воспоминания, от чего Чонгук чувствует неуместную тоску.

      Пока Минджи рассказывает, как её проверяли лекари, Чимин бесшумно подходит к ней и берёт за руки. Магесса удивлённо смотрит на него, когда он усаживает её на софу и неожиданно садится перед ней на колени. Ещё больше Минджи удивляется, когда Чимин также молча обнимает её за талию и утыкается лицом в только-только растущий живот. Девушка смотрит то на Чимина, то на Чонгука, ища в его глазах объяснение, однако потом просто начинает гладить Чимина по голове, пропуская между пальцев его жёсткие волосы.

      Чонгук не желает наблюдать столь трогательную сцену, чувствуя, будто он влезает в чужую личную жизнь, и отворачивается. Тоска по Тэхёну, который был так же ласков с ним, растёт с неимоверной силой, но Чонгук старается всеми силами подавить её. Сейчас им нужно защищать не только свои собственные жизни, но и ту, что только-только растёт и набирается сил. Чонгук сжимает кулаки, когда за спиной слышится шёпотом Минджи: «Всё будет хорошо, Чимин, вот увидишь». Да. Нужно только перетерпеть.

***

      В башне непривычно много людей и чувствуется суматоха, хотя никто не бегает из стороны в сторону и никак не паникует. Но всё равно пропало то умиротворение, которое было ранее — Тэхён может поклясться. За пределами башни — раннее утро, а её обитатели работают словно заведённые. Зато Тэхён ощущает усталость и едва удерживает спину прямо, стоя в самом углу главного зала и наблюдая за снующими между книжными полками магами.

      Рядом неловко топчется Джихун и диковато осматривается по сторонам. Для него происходящее в новинку, ведь прежде он не выбирался за пределы леса и не контактировал с таким огромным количеством людей. Сейчас он выглядит как перепуганный ребёнок, и Тэхёну искренне жаль его. Он кладёт руку Джихуну на спину и легонько похлопывает, чтобы показать, что в этой башне он не один и ему некого бояться. Хотя, на самом деле, Тэхён уже не чувствует себя так же уютно тут, как ранее. Да, возможно, он попросту отвык за два с лишним месяца, проведённых вне башни, но опять же чувствуется общая напряжённость, хотя все стараются не подавать виду, что чем-то обеспокоены.

      Тэхёну неизвестны все тонкости ситуации, но он очень надеется, что его посвятят в положение дел, поскольку он имеет к ним непосредственное отношение. Ясно, что маги башни осведомлены о происходящем между двумя империями и о радикальных мерах бессмертных магов, от этого в башне теперь и нет былого спокойствия.

      — Тэхён и Джихун? — парни оборачиваются на женский голос и видят перед собой невысокую стройную девушку в сером платье в пол. — Меня зовут Айрин. Сокджин попросил отвести вас в комнаты, чтобы вы имели возможность отдохнуть.

      — Но... — хочет возразить Тэхён.

      — Пока господин Юнги не вернётся, никто не сможет дать вам точного разъяснения дел, — говорит магесса. — В его отсутствие башней заведует Сан, и при всём желании посвятить вас в подробности, он не сможет этого сделать. По крайней мере, сейчас. Поэтому, пожалуйста, дайте себе немного отдыха, наберитесь сил, чтобы в случае чего не быть сонными мухами.

      Тэхён уже готов был смириться с тем, что даже сейчас его вновь уберут куда подальше, чтобы не мешался, как вдруг сбоку раздаётся знакомый голос:

      — Лучше отведи Джихуна в спальню и дай ему успокаивающий настой, — ребята с интересом смотрят на идущего к ним молодого человека, и по голосу они узнают в нём Ханёна. — Мальчику сложно освоиться тут, это нормально. А вот нам с Тэхёном нужно поговорить. Бедному парню уже невтерпёж.

      — Как скажете, — Айрин слегка кланяется, после чего достаёт из подвязанной на поясе сумки спичку. — Джихун, будь добр, подойди ближе.

      — Не обижай мальчика, он и так напуган, — Ханён игриво подмигивает Джихуну, разряжая обстановку, и тот заметно расслабляется. Когда Тэхён улыбается ему, одним взглядом прося успокоиться, Джихун решает, что ему нечего бояться. Перед тем, как он и магесса исчезают в огне, Тэхён замечает поражённое лицо Джихуна. Да уж, парень многого насмотрится за это время в башне.

      — А вот мы, пожалуй, побеседуем в более укромном местечке, что скажешь? — Ханён машет рукой в сторону коридора и уводит Тэхёна.

      Его ведут в незнакомую часть башни, хотя Тэхён искренне верил, что исследовал первый этаж вдоль и поперёк. Если поначалу им встречаются на пути люди, то через пару поворотов они проходят в укромное место, где нет ни единой души и не слышно ничего, кроме их шагов. Ханён расслаблен, иногда даже что-то напевает себе под нос, но при этом ничего не говорит Тэхёну, который как-то и не задумывался о разговоре.

      Вскоре Ханён открывает перед Тэхёном дверь и торжественно приглашает в комнату, которую тот определённо точно не видел прежде. Комната больше похожа на небольшую коморку без окон, но с множеством свечей, зажигающихся сами по себе, когда Тэхён делает шаг внутрь. В одном углу стоит массивный сундук, в другом — угловая печь, огонь в которой также самостоятельно зажигается и кусает языками дно висящего на крюке чайника с водой. У стены прямо напротив двери — небольшой диванчик с двумя креслами и невысоким деревянным столиком между ними. Тэхён уверен, что не бывал тут.

      — А это... — он не договаривает и показывает пальцем на комнату, когда Ханён прикрывает за ними дверь, пряча их от посторонних глаз, которые могли бы случайно потревожить их.

      — Не был тут раньше, да? — хмыкает Ханён, подталкивая Тэхёна к дивану. — Не стесняйся, присаживайся. Любишь чай с травами?

      — Да, спасибо... — невнятно отвечает Тэхён и присаживается на самый краешек кресла. — Что это за комната?

      — Здесь Юнги прячется ото всех, — со смешком признаётся Ханён и садится на корточки перед сундуком. — Бывают, знаешь, такие моменты, когда понимаешь, что ещё минута — и ты взорвёшься. Порой на Юнги такое накатывает, и он приходит сюда. Закрывается ото всех, пьёт чай, просто лежит. Иногда он даже закрывает глаза и создаёт видимость, что спит. Всё-таки ему этого не хватает.

      — Мне он казался совсем непробиваемым, — с улыбкой делится Тэхён; Ханён выставляет на столик медный блестящий поднос с двумя начищенными чашками и небольшим заварочным чайничком, в который насыпает засушенные чайные листья и добавляет трав из мешков, спрятанных в том же сундуке.

      — Все так думают, но я знаю Юнги достаточно долгое время и могу позволить себе заваливаться сюда без разрешения, — Ханён переступает через низкий столик и по-хозяйски устраивается на диване. — Видишь, как бывает? Даже бессмертные устают от жизни.

      «Это довольно грустно», — думает Тэхён, но решает не нагнетать обстановку, поэтому спрашивает кое-что, что волнует его с самого прибытия в башню.

      — Спички, с помощью которых маги башни перемещаются... могут ли они...

      — Перенести тебя в Аамос? — догадывается Ханён и, руша надежды Тэхёна, качает головой. — Хоть спички заряжены магией и реагируют на неё, но эта магия распространяется только на территорию башни. За её пределы она тебя даже не сдвинет.

      Услышав это, Тэхён не смог сдержать удручённого вздоха. Ханён понимающе кивает, представляя, как на данный момент чувствует себя парень. Он уже устал переживать, у него нет сил на волнение, но при этом тяжесть ситуации продолжает давить на него с удвоенной силой. Именно поэтому Ханён решил побыть с ним рядом, пока Сокджин выполняет поручения Сана. При всём своём желании быть сейчас рядом с сыном он не смог бы, а Тэхёну нужно, чтобы кто-то был рядом с ним, пусть он сам об этом ни за что не признается.

      — Ты наверняка заметил, что в башне много людей, верно? — переводит тему Ханён. — Все бегут из Хидзэй. По их словам, император буйствует настолько, что под подозрением в заговоре даже обычные люди, никак не связанные с магией. Народ начинает восстания, но гвардия всё ещё верна власти. Крупные города стали очагом оппозиции.

      — Всё настолько плохо? — Тэхён вспоминает последний день, проведённый в их родном городе, но уже тогда гвардейцы имели чересчур много власти, так что творится сейчас? Какой ещё хаос можно посеять в и без того пошатнувшейся стране?

      — Бегут не только маги, Тэхён. Бегут даже обычные люди, в роду которых не было даже намёка на магию. Сонхёк буквально уничтожает империю из-за своего страха быть свергнутым.

      В воздухе висит общее мнение об императоре, но ни один из них не высказывает его. Ханён неожиданно подскакивает с места и буквально перепрыгивает через столик, несясь к печи. Он уже тянет голые руки к горячему чайнику, как Тэхён вскрикивает, и только тогда вспоминает, что он хоть и дракон, но далеко не неуязвимый. Пока Ханён, намотав на ручку чайника старое полотенце, заливает кипятком чай с травами, Тэхён всё ещё прокручивает в голове мысль о бесчинствах Сонхёка, а потом вновь вспоминает их городок, его добрых жителей, которые всегда были приветливы к его семье. Вспоминает тренировки с Донхо, занятия кузнечным делом с господином Каном, славную Сору, которая не упускала случая поворчать на не менее сварливого отца. Впервые за всё это время Тэхён вспоминает о них и начинает дико волноваться. В порядке ли они? Живы? Как семья Кан справилась с нагрянувшими гвардейцами в тот день? Как вообще весь город перенёс обыски гвардии?

      И что ещё более важно, как теперь горожане относятся к ним, к беглецам? Вполне возможно, что их считают мёртвыми, ведь они сожгли свой дом, а с ними сгорели и гвардейцы. Наверное, это даже и к лучшему.

      — К слову, как Минхёк? Мы долго не виделись, и я немного переживал за него, — вспоминает о маге Тэхён. — Он тоже занят?

      — Точно, ты же не знаешь, — бормочет Ханён, возвращая чайник на крюк и тушит огонь в печи. — Драконоборцы Каная обвинили Минхёка в гибели их командира и потребовали выдать его на ковёр. Если нет, то они начинают войну, поэтому он в сопровождении Джину́ отправился к драконоборцам. Башне сейчас не до конфликта с Канаем...

      — Развязать войну против башни? — с сомнением в голосе переспрашивает Тэхён и тут же понимает, что ему только что сказали. — Они хотят казнить Минхёка?!

      — Нет. Они хотят ограничить его возможность использовать магию. Судя по твоему лицу, ты в курсе, как это происходит и что после этого будет. Но знаешь... как по мне, это хуже казни, — Ханён поджимает губы и смотрит в пол; поймав на себе непонимающий взгляд Тэхёна, он со вздохом поясняет. — Минхёк — маг с рождения, и он пользуется магией на протяжении всей жизни. Ну, за исключением первых пяти лет, когда его способности ещё не проявились. Он был одним из лучших учеников академии магов в Канае, понимаешь? Для него использовать магию, как для тебя пользоваться руками. А теперь тебе эти руки свяжут. Разумеется, к этому можно привыкнуть, приспособиться, научиться выполнять свои повседневные дела в обычном темпе, но ты постоянно будешь помнить, как это было раньше. И постоянная мысль о том, что больше этого не вернуть, будет давить на тебя с удвоенной силой.

      Тэхёну сложно это принять. Да, он понимает, как это тяжело — лишиться чего-то, что было с тобой всю твою жизнь, но ему всё равно кажется, что это лучше, чем казнь. Минхёк не достоин смерти. «Но и этого он тоже не достоин», — мелькает в голове Тэхёна.

      — Они обвиняют его в смерти Лэма. Но это ведь не он...

      — Насколько мне известно, на месте вашей несостоявшейся казни оставили «ваши» мёртвые тела, — напоминает Ханён и разливает по чашкам горячий и немного настоявшийся чай. — А поскольку вас двоих всё-таки «убили», то виноват во всём только один человек — Минхёк. И к тому же, если я правильно понял, у него и командира были довольно напряжённые отношения, поэтому его подчинённые решили сыграть в такую плохую игру.

      Да, Тэхён помнит, как Лэм встретил их тогда. Он был учтив, как и подобало командиру драконоборцев при встрече с одним из магов Бессонной башни, но его неприязнь к Минхёку ощущалась почти что физически. Наверняка, если бы после побега Ханёна Минхёк остался в штабе, то Лэм без промедлений прикончил бы его, а потом и их с Чонгуком. Он уничтожил бы их тела и на вопросы башни соврал бы, что гости ушли. Их пропажу могли бы скинуть на вивернов, которые бродят в тех лесах.

      — А те люди, которых «превратили» в нас с Чонгуком... Неужели никто не хватился их?

      — Смерть командира — большое потрясение для всех драконоборцев, и у всего штаба сразу возник вопрос, что делать дальше. Поэтому о двух утерянных драконоборцах наверняка забыли, а когда опомнятся, то решат, что они сбежали из штаба во время суматохи. А их тела — то есть ваши — сожгут.

      Ханён пожимает плечами, словно рассказывает абсолютно очевидную и неинтересную вещь, и с громким хлюпом делает маленький глоток из чашки. Тэхён не понимает, что он чувствует: у этих людей могут быть родственники, которые никогда не узнают, что стало с их близкими, но они пытались убить его и Чонгука. У них бы это вышло, задержись Джинхи хотя бы на минуту.

      Чай всё ещё горячий, немного обжигает язык, но Тэхён за раз выпивает половину чашки, чувствуя, как собираются слёзы в уголках глаз. Он пытается распробовать вкус и понять, что за травы добавлял Ханён.

      — И когда вернётся Юнги?

      — Когда он и остальные бессмертные маги придут к окончательному решению, — Ханён, держа чашку в одной руке, наблюдает за оседающими на дне травами и измельчёнными чайными листьями. — Сомневаюсь, что они проведут во Дворце Неприкосновенного круга много времени, потому что заговорщики не будут ждать. Скорее всего, все пять бессмертных прибудут сюда.

      — Все пять магов?!

      — Сан как-то обмолвился об этом, — он пожимает плечами. — Так будет удобнее регулировать ситуацию. Да, маги могли бы управлять башнями из самого Дворца, но поскольку территория Бессонной башни проходит как раз-таки между Хидзэй и Аамосом, эта башня — наилучший вариант. Так что, в скором времени тебе выпадет честь познакомиться со всеми бессмертными магами. Жаль, что при таких обстоятельствах.

      Тэхён задумчиво допивает остатки чая, оставляя на дне размокшие травы, и ставит чашку на столик. Внезапно этот круговорот проблем, магии, политики, грядущей войны давит на него, словно сверху упал тяжеленный камень. Тэхёну не верится, что всё это происходит с ним. Он никогда не перестанет думать об этом, ведь ничего не предвещало подобного будущего. Он рос в обыкновенной семье, в его детстве не было ничего особенного. Да, его семья тесно связана с магией, но почему именно они?

      Веки начинают тяжелеть, и тело размякает. Тэхён чувствует себя жутко уставшим, что, в общем-то, неудивительно, учитывая его бессонную ночь накануне. Он хочет сказать об этом Ханёну, но, увидев его понимающую улыбку, догадывается, в чём дело.

      — Что там...

      — Всего лишь лаванда и хмель, — отвечает Ханён. — Ты должен хорошо отдохнуть, а мы оба знаем, что ты воспользуешься малейшей возможностью предложить свою помощь. Не надо, Тэхён. Сейчас ты ничем не поможешь, поэтому лучше наберись сил.

      — Вот хитрец... — успевает усмехнуться Тэхён, пока сон в конец не одолевает его.

      Когда Тэхён открывает глаза, в комнату пробивается еле заметный свет из окна, но ему всё ещё сложно различить даже очертания предметов вокруг него. Ему немного жарко из-за покрывала, и, похоже, он спал на одном боку, из-за чего тело немного ноет. Тэхён нехотя сбрасывает с себя одеяло и лёжа потягивается, с удовольствием чувствуя, как разминаются мышцы. На самом деле, он не прочь поспать хотя бы ещё немного, но ему нужно наконец узнать, что сейчас происходит и сколько он проспал. «А ещё пнуть Ханёна», — думает Тэхён.

      Хотя надо отдать ему должное: спустя несколько минут пустого катания по кровати Тэхён действительно чувствует себя отдохнувшим и готовым сворачивать горы. Вряд ли бы он так себя ощущал, если б Ханён не напоил его снотворными травами. Тэхён встаёт с постели и дёргается от того, как свеча на столе внезапно зажигается. Казалось бы, столько времени прошло, а он всё равно шугается, как в первый раз. Шевеля затёкшими плечами, Тэхён подходит к окну и пытается понять, какое сейчас время суток. Скорее всего, уже вечер, и Тэхён проспал целый день. Что ж, это объясняет его бодрое состояние.

      Он замечает на тумбе у кровати поднос с небольшим кувшином, наполненным водой, стаканом и тарелкой груш, но, когда подходит ближе, обращает внимание на саму кровать. Там, на спинке, подвязано непонятное украшение, плохо видимое в таком тусклом свете. Наклонившись, чтобы рассмотреть получше, Тэхён буквально отскакивает назад, узнавая в этом украшении свой браслет, который, по словам Нури, плела его мама и который Тэхён надел на руку Чонгука, когда тот уезжал.

      Тэхён обводит комнату взглядом, но не замечает ничего такого, что могло бы убедить его в том, что сейчас он в комнате Чонгука. Да, Тэхён не раз приходил к нему, когда они все были в башне, мог остаться ночевать у него, но... он ни разу не замечал этот браслет. Где он был? И почему появился именно сейчас? Тэхён даже не видел его на Чонгуке, да и вообще забыл об этой побрякушке на долгие пять лет.

      Воспоминания о том, как они прощались в их ветхом шалаше, как Тэхён лично завязывал верёвочки на тонком запястье Чонгука, накрывают, словно волной. Ему даже кажется, что это какое-то издевательство свыше, очередное напоминание о бездействии. Тэхён тянет руки к браслету и дрожащими пальцами отвязывает его от спинки. В этот же момент дверь в комнату скрипит, и Тэхён пугливо оборачивается, пряча украшение между ладоней.

      — Прости, сынок, не хотел напугать, — с виноватой улыбкой произносит Сокджин и проходит внутрь; в руках у него канделябр, рассчитанный на три свечи. — Ты долго спал, оно и понятно: бессонная ночь. Но я всё равно решил проверить, всё ли у тебя в порядке.

      — Да, я только проснулся, — Тэхён наблюдает, как отец поджигает от свечи на столе канделябр и ставит его на тумбу у кровати. — Пап, чья это комната?

      Сокджин садится рядом и, взглянув на Тэхёна, поджимает губы.

      — Чонгука.

      — Я так и понял, — Тэхён улыбается, стараясь показать, что всё нормально, и демонстрирует отцу браслет. — Когда вы с ним уезжали, я дал его Чонгуку, а теперь...

      — Да, я помню, — Сокджин усмехается и подцепляет пальцами браслет. — Браслет твоей мамы. Чонгук носил его не снимая. Даже порой мылся с ним. Однажды он развязался во время тренировки в лесу и затерялся там, и Чонгук обнаружил потерю, уже когда мы вернулись в башню. Он грозился лично выломать ворота, если его срочно не выпустят в лес: хотел немедленно вернуть браслет. Мы выловили Чонгука во дворе, когда он готовился обратиться в дракона, чтобы перелететь стену и лично отыскать пропажу.

      — Балбес, — фырчит Тэхён. — Но, видимо, ему удалось вернуть его.

      — Как видишь, — тихо смеётся в ответ Сокджин, возвращая браслет сыну. — Я понимаю твою тоску по Чонгуку, потому что мне самому очень плохо осознавать, что он, Чимин и наша Минджи в руках врагов, но мы не должны раскисать. Ты у меня сильный мальчик, поэтому возьми себя в руки и наберись сил перед предстоящим возвращением наших ребят из плена заговорщиков.

      — Что, неужели пустишь меня в гущу событий? — лукаво спрашивает Тэхён.

      — Только если Юнги посчитает нужным это сделать, — Сокджин встаёт, упираясь руками в колени, и предлагает Тэхёну пойти перекусить.

      Когда Тэхён с лёгким возбуждением в голосе говорит, что ему просто необходимо поужинать, Сокджин громко смеётся на весь коридор. Тэхён ведь искренне считает, что сейчас только вечер, но на самом деле, как говорит ему отец, он проспал весь день и практически всю ночь, и уже наступает утро. Пока сын отходит от шокирующего открытия, Сокджин перемещает их вниз, в главный зал, изрядно опустевший с прошлого утра. Оттуда они направляются прямиком в столовую, и пока Сокджин забирает из кухни поднос с завтраком, любезно приготовленный поварами, которые работают в это время, Тэхён осматривает магов, которые сидят за другими столами.

      — Не хочу давать ложных надежд, но у меня есть предчувствие, что бессмертные маги скоро почтят нас своим присутствием, — говорит Сокджин, выставляя на стол тарелки, столовые приборы и кружки с грушовкой, которая, по мнению Сокджина, должна была немного взбодрить Тэхёна. — Они считают, что война будет в любом случае, поэтому многие маги из других башен, скорее всего, на время переберутся сюда.

      — Сюда? Но тут и так людей больше положенного!

      — Бежавших из Хидзэй людей на время войны распределят по оставшимся четырём башням, чтобы они помогали там, и тем самым освободится пространство для тех, кто прибудет сюда, — Сокджин без особого энтузиазма принимается к еде, сдерживая улыбку, когда замечает аппетит Тэхёна. — Ты сможешь познакомиться с множеством интересных людей. Жалко, что в такой обстановке, но всё же. На самом деле, Сан просил ни с кем об этом не распространяться, но я не мог не поделиться с тобой. Так что рот на замок.

      — За кого ты меня держишь? Я никогда никому ничего не рассказываю!

      — Да, и именно поэтому, когда я и бабушка попросили тебя тайком присматривать за Чонгуком, ты выложил ему нашу просьбу в тот же день, — на это Тэхён только закатывает глаза и смущённо набивает рот едой. — Знаешь, возможно, это неправильно, но... я рад, что твоя бабушка не застала эту вакханалию.

      Тэхён поднимает взгляд на отца. Тот смотрит в тарелку, задумчиво водя вилкой по овощам, и выглядит совсем понурым. Сокджин был слишком привязан к матери, возможно, даже больше, чем к отцу, поэтому ему сложно смириться с её потерей. Всегда, когда разговор заходит о смерти, ты думаешь, что это не коснётся тебя так внезапно и что ты ещё успеешь сказать своим близким, как дороги они тебе. Но выходит всё с точностью до наоборот: ты ничего не успеваешь, и единственное, что тебе остаётся, — корить себя за такую халатность.

      — А знаешь, — решает разрядить обстановку Тэхён, — бабушка обещала побить тебя, когда ты вернёшься. И это звучало очень опасно, так что я бы не шутил с ней.

      — Это в духе матушки, — усмехается Сокджин. — Раньше она не умела проявлять любовь, постоянно давала нам, маленьким щеглам, подзатыльники и прикрывала свою заботу нравоучениями. А когда наш отец скончался, и мы начали постепенно уезжать из отчего дома, она размякла. Но когда я женился на Марии, она опять взялась за старое!

      Сокджин обиженно пыхтит, вспоминая, как матушка постоянно искала повод задеть сына, назвать балбесом и разгильдяем. Тэхён тихо хихикает, потому что тоже помнит у бабушки такие моменты, когда она любила поворчать на него с Чонгуком. И всегда в этом старческом бубнеже чувствовалась материнская любовь, скрытая забота, которую домочадцы несомненно ценили.

      — Хочешь, расскажу кое-что? Помню, однажды мы решили попробовать завести кур у нас во дворе, — начинает Сокджин. — Чонгук только-только нормально разговаривать и ходить начал, а ты уже волчком крутился вокруг него. И, разумеется, он ещё понятия не имел о том, что это за птицы и что петухи могут клеваться...

      Тэхён звонко смеётся над историями Сокджина о их с Чонгуком детстве, удивляясь, что не знал всего этого раньше. Они продолжают сидеть за столом, даже когда заканчивают с завтраком, и Сокджин с удовольствием любуется улыбкой своего сына. Он до безумия рад наконец-то видеть его таким счастливым и на хотя бы долю секунды отвлёкшимся от мыслей о Чонгуке.

      Этот день Сокджин хочет провести рядом с сыном, не бегая по поручениям и не готовясь к прибытию бессмертных. Ему и так пришлось вчера оставить растерянного Тэхёна в одиночестве, но сейчас он специально освободился, чтобы быть рядом с ним. Сокджин хочет лично наблюдать состояние Тэхёна и в кои-то веки помогать справляться ему с тоской и чувством бессилия. Поэтому он отправляется вместе с Тэхёном к озеру, чтобы побродить по лесу и набрать трав и немного ягод. И, разумеется, старания Сокджина максимально отвлечь Тэхёна не остаются незамеченными, но Тэхён, конечно же, не говорит об этом.

      Спустя какое-то время они возвращаются обратно с несколькими пучками трав, а Тэхён ещё и с чумазыми руками от сока ягод, и по пути Сокджин рассказывает ему о драконьих ягодах и их действии.

      — Обычному человеку нет надобности в употреблении драконьих ягод, потому что они не оказывают на человека никакого влияния, да и вкус у них отвратительный. Даже для драконов в обличии людей.

      — Минхёк давал Чонгуку выпить сок драконьих ягод, и не сказать, что он был в восторге, — Тэхён вспоминает, как позеленел в тот момент Чонгук и как долго он жаловался на неприятный вкус.

      — Да, но если бы ему дали этот сок, когда он в обличии дракона, то ощущения были бы совсем другие, — с важным видом подмечает Сокджин и осматривается, когда они ступают во двор. — Странно, обычно в это время на улице уже есть люди...

      — Господин Ким! — Тэхён и Сокджин оборачиваются и видят торопящуюся к ним Айрин, придерживающую в руке подол длинного платья. Судя по её раскрасневшемуся лицу, магесса долго бегала в их поиске. — Г-господин Ким, Вас ищет Сан!

      — Только меня? Как давно ищет? — хмурится Сокджин: Сан прекрасно знает, что он решил провести время с сыном, и не стал бы тревожить по пустякам из элементарного уважения. Значит, есть веская причина такой срочности.

      Айрин приближается к ним и какое-то время выравнивает дыхание, прежде чем ответить.

      — Вашего сына тоже. Он велел найти мне вас полчаса назад. Подозреваю, что господин Юнги вернулся вместе с бессмертными.

      От Тэхёна не скрывается, с каким благоговением окружающие маги упоминают бессмертных. В его же окружении все спокойно говорили о Юнги, также спокойно общались с ним, потому что являлись приближёнными к нему, но другие служители, возможно, даже издалека не видели, от этого и произносили его имя с трепетом и даже страхом. Что уж говорить сразу о пяти бессмертных.

      — Айрин, — серьёзно зовёт Сокджин, и магесса понимает его без лишних слов: подходит к ним ближе, достаёт спичку, и уже в следующее мгновение они оказываются перед дверью в комнату Юнги, где уже раньше они обсуждали их план по возврату Ханёна и вправлению мозгов Аён и Мине.

      Магесса не даёт им опомниться и тут же стучит в дверь, за которой полнейшая тишина, словно и нет никого. Тэхён сомневается, что бессмертные маги прибыли, иначе от пяти человек как минимум хоть какие-нибудь разговоры были слышны. Дверь немного приоткрывается со скрипом, и в коридор выглядывает Сан.

      — Наконец-то, — облегчённо выдыхает он и затягивает Тэхёна и Сокджина за собой. — Спасибо, Айрин, можешь быть свободна.

      Тэхён едва не падает лицом в пол, когда маг рывком втаскивает его в комнату, но отец помогает ему удержать равновесие. Дверь за ними закрывается, и Сан спешно проходит в комнату. Слышится женский смешок.

      — Давно не виделись, Сокджин. Надо же, сколько мы не виделись? Лет двадцать?

      Отчего-то Тэхёну не хотелось поднимать взгляд. Он уже понял, что ошибался, когда считал комнату пустой, но прямо сейчас Тэхён буквально ощущает, как что-то оседает на его коже. Отдалённо он догадывается, что, скорее всего, это и есть то чувство, о котором говорила Чанми. Прямо сейчас Тэхён чувствует магию, которой обладают бессмертные маги.

      — Тэ? Ты меня слышишь? — взволнованно спрашивает Сокджин, когда замечает, что Тэхён начинает задыхаться. — Юнги, что с ним?!

      — Он чувствует нашу магию, — слышится голос мага, но Тэхён не может взглянуть на него. — По всей видимости, пока он был у твоей сестры, ему удалось открыть в себе этот дар.

      — Он не реагировал на тебя и других магов, потому что всё ещё плохо чувствует вас, — Тэхёну незнаком человек, произнёсший это и подошедший к нему. — Но нашу силу сложно не заметить. А прямо сейчас перед ним все пять бессмертных, и мы оглушаем его. Лу́на, помоги ему.

      Сокджин отходит в сторону, когда к его сыну подходит магесса и, наклонившись к его уху, что-то тихо шепчет. Он смотрит на Юнги, который только кивает, давая понять, что всё будет в порядке. Луна мягко зачёсывает волосы Тэхёна назад, продолжая шёпотом читать заклинание на древнем языке, и выпрямляет его спину, возвращая возможность твёрдо стоять на ногах. У Тэхёна начинает выравниваться дыхание, он больше не выглядит задыхающимся, что облегчает Сокджина. Но внезапно Луна заканчивает читать заклинание, отстраняется от Тэхёна и с силой бьёт его ладонью в грудь, выбивая весь воздух из лёгких. Сан придерживает дёрнувшегося Сокджина за локоть.

      — Она знает, что делает, и помогает ему, — вполголоса успокаивает он разволновавшегося отца. — Смотри.

      Тэхён хрипит, делая рваные вдохи, но скоро его дыхание приходит в норму, и тогда парень растерянно осматривает присутствующих в комнате, стирая пальцем собравшиеся в уголках глаз слёзы. Он чувствует, как ему становится легче, как спадает какая-то тяжесть, и теперь есть только спокойствие. Эта магесса, Луна, по-доброму улыбается ему, и Тэхён пытается улыбнуться ей в ответ.

      — Юнги, ты точно уверен, что этот мальчишка как-то смог помочь вернуть вашего дракона? — вновь усмехается другая магесса, окидывая Тэхёна оценивающим взглядом. — Слабоват он.

      — Оставь мальчика в покое, Сиэль, — ворчит Луна и присаживается на своё место за стол, за которым и сидят все маги. — Я бы на тебя посмотрела, если бы ты не обладала магией и встретила сразу столько бессмертных.

      — Мне стоит напомнить вам, зачем мы собрались? — строго обрывает Юнги, прежде чем Сиэль успевает что-то ответить.

      Обе магессы затихают: они понимают, что находятся в его владениях и должны проявить уважение к Бессонной башне и самому Юнги. Сан просит Сокджина и Тэхёна занять места рядом с магами, а сам становится за спиной у Юнги. По одну руку от Тэхёна сидит Сокджин, по другую — молодо выглядящий маг (что неудивительно), однако по сравнению с остальными присутствующими он смотрится совсем мальчишкой, даже младше Тэхёна. Сам Тэхён невольно думает, сколько этому бессмертному было лет, когда произошло всё то, о чём говорится в предании.

      — Наверное, мне стоит вас познакомить, — Юнги устало вздыхает и трёт веки. — Эта дама с острым языком и отвратительным чувством такта — Сиэль, глава Неистовой башни. Магесса, которая прибила тебя к двери, — Луна, глава Безмолвной башни. Это Лео, глава Грозовой башни, и Тэн, глава Усопшей башни. Вместе мы являемся теми, кто организовал Неприкосновенный круг.

      Все маги смотрят на Тэхёна и почти одновременно склоняют головы в знак приветствия, отчего Тэхён начинает чувствовать себя невеждой: любой другой человек в этой башне всё бы отдал, чтобы хотя бы взглянуть на всех магов разом, а он прямо сейчас сидит перед пятью самыми могущественными магами и ничего не чувствует, даже малейшего трепета. Но ведь они не для знакомства собрались, и Тэхёну, в общем-то, плевать на их баснословные силы, пока они не докажут их. Если они действительно так мощны все вместе, пусть помогут вернуть Чимина, Минджи и Чонгука живыми, и тогда Тэхён будет готов целовать им ноги. Да и вообще делать всё, что они скажут.

      — Кто-то из вас уже виделся с Сокджином, — продолжает Юнги, — а это его сын, Тэхён.

      — Надо же, — тянет нараспев Сиэль, подпирая щёку рукой. — Я будто вчера видела тебя и твою сестру надоедливыми детьми, а теперь у тебя уже сын. Сколько у твоей матушки детей? Пять? А у самого только один. Что, не смог постараться как следует?

      — Сиэль, — Лео хмуро смотрит на магессу.

      — Моя жена умерла при родах, поэтому возможности завести больше детей у нас не было, — мирно объясняет Сокджин без тени обиды. — К тому же, количество детей не всегда залог благополучия семьи. Несомненно, мои родители смогли воспитать всех шестерых детей достойно, но лично мне достаточно знать, что мой единственный сын вырос благородным человеком.

      Над присутствующими опускается тишина. Тэхён с неприкрытой неприязнью смотрит на дерзкую магессу, и от перепалки его удерживает рука отца, крепко сжавшая его запястье под столом. Сиэль удовлетворённо хмыкает, словно это была какая-то проверка, которую Сокджин прошёл, и показывает раскрытые ладони в знак отступления.

      — Мы собираемся обсуждать нашу семью или говорить о реальных проблемах? — не выдерживает Тэхён.

      — Расскажи ещё раз, что случилось в тот день, когда Чонгука забрали, — просит Юнги. — Постарайся вспомнить всё, Тэхён. Все мелочи. Любая деталь может быть важна.

      И он вновь вспоминает то утро от и до, озвучивая вслух все свои воспоминания: вот он просыпается в хижине, выходит на крыльцо, разговаривает с Чонгуком, возвращается обратно, приводит себя в порядок, захватывает сеть, уходит из хижины, уже у реки вспоминает, что забыл взять ведро, но не возвращается, хотя чувство, что ему нужно немедленно к Чонгуку растёт.

      — В какой-то момент это чувство стало настолько нестерпимым, что больше я не мог его игнорировать, и поторопился обратно, — рассказывает Тэхён. — Когда я прибежал, то увидел их: четыре человека, одна девушка и три мужчины; девушка точно магесса, по поводу остальных троих не уверен, кто они. Чонгук был связан и не сопротивлялся им.

      — Точно? — спрашивает Лео. — Почему он не сопротивлялся? Ушёл добровольно?

      — Рано делать выводы, — подаёт голос до этого молчавший Тэн. — Пусть он договорит.

      — Я позвал его, и, прежде чем они испарились буквально в воздухе, он успел крикнуть мне, что эти люди заговорщики. А потом они исчезли и... — Тэхён хмурится, вспоминая ту четвёрку и пытаясь выделить какие-то определённые детали. — Я не обратил тогда внимания, но... у той магессы была кровь на шее. Но не было похоже, что она ранена. И у одного мужчины вся челюсть была в крови.

      — Он что, шею ей прогрыз? — морщится Сиэль.

      — Или Чонгук всё-таки сопротивлялся, — Луна многозначительно смотрит на Юнги, который старательно пилит взглядом кувшин на середине стола. — Я всё же сомневаюсь, что он отправился с ними по своей воле. Мы уже наслышаны, какой Чонгук сильный. Он бы дал им отпор.

      — После случившегося Чанми, моя сестра, возвращалась к хижине в одиночку, чтобы осмотреть место, — вмешивается Сокджин. — Земля у крыльца словно вскопана, видно множество следов, а также пятна крови и, как ни странно, зубы, поэтому она всё-таки предполагает, что Чонгук сопротивлялся. Вопрос в том, почему он перестал это делать?

      — Зубы... Мальчишка определённо вступил с ними в бой, — Сиэль нервно стучит пальцами по столу. — Он явно разнёс челюсть одному из заговорщиков. Тому, у кого весь рот был в крови. Ну теперь мы хотя бы знаем, что они не пьют кровь друг у друга. Но та магесса...

      — Постой. Ты сказал, у неё вся шея была в крови? — Луна дёргается на месте и смотрит на Тэхёна. — Пожалуйста, постарайся вспомнить, был ли ранен Чонгук. Видел ли ты у него кровь? Хотя бы на руках?

      Тэхён прикусывает губу и пытается вспомнить. Это довольно сложно, учитывая, что в тот момент его не волновал внешний вид ни Чонгука, ни заговорщиков. Ему с лихвой хватило того тошнотворного чувства, которое накрыло его от этих людей. Прямо сейчас он пересиливает самого себя, пытаясь сотворить невозможное. Но ему нужно это сделать ради Чонгука.

      — Кажется, на одной руке видел, но я не уверен до конца... — тихо бормочет Тэхён, но Луна прекрасно его слышит и тут же смотрит на Юнги.

      — Она дала Чонгуку клятву на крови, — произносит она и тут же торопится всем объяснить. — Клятва на крови является непреложным обетом. Эта магесса в чём-то поклялась Чонгуку собственной жизнью, и они закрепили эту клятву своей кровью. Если она нарушит обещание, то сию же секунду погибнет.

      — Что могло бы заставить Чонгука добровольно пойти с заговорщиками? — рассуждает вслух Юнги. — Шантаж, угроза. Что-то такое, что подействовало бы на Чонгука неотвратимо. К примеру, угроза чему-то, что ценно Чонгуку. Или кому-то.

      Юнги смотрит на Тэхёна и поджимает губы. Парень на его глазах бледнеет от ужасающей правды.

      — Чонгук мог сопротивляться, — медленно проговаривает Сокджин, водя пальцем по столу и выстраивая цепочку событий. — Но заговорщики могли пригрозить ему, что убьют Тэхёна, если он продолжит противиться. Но, даже если бы они и попытались, Чонгук бы не позволил им и на шаг подобраться к реке, пока там Тэхён. Значит, было что-то ещё. Нечто, заставившее Чонгука смириться...

      — Какова вероятность, что один из них всё время был рядом с твоим сыном и держал оружие наготове?

      — И тогда Чонгук мог бы потребовать клятву, чтобы быть уверенным, что Тэхён останется жив, а взамен обещал уйти с ними по собственной воле, — продолжает Сокджин. — Магесса поклялась на крови, и поэтому Чонгук не стал сопротивляться, когда они держали его. Всё сходится.

      — Но магия крови — это отдельное учение, недоступное каждому второму. Все фолианты о ней заперты в моей башне, к ним нет доступа. Как она могла узнать о таком? — не унимается Луна. — Этому не учат в академиях, об этом не рассказывают родители своим детям! И как об этом узнал Чонгук? Он даже не маг!

      — Я рассказал ему об этом, — отвечает Юнги. — Ненамеренно, но я вскольз упомянул о клятвах на крови, когда он расспрашивал меня о магии в целом. Вероятно, ему это запомнилось. Но остаётся вопросом, как об этом узнала та магесса.

      — У каждой башни есть экземпляры запретных фолиантов, значит, книги по магии крови имеются у каждого из нас. Возможно, я ошибаюсь, но, Тэн, не у вас ли в башне кто-то устроил разгром в библиотеке? — напряжённо спрашивает Лео. — Десять лет назад. Тогда что-то пропало. Этим «чем-то» могла оказаться книга по магии крови?

      Маг задумывается, хмурит брови и пытается вспомнить. Луна с надеждой смотрит на него, сжимая пальцами край стола, словно готовится перевернуть его. Внезапно Тэн сильно зажмуривает глаза и разочарованно вздыхает.

      — Проклятье... Да, у нас был такой фолиант, но после того разгрома я уже не видел его. Думал, что он мог быть у меня в кабинете, но...

      — Кто-то из заговорщиков мог состоять в Круге, с ума сойти, — Юнги сжимает руки в кулаки. — Кто-то, кто смог беспрепятственно устроить бедлам в Усопшей башне и вынести оттуда книгу с запретными учениями. Какова вероятность, что этим человеком была сама Аён?

      — Что? С чего ты взял?

      — То, что Аён забрала именно Чонгука, неслучайно. Неслучайна и пропажа Минджи. Эти двое нужны ей в той же степени, что Чимин. Чимин будет воздвигнут на трон, а Чонгук и Минджи... проклятье, до сих пор не могу поверить, что она решила провернуть такое. Аён хочет воскресить Хвисена и Моги, а сосудами для их душ будут как раз-таки Чонгук и Минджи соответственно.

      — Что?! — кричит Тэхён и вскакивает с места.

      «Она спятившая», — думает Тэхён, еле держась на ногах. Ему кажется, что всё вокруг него трясётся, но трясётся только он один: Тэхён переполнен неимоверной яростью по отношению к этой магессе. Сокджин дёргает его за руку, прося сесть на место, хотя ему самому всё ещё дико слышать подобное предположение. Но Юнги стопроцентно уверен в верности этой мысли.

      — Для этого она и украла урны с прахом, — продолжает Юнги, откидываясь на спинку стула. — Первое: ни для кого не секрет, что Хвисен являлся белым драконом, которые в природе довольно редки. Такие рождаются раз в столетие и не всегда выживают. Чонгук, как ни иронично, белый дракон. Второе: все мы помним, что Моги была чернокнижницей. И Ким Минджи чернокнижница. Должен отметить, что Минджи довольно многого добилась, изучая некромантию и древнюю магию самостоятельно. Она даже смогла ускользнуть от внимания твоей башни.

      Тэн загнанно смотрит на Юнги и тут же опускает взгляд. Тэхён исподлобья наблюдает за ним и приходит к выводу, что он совсем не похож на других бессмертных. Он прожил тысячелетия, но ведёт себя как юный мальчишка. Он определённо не выглядит как могущественный маг, держащий в своих руках целую башню.

      Лео нетерпеливо вздыхает:

      — Как это всё связано с тем, что Аён могла стащить книгу из Усопшей башни?

      — Минджи идеально подходит на роль сосуда для Моги, а Чонгук — для Хвисена. Но разве сама Аён смогла бы упустить такой шанс и не вселить в себя душу вознесённой в святые? Нет. Аён ищет власти, а делить своё тело с Жертвенной Моги — и есть власть.

      — Она не подходит, — догадывается Сокджин. — Аён не настолько сильна, чтобы выдержать силу Моги, и поэтому она могла попытаться стать частью Круга и прийти именно в Усопшую башню: только в ней собраны все чернокнижники, только в ней есть все чёрные книги и свитки и только в ней можно законно заниматься некромантией. Аён смогла бы беспрепятственно изучать всё, что связанно с загробным миром.

      — Или она могла бы всего лишь попросить у Усопшей башни пристанища на ночь-две, ссылаясь на Кодекс, а перед уходом успеть разворотить всю библиотеку, забрать книгу о магии крови, уйти в Аамос и изучить её от корки до корки, чтобы потом обучить этому и других желающих заговорщиков. Так она не рисковала оставить свои следы, да и вообще могла назваться другим именем, — предлагает Сиэль. — В любом случае, мы сейчас этого уже не узнаем. Лично мне вполне достаточно того, что эта тварь посмела забраться в Светлый храм и уж тем более притронуться к урнам с прахом!

      — Но как заговорщики вообще смогли пробраться туда? — настороженно спрашивает Сокджин.

      — Я дал Минджи печать перемещения, которая связывает между собой Гласис и все пять башен, — Юнги в который раз вздыхает, и выглядит он очень утомлённо. — Я посчитал, что в случае чего она смогла бы воспользоваться этой печатью, переместиться в любую башню вместе с Чимином и Намджуном, оказаться в безопасном месте, но по какой-то причине она этого не сделала. Печать должна была подействовать только с кровью Минджи, поэтому никто другой не смог бы использовать её. Я не знаю, почему так вышло.

      — А как заговорщики вместе с Чонгуком смогли переместиться в Аамос? — спрашивает Тэхён. — Ханён сказал мне, что ваши спички неспособны перемещать за пределы башни, эта ваша печать связывает только башни и Гласис, а других способов я не знаю.

      — Теперь об этом, — Сокджин лезет в карман штанов и достаёт оттуда тряпичный мешочек. — Чанми сказала, что это было за углом хижины и, что интересно, образовывало круг.

      Он развязывает верёвочки и высыпает содержимое мешочка на стол. К всеобщему удивлению, там просто обыкновенная пыль вперемешку с золой. Юнги протягивает руку и берёт щепотку, растирая её по подушечкам пальцев. Для верности он подносит руку к носу, пытаясь уловить хоть какой-нибудь запах.

      — Это всего лишь пыль, — кивает Сокджин словно в подтверждение догадок Юнги. — И она была рассыпана по кругу. Я подумал, что вы сможете найти этому какое-то объяснение...

      — Пыль может быть... магической? — нерешительно спрашивает Тэхён.

      — Поверь, мальчик, если бы появилась магическая пыль, способная перемещать сразу несколько человек из одной страны в другую, то мы бы об этом знали. Магия не настолько всемогуща, как ты думаешь. Итак, в каком случае обычная пыль может иметь магическую силу? — будто у самой себя спрашивает Сиэль и смотрит на Юнги, отряхивающего ладони. — Проклятье, не говори, что мы думаем об одном и том же.

      — Боюсь, что мы все думаем об этом, — мрачно изрекает Лео.

      Сокджин и Тэхён непонятливо переглядываются между собой. Чем больше они разбираются в ситуации, тем загадочнее становится. Тэхён не станет врать — ему страшно. Если раньше казалось, что война между империями — худшее, что может с ними случиться, то сейчас он в ужасе от того, что ему открывается об Аён. Если она действительно украла из Усопшей башни книгу о магии крови, то это значит, что она продумывала свой план уже давно. Возможно, с тех самых пор, когда Сонхёк ещё не был императором, но являлся приближённым его отца.

      В какой-то момент Тэхёну надоедает игра бессмертных в переглядки, и он просит объяснить, в чём дело.

      — Паломники со всего мира не просто так идут в Гласис, чтобы поклониться урнам, — рассказывает Юнги, пока Сан стирает со стола пыль. — Они верят в то, что Моги и Хвисен покровительствовали и до сих пор покровительствуют людям, это и заставляет паломников преодолевать моря и океаны, чтобы поклониться священным урнам богов. Люди просят у них помощи и благословления, потому что верят в их священную силу. И не зря.

      — При правильном обращении с помощью даже одной урны можно наделить любой предмет желаемой силой, — продолжает Луна. — Так, почти пятьсот лет назад паломники специально привозили в Светлый храм воду, молили Хвисена и Моги о помощи, а потом один глоток такой воды мог излечить любую болезнь. Но делалось это при одном условии: жертва богам. В жертву приносили животных. Паломники приводили различный скот, убивали его на алтаре и уже тогда просили о помощи богов.

      — Но сейчас так уже не делают, — хмурится Сокджин.

      — Мы пресекли жертвоприношения, когда начал назревать хаос. Люди начали задумываться: какой силы можно добиться, если принести в жертву человека, а то и дракона? Мы немедленно приказали закрыть Светлый храм, разрушить алтарь и оградить урны от паломников. Продержали их в изоляции сто пятьдесят лет, после чего вновь позволили верующим приходить на поклонение, но без жертв.

      — Нам вполне хватило той эпохи, когда Хвисену водили людей десятками, — раздражённо бросает Сиэль.

      — Но Аён пошла ещё дальше: она использовала священную силу урн, чтобы наделить обычную пыль способностью преодолевать расстояния, — напоминает Сокджин. — Получается, она...

      — Чтобы добиться этого, душам богов нужно что-то посерьёзнее свиньи или коровы, — Юнги задумчиво смотрит в сторону. — Она принесла в жертву человека.

      Юнги вспоминает те времена, когда из юных магов и магесс выбирали будущих жертв для Священного Дракона, и ему вполне достаточно этих воспоминаний. Стать жертвой для Хвисена было почётно, поэтому многие вызывались добровольно, а Юнги попросту не мог смотреть, как эти глупцы сами просили забрать у них жизни и дар, который с таким трудом развили пять первых магов. А сейчас Аён в шаге от того, чтобы начать пользоваться священной силой урн с помощью человеческих жизней.

      Сан, заметив перемену в состоянии Юнги, торопится налить ему воды из кувшина. Судя по напряжённым взглядам всех бессмертных, они того же мнения, что и Юнги. Но тут Тэхён вспоминает ещё одну вещь.

      — Как заговорщики вообще смогли отыскать нас? Это они сделали тоже с помощью урн?

      — Боюсь, что да, — соглашается Юнги. — Вполне вероятно, что этого стоила ещё одна человеческая жертва.

      «Аён не ставит жизнь человека ни во что, так чем она лучше того же Сонхёка, против которого идёт?» — со злостью думает Тэхён. Ещё больше его злит, что магию могут использовать во вред. Ведь Тэхён всю жизнь смотрел на своего отца и считал, что маги могут только помогать людям, что они никогда не причинят зла окружающим с помощью своего дара. Но теперь перед ним открывается обратная сторона магического мира, более кровавая и ужасающая. Магия перестаёт казаться ему благодатью и приобретает неприятный контекст. Как легко одному человеку переменить мнение о всех магах разом.

      — У нас есть преимущество, — Юнги один раз хлопает в ладоши, чтобы привлечь общее внимание. — Печать, которую я дал Минджи. Вряд ли Аён её уничтожила, поскольку это единственный для неё способ перемещаться между башнями и Аншалом. С помощью печати мы сможем пробраться из башни в то место, где, скорее всего, и держат ребят. Эффект неожиданности должен сыграть своё, если мы окажемся разоблачены и придётся вступить в бой. Штаб просто кишит магами, у которых, возможно, имеются запретные магические знания, поэтому нужно быть крайне осторожными.

      — Ты... собираешься отправить нас всех? — Тэхён обводит всех магов хмурым взглядом.

      — Не всех. Из присутствующих — только тебя и твоего отца, — Юнги встаёт из-за стола. — Я созову тех, кто отправится в Аамос, чуть позже, чтобы объяснить план. Сейчас я попрошу вас оставить нас: нам нужно кое-что обсудить. Ты тоже, Сан.

      Сан выглядит растерянным, но не смеет перечить, поэтому кланяется и уходит прочь, явно не желая оставлять Юнги. Тэхён никак не реагирует на просьбу мага и пилит взглядом крышку стола. Им снова придётся тянуть время? Сколько на этот раз? Почему Юнги не может отправить их в Аамос прямо сейчас? Он же сам сказал, что эффект неожиданности должен сыграть своё!

      Сокджин треплет сына за плечо и силком утаскивает его в коридор, где у стены, прямо напротив двери, стоит Сан, видимо, ожидая их. Дверь за ними захлопывается, и коридоре опускается звенящая тишина. Сан неловко смотрит себе под ноги, теребя край мантии. К нему подходит Сокджин и что-то тихо говорит, на что Сан слабо улыбается.

      — Давайте я перемещу вас в главный зал, — со вздохом говорит он, доставая спичку. — Встретитесь с Джихуном.

      Тэхён только сейчас вспоминает о нём, но даже так все его мысли далеко с Чонгуком. Разумеется, он много думает и о Чимине с Минджи, но Чонгук... Он безумно тоскует по нему и не может дождаться момента, когда ему представится возможность взглянуть в глаза той твари, которая посмела вот так поступить со всеми ними.

      — Чего ждёт Юнги? — вечером спрашивает Тэхён, пока помогает Сану расставлять книги по полкам. — Я понимаю, что план нужно тщательно обдумать и всё такое, но... Чем быстрее мы заберём Чонгука, Чимина и Минджи из Аамоса, тем лучше для всех, разве нет?

      Он отвлекается, чтобы поудобнее перехватить стопку старинных книг, хотя опасается сильно сжимать корешки, чтобы ненароком не повредить их. Сан задумчиво смотрит на Тэхёна, на секунду забывая, чем они тут занимаются, а потом берёт в руки ещё одну книгу, немного облегчая ношу Тэхёна.

      — Он ждёт, когда оставшиеся четыре башни будут готовы прислать своих магов и забрать беглецов из Хидзэй, — бормочет Сан и вчитывается в название книги на древнем языке. — Так, это в том ряду, пойдём.

      — Как это всё связано со спасением ребят? — Тэхён торопится за Саном, который шустро петляет между полок, и едва не роняет все книги.

      — Господин Юнги уверен, что побег Чонгука, Чимина и Минджи сразу вызовет подозрения, которые падут на башню. Аамос может начать действовать, и кто знает, как и когда они это сделают. Господин хочет, чтобы Бессонная башня была полностью готова к войне и чтобы в её стенах не было неготовых к сражению. Как только все сбежавшие из Хидзэй будут перенаправлены в другие башни, а маги из Усопшей, Неистовой, Безмолвной и Грозовой башен окажутся здесь, Юнги даст команду действовать. К тому же, он ждёт, когда прибудут все принадлежащие башне драконы.

      Тэхён кивает почти на каждое слово мага, хотя выглядит отстранённым от их разговора. Наверное, ему не стоит критиковать Юнги: в данный момент у него в руках тысячи жизней и гора ответственности. Он знает, что делает, и не Тэхёну судить его действия. Да, для него важнее всего те, кого держат заговорщики, но сейчас под угрозой жители двух империй, так что...

      — Постой, драконы? У башни есть ещё драконы?

      Сан смотрит на него, как на глупого, и тихо смеётся.

      — Конечно, есть. Ты что, думал, Чонгук, Ханён и Намджун единственные? Башня за время своего существования вырастила тысячи драконов, — Сан забирает у Тэхёна последнюю книгу и с облегчённым выдохом ставит в единственный промежуток между фолиантами на полке. — Отлично, мы закончили. Так о чём мы? Ах да, драконы. Чонгук, наверно, тебе рассказывал, что во время церемонии дачи клятвы у него взяли кровь. Кровь помещают в магические амулеты, которые хранятся в секретной комнате. С помощью них башня сообщила драконам о положении и потребовала срочно прибыть сюда.

      — То есть с помощью амулетов можно связываться с теми, кто давал клятву? — с надеждой спрашивает Тэхён. — Даже с Чонгуком?

      — Только не с ним, — с печалью в голосе говорит Сан и чувствует вину, когда видит перед собой потухший взгляд. — Мы не смогли установить с Чонгуком мысленную связь, как у вас. Мы не слышим его, когда он в облике дракона, а значит его разум закрыт от нас. Зато это вышло у тебя, и будь у тебя магические способности, ты бы смог с ним связаться. Но...

      — Но я не маг, — Тэхён удручённо вздыхает и опускает голову. — Впервые жалею, что не владею магией.

      Они возвращаются и видят на столе ещё три кипы книг. Тэхён переглядывается с Саном, делает грустное лицо, и маг со смехом жалеет его и предлагает пару минут посидеть. Они присаживаются на софу, и Тэхён с удовольствием разминает ноющие мышцы на руках и растирает покрасневшие пальцы.

      Время близится к ночи, и это был как раз тот промежуток дня, когда просыпались ночные маги и уходили на покой дневные. Именно в этот час бодрствующих людей в башне по минимуму. В главном зале, помимо самого Тэхёна и Сана, находятся ещё два мага, да и те затерялись между книжными полками, и их почти не слышно. Сокджин с Джихуном, наверное, уже поужинали и разошлись по комнатам, а вот у Тэхёна после такого крепкого сна почти с сутки нет ни малейшего желания даже прилечь, именно поэтому он вызвался помочь Сану и заодно получше расспросить о планах магов. И о самих магах.

      — Сан, что ты вообще знаешь о бессмертных? — будто сомневаясь в собственном вопросе, спрашивает Тэхён.

      — Кое-что со слов самого господина Юнги. Тебя интересует кто-то конкретный? — Тэхён качает головой, и Сан поднимает взгляд к потолку, думая, с чего бы начать. — Знаешь, подавляющая часть магов башни не знает, что предание — это правда, но они свято верят в то, что именно бессмертные маги были теми, кто впустил магию в наш мир. Думаю, если и начинать рассказывать о магах, то с предания.

      Он отвлекается на уходящую из главного зала парочку магов, но не продолжает рассказ, а предлагает пройти в более укромное место, чтобы поблизости не было любопытных ушей. Они переходят на улицу, молча пересекают дворик и, к удивлению Тэхёна, спускаются с холма, направляясь к беседке. Дневной жар спал, поэтому на улице достаточно свежо, но не настолько, чтобы замёрзнуть, хотя Тэхён всё равно натягивает рукава на ладони и присаживается на лавочку, пока Сан поджигает подвешенный к потолку беседки фонарь.

      — Я, на самом деле, знаю не так много, но имею общее представление о тех временах, — наконец-то продолжает маг, садясь рядом с Тэхёном. — Никому, кроме бессмертных, неизвестно достоверно, как пять целеустремлённых и одарённых юнцов смогли открыть в себе такой дар. Они были первым поколением тех, кого назвали магами и магессами. Когда-то я говорил с господином Юнги об этом, но точных ответов не получал. А когда я невзначай спросил, имел ли Благородный Хвисен какое-то отношение к этому, он и вовсе уклонился от ответа. Во мне до сих закрадываются подозрения, что Хвисен даровал им магию.

      — Хвисен? Он же дракон.

      — Но он священный дракон, — подмечает Сан. — Недаром люди поклонялись ему, недаром приносили жертвы. Магия и драконы тесно связаны испокон веков. Пять магов были почитаемы, они были почти что наравне с самим Хвисеном. Затем, как только наш мир открыл в себе магию, у некоторых начали рождаться дети с магическими способностями. Они стали вторым поколением магов, которых позже прозвали прорицателями, поскольку они могли предвидеть будущее, за что их стали ценить куда больше первых магов, но всё ещё меньше Хвисена.

      — А Моги...

      — Моги была магессой второго поколения, но ей не нужна была та власть, которую имели остальные прорицатели. Она была заинтересована только в своём даре, развивала его и открыла некромантию. Моги стала первой чернокнижницей, первой написала свой фолиант на чёрной бумаге: она чернела под её пером, когда Моги писала об умерших. Людям не нравилось, что она тревожит мир мёртвых, позволяет себе общение с ними, поэтому прозвали её магию «мерзкой». Но Моги ценила первых магов, потому что они имели уникальные знания о даре, и она делилась своими познаниями с ними. Так она научила господина Тэна, главу Усопшей башни, пересекать границу между миром живых и миром мёртвых, и он стал вторым чернокнижником.

      Тэхён догадывается, что такое название было дано башне неспроста. Он вспоминает давние слова Юнги о том, что некромантией дозволено заниматься только магам Усопшей башни, и всё встаёт на свои места. Сейчас чернокнижники, не состоящие в круге, считаются преступниками, но раньше не было такой опасности. Значит ли это, что в определённый момент некроманты нарушили баланс между живыми и мёртвыми? Неспроста же появился такой запрет.

      Он не успевает задать этот вопрос Сану, как слышит позади них шелест травы. Сан с интересом оборачивается, а потом взволнованно ахает и вскакивает на ноги. Когда неизвестный гость ступает в беседку и фонарь освещает его лицо, Тэхён узнаёт в незнакомце Юнги. Маг поднимает ладонь, прося Сана вернуться на своё место, а сам присаживается на лавочку, прямо напротив, чтобы видеть лица собеседников.

      — Удивлён, что ты всё это запомнил, — со смешком говорит Юнги магу. — Но теперь продолжу я, если ты не против.

      — Конечно, как Вам угодно, — Сан покорно склоняет голову.

      — Да, Моги была одной из немногих магов второго поколения, кто помнил о том, что всё началось с нас, что всё, чем владели они, открыли мы. Мы были единственными, с кем она поддерживала общение, но только потому, что ей были интересны наши знания. Она действительно была покорена магией, — Юнги едва заметно улыбается собственным воспоминаниям. — Вскоре пришло время приносить Хвисену жертву, и ей стала Моги. Быть жертвой для священного дракона — честь, которая выпадала не каждому, лишь достойным. Было странно: все считали Моги «мерзкой» магессой, остерегались её компании, но при этом сами выбрали её как жертву. Моги приняла свою участь с честью. Однако когда Хвисен узрел её, то не смог убить Моги.

      — Полюбил, да? — Тэхён щёлкает пальцами. — И она забеременела.

      — Минджи рассказывала? Я так и подумал. Да, Хвисен полюбил её, полюбил её тягу к магии, и через какое-то время Моги вернулась к нам с новостью, что внутри неё растёт дитя. Её сразу приравняли к Хвисену, ведь она была его возлюбленной, ей стали поклоняться, и даже те, кто в глаза называл её мерзкой. Прорицатели предсказывали им могущественное дитя — Вершителя судеб. Название говорит само за себя: будущее дитя должно было предрешить судьбы всего мира. Нам пятерым казалось всё это игрой с огнём. Мы предупреждали прорицателей, говорили им, что они не должны давать ложные надежды, что судьбы людей решит только время.

      — Вас не слушали, — неожиданно для себя шепчет Тэхён и тут же прикусывает губу, опуская взгляд на свои руки.

      Юнги заметно мрачнеет. Видимо, от этих воспоминаний ему никогда не избавиться. Тэхёну искренне жаль его и остальных бессмертных: они пытались спасти людей от того, что могло повлечь за собой предсказание прорицателей, они хотели сберечь Моги, Хвисена и их дитя, но их попросту не слушали. А ведь они были и остаются первыми магами. Разве они не заслужили того, чтобы люди принимали их слова во внимание?

      — Моги уверяла нас, что всё будет хорошо, и постоянно просила не переживать, но как мы могли? Про то, что она родила виверна, вы уже знаете. И Моги, и Хвисен были готовы принять дитя и таким, их не волновала его сущность, его внешний вид. Он был их ребёнком. Но прорицатели ужаснулись, поведали народу, что ребёнок родился порченным, и назвали его виверном. Вскоре пошли разговоры о том, что дитя стоит умертвить, потому что оно опасно, и мы сразу же сказали об этом Моги и Хвисену. Они вновь не послушали. Мы не могли ничего предпринять, потому что боялись гнева Хвисена, и, в конечном итоге, не смогли спасти ни его, ни Моги, ни их дитя. Народ и прорицатели разделились надвое: одни винили в рождении виверна Моги, потому что она занималась некромантией, а другие осмелились обвинить сущность Хвисена. И...

      Маг замолкает, не в силах продолжить, но много ума не надо, чтобы догадаться о дальнейшем. Тэхён помнит, что рассказывала ему Минджи, и сразу понимает, о чём умолчал Юнги. Люди убили Моги, убили Хвисена, в которого так верили. Его убили те, кому он так помогал.

      Юнги собирается с мыслями и продолжает:

      — Перед смертью Хвисен успел сделать две вещи: даровать нам, пятерым магам, бессмертие в качестве извинений и проклясть прорицателей. Так и появились первые виверны. Произошедшее сильно пошатнуло нас. Мы чувствовали вину за бездействие, не могли смотреть друг другу в глаза. В какой-то момент мы разделились, и разошлись, кто куда, чтобы попытаться забыться. Наше расставание продлилось недолго, поскольку людям со всего мира требовалась вера. Так мы решили построить Светлый храм в Гласисе, оставили там урны с прахом Хвисена и Моги, которые прятали в укромном месте от чужих глаз, и взяли ситуацию в свои руки. Это сейчас никто не верит в байки про первых магов, но тогда люди нуждались в нас, и мы разделили границы владений между собой, построили башни и живём так, как сейчас.

      — Вообще-то, — улыбается Тэхён, решая немного отвлечь от грустной темы, — изначально я просил Сана рассказать мне о вас, но он решил рассказать предание.

      Юнги косится на мага, и тот виновато улыбается, пряча взгляд.

      — Мы не так интересны, как ты считаешь. Рассказы ничего не дадут, поэтому тебе лучше самому пообщаться с ними. Жаль, конечно, что вы встретились при таких условиях.

      Тэхён немного расстраивается, но решает, что в каком-то роде Юнги прав. Ему, правда, всё ещё не внушает доверия та магесса, Сиэль, но, пожалуй, он готов пообщаться с ними при любой возможности. К тому же, ему выпадает уникальный шанс встретиться с такими людьми.

      — Это, может быть, нескромный вопрос, но почему ты сейчас здесь? — немного помявшись, спрашивает Тэхён.

      — Решил подышать свежим воздухом, увидел, как Сан вёл тебя в беседку и захотел посидеть вместе с вами. Когда я ещё смогу так расслабленно сидеть и не переживать, что кому-то срочно понадоблюсь?

      — А остальные маги?

      — Спят, — Юнги замечает удивлённый взгляд Тэхёна. — Из всех пяти магов лишь я бессонный, хотя многие ошибочно верят в то, что все такие. Я не мог спать, поскольку каждый раз, стоило мне закрыть глаза, я видел перед собой Моги, сгорающую заживо, и Хвисена, заколотого пиками. Кошмары не покидали меня спустя десятилетия, и, в отличие от своих товарищей по несчастью, я так и не смог оправиться от них. Именно поэтому я специально лишил себя сна, чтобы перестать видеть этот ужас каждую ночь. Хвисен дал мне бессмертие. Так значит, я понесу своё наказание, больше никогда не сомкнув глаз за всю оставшуюся жизнь.

      — Наказание? Но ты ведь сказал...

      — О нет, Тэхён, это было самое настоящее проклятье, — Юнги встаёт на ноги, поправляя мантию и смотрит на парня сверху. — Хвисен проклял нас за нашу нерешительность. Нам никогда не вымолить у него прощения, а понести своё наказание как полагается я смогу. В конце концов, я виноват.

      Тэхён не без восхищения смотрит на Юнги и видит в нём самого что ни на есть мученика. Он покорно принимает свою участь, несёт груз и не смеет жаловаться. А ведь он не виноват так, как он считает. Разве они могли предугадать, что будет дальше? Разве они всесильны?

      — Уже холодает, да и время позднее, — Юнги выходит из беседки, и Сан тут же семенит за ним. — Пойдём, Тэхён, тебе нужно отдохнуть. В твоей жизни ещё будут бессонные ночи, а пока набирайся сил.

***

      Ждать оказывается сложнее, чем считает Чонгук. Он понимает, что они не должны перекладывать ответственность на плечи Юнги и обитателей Бессонной башни, но и возможности каким-то образом сбежать отсюда у них нет. Чонгук не дурак, и он не мог не воспользоваться тем, что ему можно свободно передвигаться по всему особняку. Пока Чимин постоянно находится рядом с Минджи, Чонгук изучает каждую комнату, каждый коридор, ищет любую лазейку, которая помогла бы им хотя бы выбраться из особняка наружу.

      Чимин говорил ему, что уже пытался найти способ сбежать, один раз даже успешно, но всё обернулось провалом, потому что кто-то вычислил его находку и перекрыл все пути возможного побега. Но Чонгук не может сидеть сложа руки. Он будет пытаться, даже если ему придётся голыми руками рыть подземный ход. На словах, конечно, это звучит смело и легко, но на деле — практически невыполнимая задача. Почти все двадцать дней, которые Чонгук кропотливо отсчитывал, любая его попытка как-то проскользнуть к коридорам, выводящим на улицу, заканчивается провалом. И он соврёт, если скажет, что внутри него не начало закрадываться отчаяние.

      Минджи, замечая поникшего Чонгука, подходит к нему и мягко проводит ладонью вниз по его спине. Когда он поворачивает голову к ней, магесса легко улыбается и касается средним и указательным пальцами уголков его рта, приподнимая их. Она всегда так делала, если замечала, что Чимин или Чонгук снова далеко в гнетущих мыслях. Чонгук улыбается и на секунду прикрывает глаза. Ну что он за мужчина? Беременная девушка и то сильнее него духом.

      Стоит отметить, что Минджи остаётся сильной, даже несмотря на то, что ей приходится делить комнату с двумя парнями. Чимин и Чонгук, разумеется, уважают личное пространство магессы, не позволяют себе лишний раз докучать ей, впрочем, как и она сама.

      На самом деле, изначально Чимина и Минджи селили в разных комнатах и даже не позволяли им лишний раз заглядывать друг к другу. Но Чимин не мог оставить её в одиночестве и постоянно проскальзывал в её спальню, оставался рядом с ней на ночь. Его выводили, а он возвращался, и в конечном итоге Аён приказала поставить в комнату Минджи вторую кровать для Чимина, чтобы хоть как-то угодить ему. Когда заговорщики привели Чонгука, Чимин и Минджи негласно решили, что не позволят Аён разделить их, поэтому отныне они жили вместе, к неудовольствию самой Аён. Чонгуку, может быть, первое время было неуютно оставаться с ними наедине, но он чувствовал потребность в том, что им необходимо держаться втроём, да и ему самому спокойнее знать, что происходит с его друзьями.

      — Тебе нельзя хмуриться, — говорит Минджи и разглаживает пальцем мягкую складку между бровей Чонгука. — Подумай о Тэхёне. Зачем ему такой молодой парень с морщинами?

      — Как у тебя это получается? — спрашивает Чонгук, отводя Минджи к креслу: с недавних пор у него появилась привычка постоянно следить за тем, чтобы она не проводила много времени на ногах и имела под спиной небольшую подушку. — Ты так хорошо держишься.

      — Мне нельзя переживать лишний раз, забыл? — магесса хихикает и водит рукой по блузе, гладя живот. — А когда вы оба разводите тут тоску, я тоже начинаю грустить.

      Чонгук следит за её движениями и прикусывает губу. Он скрывает свой интерес, чтобы не казаться бестактным, но каково это — знать, что в тебе развивается новая жизнь? До Минджи он ещё ни разу не встречал беременных, потому что в башне женщинам по большей части не до семьи, а может он попросту не замечал, ведь они все ходят в бесформенных мантиях. Да, ему встречалось несколько матерей с их маленькими детьми, но никогда не выпадало возможности пообщаться с ними, да и сами матери там старались не докучать занятым магам.

      Видимо, он очень долго смотрит на живот Минджи, потому что та замечает это и слегка смущается.

      — Я бы предложила тебе потрогать живот, но там ничего интересного, — магесса пожимает плечами и улыбается. — Может быть, через пару-тройку месяцев, когда малыш начнёт шевелиться.

      Чонгук смущается своей очевидности, но не может подобрать в голове слова, чтобы объяснить свой интерес. Прежде чем он вообще успевает что-то сказать, в комнату влетает раздражённый Чимин, которого буквально час назад забирали стражники на совместный обед с Аён и Миной, которая не потеряла надежды возродить их семейные отношения. Обычно с таких обедов Чимин возвращался максимум нервным, но не таким агрессивным.

      — Чим...

      — Знаете, почему власть Аамоса не предпринимает ничего против вспыхивающей войны? — Чимин быстро перебивает едва заговорившего Чонгука. — Аён уже давно держит в своих руках императора и творит всё, что угодно её душе.

      — Что? — почти в один голос спрашивают Чонгук и Минджи.

      — Все эти годы, проведённые в Аамосе, Аён не только призывала присоединиться к заговору, но и втиралась в доверие к имперской семье: сначала стала придворной дамой, потом завоевала симпатию со стороны дочери императора, затем уже и самого императора и его жены, одурила их своей магией, а теперь управляет ими, как марионетками!

      — Но как это возможно?— Чонгук поворачивается к Минджи. — Что это за магия?

      — Это не полностью магия, — магесса хмурится, смотря себе в ноги, словно что-то вспоминает. — Чтобы замутнить разум, достаточно использовать зелья из дурманящих трав, приготовленные магом, и добавлять в них каплю крови того, чьим словам должен подчиняться ведомый. Иными словами, Аён поит императора и его семью этими зельями. По крайней мере, других способов управлять людьми я не знаю. Но это запрещённая магия, ей нельзя...

      — Какая разница, как она это сделала! Сам факт: она взяла всю власть в свои руки! — у Чимина едва пар не валит из ушей от злобы, которая переполняет его.

      Теперь всё становится понятно. Ни один император не стал бы просто так смотреть, как его империя стоит на пороге войны, и уж тем более не стал бы игнорировать то, что происходит внутри страны. Если император действительно подчинён Аён, то тогда ясно, почему она имеет такое большое влияние. Сейчас Чонгук понимает, что даже если бы он и нашёл лазейку из особняка, то снаружи их бы поджидали другие заговорщики: почти каждый второй в столице. А те, кто не заговорщики, подчиняются императору, и стоит тому только сказать, что разыскиваются беглецы, их бы словили в тот же день.

      От досады Чонгуку хочется рвать на себе волосы. Какова вероятность, что башня пытается связаться с императором, чтобы попросить ужесточить контроль на улицах? Какова вероятность, что Аён об этом знает? Проклятье, им конец. Им всем конец, потому что одна сумасшедшая магесса решила разрушить сразу две империи.

      Чимин нервно вышагивает из одного конца комнаты в другой, и каждое его движение настолько дёрганное, что Минджи беспокоится, как бы он не сорвался в один момент и не разгромил комнату. Чонгук же совсем притих: стоит на месте как статуя, пялится в одну точку и даже не моргает. Впервые за всё это время Минджи не находит нужных слов, чтобы приободрить парней, и чувствует себя дико уставшей. Этот круговорот вокруг Аамоса сводит с ума, а они даже понятия не имеют, зачем их здесь собрали.

      Стоит Минджи только подумать об этом, как слышится робкий стук в дверь. Это могла быть только Мина: из прислуги они никого к себе не подпускают, а каблуки Аён слышно ещё с верхнего этажа, и только Мина всегда боялась врываться к ним. Чимин быстрым шагом подходит к двери и резко распахивает её перед носом незваной гостьи. Женщина дёргается, прижимая к груди два комплекта белоснежной одежды, и взволнованно смотрит на сына.

      — Если ты опять пришла поболтать по душам, то сейчас не лучшее время, — цедит Чимин, злобно глядя на Мину.

      — Чимин, — зовёт Минджи, — пожалуйста.

      Минджи жалко Мину. Она совсем не такая, как её сестра. Аён желает власти и контроля, а всё, что нужно Мине, это просто общение с сыном. Чимин ненавидит её, и его можно понять; понимает и сама Мина, раз не сдалась после первых неудач и продолжает свои попытки хоть на каплю приблизиться к Чимину. Минджи сама не понимает, почему ей жалко Мину, ведь она не сделала ничего хорошего для сына, но каждый раз что-то внутри ёкает, когда она видит этот вечно виноватый и вечно испуганный взгляд матери Чимина.

      — Чонгук, Минджи, — севшим голосом произносит Мина, когда Чимин отходит от двери и позволяет ей сделать несколько неловких шагов в спальню, — возьмите эту одежду и отправьтесь в купальни.

      Ребята переглядываются между собой и не понимают просьбу. Обычно купальни всегда были готовы, чтобы «гости» в любой момент могли помыться, и никогда их так не приглашали. То, что Мина пришла лично, принесла одежду и попросила их об этом, было чертовски странно. Да к тому же, она попросила не всех.

      — Что это значит? — тут же вскидывается Чимин; Мина поджимает губы. — Я спрашиваю: что это значит?

      — Аён лишь просила передать это, большего мне неизвестно, — тихо признаётся женщина и опускает взгляд в пол; Минджи замечает, как трясутся её руки, крепко сжимающие одежду.

      — Что будет, если мы не пойдём? — спрашивает Чонгук, хотя уже заранее понимает, что выбора у них нет.

      — Вас заставят силой.

      «Что и следовало ожидать», — Чонгук вздыхает и, взглянув на Минджи, кротко улыбается ей. Разумеется, это чертовски странно, что зовут именно их двоих, потому что прежде их никогда не разделяли. Что говорить: прежде им никогда не отдавали таких приказов. Да, порой за Минджи могли прийти персонально, чтобы отвести её к лекарям, но не более. Что изменилось сейчас?

      Отчего-то Чонгук чувствует тошноту, и ему не нравится это ощущение, словно что-то должно произойти. Он чувствует, как буквально хрустит в его руках накрахмаленная одежда, когда он забирает её из рук Мины. Перед тем как выйти, Чонгук оборачивается на Чимина. Они смотрят друг другу в глазах, и Чонгук отчётливо видит во взгляде друга просьбу присмотреть за Минджи. Он кивает в ответ и уходит вместе с магессой, оставляя Мину и Чимина наедине.

      — Ещё что-то? — грубо спрашивает парень, но тут же добавляет уже менее агрессивно: — Аён как-то сказала, что ей снова придётся действовать силой. Эти слова и её приказ как-то связаны?

      Мина мнёт пальцы и, наконец-то взглянув на Чимина, произносит одно единственное слово:

      — Прости, — и уходит, оставляя Чимина одного в пустой комнате и неведении.

      Чонгуку кажется, что его веки налились свинцом, потому что других причин тому, что ему так сложно открыть глаза, больше нет. Он не может понять, шумит ли у него так в ушах или такой гам стоит вокруг него. Что ещё хуже: он не в состоянии разобраться, открыты его глаза или нет, потому что кругом темнота. Ноги и руки никак не ощущаются, словно их нет и в помине, и Чонгук решает хоть немного собраться с мыслями и понять, что с ним происходит.

      Он вспоминает, как за ними пришла Мина, как они с Минджи направились в купальни, как Минджи отправилась в женскую, а Чонгук в мужскую. Ему сразу показалось, что в воду добавили слишком большое количество душистых трав, и из-за резкого запаха у него быстро заболела голова. Но тем не менее он продолжал принюхиваться, потому что слышал в этом букете что-то отдалённо знакомое, ощущался едкий и жжёный аромат каких-то трав, и Чонгук усердно пытался вспомнить, что это.

      В какой-то момент он почувствовал, как та тошнота усиливалась, как всё внутри скручивалось, поэтому на ватных ногах выбрался из каменной ванны. Перед глазами всё плыло, пока он обтирался полотенцем и, путаясь в одежде, переодевался. Его сильно шатало из стороны в сторону, два раза он падал на колени и сдирал кожу на ладонях, но единственное, что его волновало, — это Минджи. Он должен был проверить, что с ней всё в порядке, что такое состояние только у него. В конце концов, он обещал Чимину.

      Воспоминания обрываются, а головная боль возвращается. Чонгук едва сдерживает недовольный стон и отворачивает голову в сторону, чувствуя, как ноет шея. Постепенно он приходит в себя, шум в ушах пропадает, и тогда Чонгук слышит этот знакомый аромат, который теперь без устали преследует его с момента дачи клятвы Неприкосновенному кругу.

      Наконец-то начинают ощущаться конечности, и Чонгук хмурит брови от того, как сильно затекло его тело. Одно неизменно — темнота вокруг, но Чонгук различает тусклый свет, пробивающийся сквозь слой ткани, и тогда он догадывается, что у него завязаны глаза. Открытие повергает его в шок. Он в панике дёргает руками, но обнаруживает, что и те словно прикованы к чему-то, как и ноги.

      — Какого... — шипит он и дёргает сильнее, до боли натирая запястья.

      — Чонгук? — слышится сиплый голос Минджи позади. — Ты очнулся?

      — Да, да... Ты как? Всё хорошо? — Чонгук пытается пошевелить головой, чтобы немного стянуть повязку вниз и осмотреться, но задевает что-то головой, из-за чего Минджи ойкает. — Прости, я тебя задел?

      — Ничего. Думаю, ты и сам прекрасно понимаешь моё состояние, — Минджи приглушённо стонет и на несколько секунд замолкает. — Чонгук. Ты слышишь это?

      Чонгук хочет спросить, что именно он должен слышать, но потом понимает, о чём она говорит. Вокруг стоит бубнёж, словно несколько человек в один голос шёпотом говорят что-то, и такое ощущение, что людей минимум десять. Чонгук крутит головой из стороны в сторону, в который раз пытается освободить свои руки, но всё безуспешно. Тогда он пытается позвать этих людей, но те как продолжали шептать, так и продолжают. И дураку станет понятно, что эти маги не просто обступили их, связанных и ослеплённых, но Чонгук не хочет верить в плохое. Хотя именно к этому всё и идёт. Минджи тем временем совсем затихла, даже не двигается, и Чонгука начинает это откровенно напрягать.

      — Чонгук, — зовёт Минджи, — это древний язык. Он используется для чтения заклинаний.

      — Хочешь сказать, что прямо сейчас они читают заклинание?

      — Похоже на то.

      — Проклятье, да что тут происходит?! — кричит Чонгук. В какой-то момент он делает очень удачное движение головой, и повязка сползает вниз, открывая Чонгуку кое-какой вид.

      Всё вокруг размыто, но Чонгук видит тусклый свет, расположенный по видимым ему углам тёмной комнаты, и нескольких магов в мантиях с капюшонами на головах. Они держат в руках свитки, с которых считывают заклинания, и никак не реагируют на происходящее, даже на рычание Чонгука, пока тот пытается хоть как-то ослабить путы.

      Сбоку слышится скрип двери, и когда в комнату входит Аён с ещё двумя магами, Чонгук замирает. Она удовлетворённо осматривает скованных Чонгука и Минджи и спокойно проходит к алтарю. Женщина ничего не говорит, но отчего-то ребята понимают, что она настроена торжественно. К чему эта торжественность — пока неясно, но ничего хорошего в этой комнате сегодня не произойдёт. По крайней мере, для Чонгука и Минджи точно.

      — Уже осмотрелся, мальчик? — с наигранной лаской произносит Аён, заметив, что Чонгук смог стянуть повязку, и, преодолев расстояние между ними в два больших шага, возвращает ткань на место. Чонгук шипит, снова вертит головой, но ничего не получается. — Минджи, милая, как себя чувствуешь?

      — Что здесь происходит? — ровным голосом спрашивает она, и в отличие от Чонгука магесса старается вести себя спокойно.

      — Расскажи мне, милая, что ты знаешь о богах? — просит Аён, а сама подходит к алтарю, на котором стоят украденные урны. — Ну же, не стесняйся!

      — Зачем вам это? — Минджи пытается прислушаться к тому, что делает Аён, но ничего не выходит: отвлекает непрекращающийся шёпот людей и пыхтение Чонгука рядом.

      — Тогда сама расскажу, — Аён словно не слышит Минджи, продолжая хозяйничать на алтаре. — Разумеется, всё началось с Хвисена. Он был первым разумным драконом, который и вдохнул магию в наш мир. Так уж вышло, что первыми магами стали наши «многоуважаемые» бессмертные, которых почитают и по сей день. За что — не понимаю. Они не достойны и толики внимания, раз не смогли спасти Хвисена и Моги.

      Минджи слышит напряжение в её голосе, и ей ничуть не нравится, какой разговор затеяла Аён, и уж тем более ей не нравится сама ситуация. Магесса судорожно перебирает в голове знакомые ей заклинания, которые помогли бы ей выбраться, но к своему ужасу обнаруживает, что не знает подобных. Даже если бы она и знала, у неё нет посоха в руках, а значит боевые заклинания для неё закрыты, а без них они не смогут выбраться отсюда.

      — Хвисен полюбил Моги не за её глаза, — продолжает Аён уже более спокойным голосом и пересыпает по горсти праха из каждой урны в тряпичные мешочки, которые быстро прячет в своих карманах. — Моги была особенной, избранницей самого священного дракона, но, к сожалению, их не поняли. Да, конечно, прорицатели совершили грубейшую ошибку, но бессмертные маги вообще не сделали ничего, а за что-то получили вечную жизнь и мировое уважение.

      Чонгук затихает, прислушиваясь к словам магессы, и он готов поклясться, что слышит зависть в её голосе. Аён завидует бессмертным магам, завидует их силе, власти, влиянию. Вот откуда растут ноги её безумия. Эта женщина хочет элементарной власти, хочет, чтобы и ей поклонялись, но её желание переросло в самое настоящее безумие.

      — Не маги должны жить, не их должны холить и лелеять, — Аён поджигает от свечи пучок трав и начинает ходить по комнате, развевая дым в воздухе. — Почему они остались живы, если жизни достойны Хвисен и Моги? Почему они погибли, а эти бездельники живут до сих пор? Бессмертные должны были спасти богов, чтобы родился Вершитель судеб.

      — Но он и так родился, — возражает Минджи. — То дитя предрешило судьбу всего мира...

      — Брось, ты действительно считаешь, что виверн мог быть Вершителем судеб? — фырчит Аён. — Возможно, первенец был поражён неизвестным недугом, который не могли излечить в те времена, но сейчас есть множество целителей, и...

      — Постой, «сейчас»? — переспрашивает Чонгук и напрягается.

      — Да, Чонгук, сейчас! — взволнованно восклицает Аён. — Я так долго ждала этого момента, вы не можете себе представить! Теперь, когда у меня всё есть, я могу наконец-то рассказать вам обо всём! Но для начала нужно кое-что сделать. Будет немного больно.

      Аён даёт знак двум магам, которые пришли вместе с ней, и оба подходят к ребятам. Чонгук чувствует чужие пальцы, касающиеся его ладони, и он инстинктивно сжимает руку в кулак.

      — Миру должны вернуться наши боги. Те, кто действительно заслуживает могущества. Благородный Хвисен и Жертвенная Моги — единственные, кому по праву должны подчиняться люди. Совсем скоро души богов воскреснут, а вы будете удостоены чести стать их вместилищем.

      Пока она это рассказывает, маг с силой раскрывает ладонь Чонгука и делает быстрое движение ножом, протыкая лезвием его ладонь насквозь. Тот мычит от боли сквозь зубы, ощущая, как пульсирует рана и сочится кровь, а маг успевает переступить через его туловище и, пока он не опомнился окончательно, проделывает то же самое с другой ладонью.

      Если у одного мага всё проходит гладко, то с Минджи возникают проблемы. Девушка спокойно лежит, не сопротивляется, но маг не может к ней прикоснуться. Стоит ему только дотронуться кончиком пальца её кожи, как его прошибает оглушающая боль. Маг вопросительно смотрит на Аён, взгляд которой мгновенно темнеет, когда она понимает, что Минджи нашла способ остаться неприкосновенной.

      — Ты действительно сильна в древней магии. Как и твоя мать, — и Аён добивается желаемого эффекта, когда Минджи дёргается от упоминания Сэхи. — Знаешь, почему именно ты? Моги была первой и великой чернокнижницей, а значит вместилище для её души должно быть равным ей по силе. Я ещё никогда не встречала настолько одарённую чернокнижницу, как ты. Ты единственная в своём роде. Сэхи неплохо поднатаскала тебя в некромантии. Тебе интересно, почему я знаю её?

      Никакой реакции не следует, и тогда Аён склоняется над Минджи и хладнокровно произносит:

      — Потому что я убила её.

      Она добивается желаемого: Минджи начинает дрожать и делает глубокие вдохи. Маг вновь пытается дотронуться до неё, но всё так же одёргивает руку. Аён щурит глаза и сжимает губы в тонкую линию. Девчонка ещё сильнее, чем она предполагала. Значит, следует надавить на неё ещё больнее.

      — Твоя мать никогда не состояла в заговоре, но мне удалось узнать, что она тайно занимается некромантией. Пришлось сблизиться с ней и предложить присоединиться к нам. Завербовать Сэхи не получилось. Знаешь, мне всегда говорили, что нужно быть честной, ведь людей подкупает честность. И я честно рассказала Сэхи о своём плане, но... она отказалась. Всё-таки быть искренной не всегда выгодно. И мне пришлось убить Сэхи, чтобы она не разболтала мою задумку.

      — Заткнись! — кричит Чонгук. — Минджи, не слушай её, не поддавайся!

      — Сэхи умирала медленно, — с издёвкой продолжает давить Аён. — Я дала ей шанс передумать, и тогда она бы выжила, но нет. Наплевала на собственную жизнь, но не согласилась.

      «Замолчи», — думает Минджи. Её горло словно сдавливают чьи-то ладони, воздуха начинает не хватать. Слышно, как Чонгук вновь кричит на Аён, но та уже сделала своё дело: Минджи теряет контроль над заклинанием, и маг вновь может прикоснуться к ней. Слёзы скатываются вниз по вискам и тут же впитываются в чёрную ткань. Такое ощущение, словно её только что растоптали и выбросили.

      Минджи никогда не забудет свою мать, не забудет её ласковую улыбку и трогательные рассказы о своих родителях, братьях и сёстрах. Но сколько раз она прикрывала за этими добрыми улыбками и рассказами свою тревогу? А Минджи не была достаточно чуткой, чтобы заметить её переживания. Если бы она вовремя заметила, то, возможно, её мать была бы жива, находилась в безопасности. Ну почему она ей ничего не сказала? Она ведь не раз говорила Минджи, что воспитала сильную дочку, так неужели они вдвоём не смогли бы что-нибудь придумать?

      — Однако я и понятия не имела, что у неё есть такая талантливая дочка! — Аён с удовольствием наблюдает за сломленным состоянием юной магессы. — Наверное, каждую нашу встречу она отправляла тебя куда-то, да? Чтобы я не видела. Очень хитро, ничего не скажешь. Но так или иначе, она не смогла предотвратить эту встречу, поэтому мы всё равно встретились. Нас свела сама судьба! Высшие силы специально указали на тебя, понимаешь?

      — Я ненавижу тебя, — едва шевеля губами, хрипит Минджи, но Аён делает вид, что не слышит её.

      — А ты, милый Чонгук, тоже выбран неспроста! Ты ведь знаешь, что Хвисен был белым драконом — особенным? Такие драконы не рождаются каждый день. Скажу больше, их не бывает столетиями. Но когда они появляются, их называют посланниками самого Благородного Хвисена. Ты особенный, Чонгук, ты...

      — Да плевать я хотел! Ты просто сумасшедшая магесса, у которой ничего нет и которая просто не может найти своё место! — кричит в ответ Чонгук. К сожалению, он не видит, как хмурится Аён и как сильно сжимаются её руки.

      Она даёт магам знак, и те быстро ретируются в сторону, равняясь с другими магами, которые всё это время продолжали бубнить на древнем языке. Аён с трепетом поднимает урну с прахом Моги и на таком же языке начинает в полголоса проговаривать заклинание. Когда она подходит к Минджи, та даже не шевелится. Ей кажется, словно худшее уже произошло, и Аён на большее не способна. И лишь когда Аён начинает что-то сыпать на её раненные ладони, Минджи приходит в себя.

      — Нет. Нет, Аён, они не примут нас! — с паникой в голосе говорит Минджи. — Они боги, а мы обычные люди! Ты слышишь? Мы не подойдём!

      Но Аён никак не реагирует. Она ставит опустевшую урну обратно на алтарь и аккуратно поднимает урну Хвисена. Её переполняет волнение и радость одновременно, потому что она готовилась к этому моменту несколько лет. Сколько раз она грезила этим великим днём, когда всё случится! Теперь никто не сможет ей помешать, никто не властен над ней, потому что она станет той, кто воскресил Благородного Хвисена и Жертвенную Моги. Весь мир будет благодарен ей, весь мир будет поклоняться истинным правителям этого мира, а бессмертные маги канут в лету.

      — Минджи, — зовёт Чонгук и тут заходится в кашле, когда часть праха, высыпанная на его ладони, попадает в горло. — Минджи, что будет, если ничего не удастся?

      — Мы умрём.

      — Начали, — Аён не даёт Чонгуку ни секунды на обдумывание ответа Минджи, и щёлкает пальцами, после чего все свечи в комнате вспыхивают сильнее и ярче, а маги читают свои заклинания на несколько тонов громче.

      Чонгука словно прибивает к полу. Он даже не может пошевелить головой, будто сотни пут моментально сковали его тело и медленно тянут вниз. Ещё минута — и его вдавит в каменный пол. Чонгук стискивает зубы и сильно напрягает руки, стараясь избавиться от этого ощущения, но внезапно проткнутые ладони начинает неимоверно жечь, как будто ему к ране прижимают раскалённый металл. Минджи позади него не выдерживает и громко кричит.

      «Я должен держаться, — повторяет про себя Чонгук. — Я не сломаюсь. Я пообещал ему». Но с каждым словом, произнесённым Аён, держаться труднее и труднее. Какая-то невидимая сила пытается раздавить его и распотрошить изнутри. Каждый звук, разносящийся по комнате, становится невыносимо громким, а крики Минджи и вовсе оглушающими. Чонгук буквально ощущает, как вздуваются вены от напряжения, и ему кажется, что прямо сейчас он обратится в дракона. Его истинная сущность беснуется, трудно сдерживается, но Чонгук не может себе позволить потерять контроль. Разрушить эту комнату ценой сломанного хребта кажется не такой плохой идеей, но тогда пострадает Минджи, а Чонгук никогда не сможет себе простить этого. Разумеется, если сам останется жив.

      Чонгук не успевает уследить за ситуацией, но всего секунда, и он сам кричит до боли в горле. Нестерпимая боль сжигает его изнутри настолько, что он теряет сознание и через секунду приходит в себя от этой же боли. И чем громче они кричат, тем громче в один голос читают заклинания маги. Всё смешивается, Чонгук теряет нить с реальностью, и теперь все его ощущения сконцентрированы на боли. Он не понимает, что происходит с ним, с его телом, с сознанием. Он не понимает, сколько времени прошло с начала обряда, но такое чувство, словно целая вечность.

      Но затем происходит самое неожиданное.

      «Сдайся, и станет легче»

      Голос в голове Чонгука глубокий, спокойный, и, наверное, Чонгук доверял бы его обладателю, встреться они в реальной жизни и не при таких обстоятельствах.

      «Ты не выдержишь, сдайся», — повторяет голос. — «Боль уйдёт, только отпусти себя».

      Страдания настолько нестерпимы, что Чонгук допускает мысль действительно прекратить бороться за свою жизнь и остатки светлого разума. Ведь тогда его отпустит, верно? Голос пообещал, что боль уйдёт и станет легче. Чонгук хочет верить этому голосу, и он хочет, чтобы стало легче, но...

      «Я обещал ему, что не сломаюсь, так что закрой пасть и проваливай!» — отвечает голосу Чонгук и делает над собой огромное усилие, чтобы взять верх над болью, над невидимыми силами, которые удерживали его, и вырвать из пола с корнем металлические обручи, сковывающие его запястья. Нечеловеческая мощь отнимает у него последнее, отчего Чонгук проваливается куда-то, однако перед этим слышит удовлетворённое: «Ты заслуживаешь уважения».

      «Как твоё имя, дитя?» — Чонгук словно открывает глаза и смотрит перед собой, щурясь от яркого свечения. Он не может разглядеть того, кто с ним говорит, но он помнит этот голос, который теперь будет ассоциироваться только с болью.

      — Чонгук, — всё же отвечает он. — Но с кем я говорю?

      «При жизни меня звали Благородным Белым Драконом Хвисеном», — яркое свечение тускнеет, и Чонгук может разглядеть очертания дракона, чья чешуя буквально слепит своей белизной и манит подойти ближе, но Чонгук удерживает себя от необдуманных поступков. — «Ты проявил себя мужественно, и я признаю тебя, как поистине сильного дракона, пусть ты совсем юн. Я позволяю тебе смотреть на меня и звать по имени».

      — Вы... Хвисен? — неверяще переспрашивает Чонгук и ужасается. — Я что, всё-таки умер?

      «Нет, дитя, ты выжил. Ты смог противостоять моему существу, смог подавить мою душу и сохранить рассудок. Чернокнижница знала, кого выбирала», — дракон наклоняет голову, смотря на Чонгука в его истинном обличии, пока тот обдумывает слова Хвисена. — «Ты очень силён. Иной не смог бы выдержать моего присутствия, но ты особенный. Отныне моя душа заточена в твоём теле наравне с твоей собственной».

      — Что? Такое возможно? Жить с двумя душами?

      «Моя душа должна была победить тебя, сломить и овладеть телом, но ты дал достойный отпор. Я знаю, что вселение произошло не по твоей воле, и не виню тебя в осквернении моей души», — Хвисен склоняет голову и смотрит Чонгуку в глаза. — «Твои товарищи переживают за тебя. Тебе стоит проснуться».

      — Проснуться? — и только сейчас Чонгук понимает, что это всё не взаправду. Но это и не плод его воображения. Чонгук... действительно смог одолеть душу самого Хвисена, с которым теперь должен делить одно тело? Разве такое может быть? Это же... один из богов! Никто не может победить самого бога! Тем более настолько могущественного!

      «Да, дитя, проснись...».

      — Чонгук, проснись! — Чонгук распахивает глаза и видит перед собой бледное лицо Чимина. — О, проклятье, парень, как ты меня напугал!

      Он кидается на друга, наваливаясь сверху, и сжимает в своих объятиях. Чонгук быстро моргает, пытаясь очнуться до конца, и хмурится. Этот разговор с самим Хвисеном — просто сон или он действительно говорил с ним в своём сознании? Пока он задаётся этим вопросом, Чимин шустро отскакивает от него, убегает и возвращается уже со стаканом травяной настойки. Он придерживает голову Чонгука, поднося стакан к губам, видимо, считая, что Чонгук не в состоянии сделать этого сам. Чонгук машинально делает несколько глотков, хотя не различает вкуса, и всё ещё раздумывает над коротким разговором с Хвисеном.

      — Как себя чувствуешь? Ты провалялся так почти сутки, — тараторит Чимин. — И, проклятье... Минджи сказала мне, что с вами было... Чёрт, я хочу собственными руками вырвать Аён язык, чтобы она никогда не смогла колдовать!

      — Минджи, — Чонгук хватается за имя магессы и ошалело смотрит на Чимина. — Как она? Где? Что с ней?

      — Она в норме, но Аён опять приказала, чтобы её отвели к лекарям. Минджи очнулась раньше тебя, всё выложила мне, после чего стража пришла за ней. Я... судя по её рассказам, я думал, что больше не поговорю с тобой.

      Чимин кусает губу и бегает взглядом по Чонгуку. Когда Минджи сказала, что Аён проводила на них обряд вселения душ богов, он, конечно, не поверил собственным ушам. Аён сотворила многое, разворотила сразу две империи, но посягнуть на такое, по его мнению, была неспособна даже она. Но то, что перед этим Мина просила у него прощение за что-то и что бессознательных Чонгука и Минджи внесли в комнату, как когда-то приволокли Чонгука, уже о чём-то говорит. Чимину всё-таки пришлось признать, что Аён окончательно сошла с ума.

      — Чонгук, это точно ты?

      — Я. Хотя мне самому в последний момент показалось, что я не я, — Чонгук садится на кровати и трёт ладонью лоб. Вспомнив о том, как маги продырявили им руки, а Аён засыпала раны прахом, он с испугом смотрит на ладони, но не обнаруживает ничего, кроме двух белых шрамов. Чонгук смотрит на Чимина, ожидая от него какого-нибудь объяснения, но тот лишь пожимает плечами.

      — Вас уже принесли такими. Минджи тоже удивилась, да и я сам... учитывая, что Аён с вами сделала, — Чимин смотрит на Чонгука с подозрением. — Ты точно в порядке?

      — Да, прости, — Чонгук устало вздыхает и закрывает лицо руками. — Я просто всё ещё не могу понять, что за дерьмо с нами происходит. Мне снился сон, где я говорил с Хвисеном, душу которого якобы вселили в моё тело. Должно быть, я просто схожу с ума и сейчас проснусь в нашем шалаше от того, что Тэхён случайно наступил на меня...

      Чимин с жалостью смотрит на Чонгука и неловко кладёт руку на его плечо. Порой он и сам думает, что это какой-то кошмарный сон, а потом он очухается в каком-нибудь закоулке, избитый и ограбленный разбойниками. Все они хоть раз думали об этом, но кошмар не заканчивается, а значит проснуться не получится. То, что Аён сотворила с Чонгуком и Минджи, сильно подкосило всех ребят. Они в смятении, не знают, чего ещё можно от неё ожидать, ведь выкрасть урны из самого Гласиса, достать из-под земли единственного белого дракона, который способен вынести вселение ещё одной души и даже пересилить её, может далеко не каждый. Что говорить — вообще никто кроме Аён даже подумать о таком не мог.

      — Как быстро очнулась Минджи? — всё-таки спрашивает Чонгук, потому что он очень переживал за Минджи и её состояние.

      — Через несколько часов после того, как вас принесли, — рассказывает Чимин. — У неё лишь немного болела голова, но в целом она сказала, что чувствует себя хорошо. Я очень переживал за... ну... ребёнка, но она сказала, что не чувствует недомоганий, и я доверился ей. Она в порядке.

      — Я рад, — выдыхает Чонгук. — Мне действительно было боязно за неё, как она перенесёт все эти муки...

      В коридоре слышатся торопливые шаги, и в спальню вбегает взбудораженная Минджи. Она закрывает дверь, привалившись к ней спиной, и мечет взгляд с Чимина на Чонгука. Её настрой парням сразу не нравится, и они ожидают услышать плохие новости.

      — Я не смогла использовать заклинание, — дрожащим голосом признаётся Минджи. — Не смогла скрыть беременность... Лекари сразу поняли, что что-то не так, они...

      — О, Минджи... — шепчет Чимин и в несколько шагов преодолевает расстояние между ними, чтобы крепко прижать возлюбленную к груди и успокоить. — Тихо, не плачь. Они и пальцем тебя не коснутся.

      — Они убьют его, Чимин. Скажут Аён, а она найдёт способ избавиться от ребёнка ещё в утробе, понимаешь? — сквозь слёзы бормочет Минджи. — Я понимаю, что сейчас не то время, когда нужно заводить детей, но я не могу... Это наш ребёнок, как я могу позволить убить его?

      Она вновь всхлипывает и, в конце концов, не выдержав, заходится в громком плаче. Чимин поджимает губы. Его буквально трясёт от того, что его возлюбленная сейчас напугана до смерти, а он не знает, что делать. Хотя нет, одно он знает точно: если хоть кто-то из заговорщиков даже просто не так посмотрит на Минджи, он разорвёт их на куски, потому что теперь он защищает не только Минджи, но и будущее дитя.

      Чонгук поднимается с кровати, желая подойти к ребятам, но раздаётся знакомый стук каблуков. Он хватает Чимина и Минджи и прячет за своей спиной. «Что делать, что делать, что делать», — судорожно думает Чонгук. Он не позволит вот так обойтись со своими друзьями. Идея созревает в тот момент, когда Аён с привычным размахом распахивает дверь. И эта идея словно знак свыше.

      — Минджи, милая, — зовёт Аён, — почему лекари убеждают меня, что ты беременна?

      Магесса молчит, прячет лицо на груди Чимина и вообще старается сжаться, чтобы её никто не видел. Чимин свирепо смотрит на Аён и подоспевшую следом Мину. В отличие от серьёзно настроенной сестры, Мина выглядит абсолютно растерянно, будто впервые видит их всех.

      — Минджи, ты ведь понимаешь, что в тебе душа самой Моги, и нам не нужен ребёнок, зачатый не от носителя души Хвисена? Нам нужен Вершитель судеб, а не полукровка, — предупреждающе произносит Аён и медленно надвигается на троицу. — Хочешь ты или нет, но он...

      — Ребёнок от Хвисена, — выпаливает Чонгук.

      Аён впервые выглядит ошарашенной и сбитой с толку. Чонгук сам не ожидает, что это будет резко, но либо это, либо совсем ничего. Он спиной чувствует, как дёргается от его слов Чимин, и слышит, как затихает Минджи. На мгновение он жалеет, что ляпнул такое, но тут же вспоминает, что он делает это не для себя, и вновь переполняется решимостью. На несколько секунд в комнате повисает тишина, и Аён переспрашивает Чонгука, правильно ли она расслышала.

      — Да, я... не уверен до конца, но после обряда, — Чонгук сглатывает и придаёт себе очень стеснённый вид, словно ему неловко говорить об этом, — Хвисен завладел моим разумом и... мне кажется, что и с Минджи было также, и мы... вернее, Хвисен и Моги провели ночь вместе...

      Он думает, что Аён не поверит его игре, не поверит словам, и поднимает взгляд на магессу, ожидая её реакции, но та до сих пор выглядит удивлённой. Она смотрит на каждого по очереди, заостряя взгляд на Минджи, и хмурится.

      — Тогда почему она так испугалась, если...

      — Она просто пошла к лекарям, чтобы проверить своё состояние, а ей заявляют, что она носит ребёнка, которого ещё вчера не было. Любого бы это напугало.

      Аён движением руки отодвигает Чонгука и подходит к Минджи вплотную. Девушка испуганно вздыхает и замирает, когда Аён кладёт руку на её живот и начинает медленно ею водить.

      — Сами подумайте: Минджи почти что ежедневно проверялась у лекарей, и никакого ребёнка не было обнаружено, а теперь он внезапно появился? — продолжает врать Чонгук, начиная чувствовать себе увереннее. — К тому же... это ведь не простое дитя...

      «Сработало», — радостно думает Чимин, когда Аён несколько раз кивает и отстраняется от Минджи. Она с ласковой улыбкой гладит юную магессу по голове и обещает, что отныне она будет делать для Минджи всё, лишь бы дитя выросло здоровым и крепким. Но тут Чимин замечает взгляд Мины. Женщина долгое время не отрывает глаз от Минджи, смотрит, как она прижимается к Чимину, ища у него защиту, как тот крепко держит её в своих объятиях... Это не похоже на обычные дружеские отношения. В это же время Чонгук совсем отстранён от Минджи. Да, они близки, но не настолько, как положено в ситуации, описанной Чонгуком. И Мина всё понимает.

      Стоит ей поднять на Чимина полный надежды взгляд, как тот сжимает челюсти и одним своим видом велит ей замолчать. Мина догадалась, что они врут Аён. Сейчас она расскажет всё сестре, и тогда им точно конец, но... Мина кротко кивает Чимину и обращается к Аён.

      — Сестра, им нужно отдохнуть, особенно Минджи. Давай оставим их одних.

      — Да, конечно, — воркует Аён и, напоследок проведя ладонью по щеке Минджи, уходит, аккуратно прикрывая за собой дверь, чтобы не тревожить их.

      Ребята стоят как вкопанные, пока шаги не стихают и не наступает тишина. Тогда Чонгук позволяет себе шумно выдохнуть и упасть на кровать. Чимин крепко прижимает магессу к себе и целует в макушку, чувствуя, будто упал камень с плеч. Он не может подобрать правильных слов, поэтому лишь благодарно глядит на Чонгука. Минджи вновь плачет, но в этот раз это слёзы облегчения, сквозь которые она продолжает смотреть на Чонгука и бормотать одно единственное слово: «Спасибо».

      Через два дня Чонгук просыпается ночью от чьих-то криков за пределами их комнаты. Он поднимается на кровати и напряжённо смотрит на дверь. С постели Чимина и Минджи слышится шорох, и Чонгук боковым зрением замечает, что те, тоже проснувшись, выглядывают из-за балдахина. Когда он хочет спросить, что это могли быть за крики, из коридора слышится звон мечей. Подобные шумы не были чем-то обыденным для особняка, поэтому ребята окончательно просыпаются и встают.

      У них нет никакого оружия, которое помогло бы им защищаться в случае чего, а в комнате нет ни колющих, ни режущих предметов. Единственное, на что им остаётся рассчитывать, так это на свою ловкость, проворность и силу, которые в последнее время достаточно подводили их. Чонгук аккуратно приоткрывает дверь и медленно просовывает голову в коридор, осматриваясь, пока Чимин и Минджи стоят позади него. Без лишних слов он просит их остаться в комнате, а сам выходит из спальни, чтобы проверить обстановку.

      В коридоре темно и холодно, нет ни единой души. Чонгук тихой поступью идёт наугад, туда, откуда ему слышались крики. Он наступает босой ногой в тёплую лужу и замирает. Чонгук складывает крики, звон мечей, внезапную жидкость на полу и догадывается, что это может быть, но всё равно присаживается на корточки и наугад ведёт рукой по воздуху. Он нащупывает пальцами что-то мягкое и, попробовав дотронуться всей рукой, быстро отскакивает, понимая, что коснулся человеческого лица. И судя по отсутствию реакции, человеку уже было всё равно.

      Когда Чонгук хочет вернуться и рассказать о своих опасениях Чимину и Минджи, совсем близко слышится шум боя, словно поле действия перемещается сюда. «Надо срочно бежать отсюда», — думает он и резко разворачивается на пятках, внезапно натыкаясь на кого-то, кто всё время стоял за его спиной. Чонгук едва сдерживает крик, как аккуратная женская ладонь закрывает его рот.

      — Тише, Чонгук, — шепчет Мина, — это я. Выдохни, сейчас я уберу руку.

      Чонгук не отводит от неё взгляда, хотя в темноте сложно видеть её полностью, но он узнаёт Мину по голосу. Что она тут делает в такое время? Аён тоже где-то поблизости?

      — Где Чимин и Минджи? — спрашивает Мина и, не дожидаясь ответа, дополняет: — Вам нужно срочно уходить, пока есть возможность.

      Мина берёт его за руку и тянет за собой в сторону их спальни. Как ни странно, Чонгук не сопротивляется ей, но в ситуацию до сих не может вникнуть.

      — Что происходит?

      — Гвардия Хидзэй напала на штаб, — с волнением в голосе отвечает женщина и в который раз оборачивается назад. — Аён была так занята вами, что наплевала на безопасность, и гвардия смогла беспрепятственно проникнуть в Саксар. Они вычислили, где находится штаб, а теперь устроили тут бойню.

      — Но что хидзэйские псы тут забыли?

      — Чимина, — выдыхает Мина с сожалением. — Они разыскивают тут Чимина, потому что Сонхёк как-то пронюхал, что он у нас. Именно поэтому вам нужно воспользоваться суматохой в особняке и бежать, как можно дальше от столицы, а потом и из Аамоса.

      В темноте они едва не проходят мимо спальни ребят, и, когда Чонгук открывает дверь, Чимин едва не бросается в драку, не узнав его. Вовремя их признаёт Минджи, которая и сдерживает приготовившегося обороняться Чимина. Мина быстро прошмыгивает в комнату следом за Чонгуком и прикрывает за собой дверь. Чимин смотрит на неё непонимающе, но не успевает ничего спросить, как Мина кидает на пол большой мешок, в котором слышится звон металла.

      — Я взяла это из оружейной комнаты, — объясняет она. — Будет спокойнее, если у вас имеется хоть какое-то оружие. Чимин, я не смогла отыскать твой лук, но...

      — Что ты делаешь? — спрашивает Чимин. — Почему?

      Мина замолкает, теряясь в словах.

      — Я хочу, чтобы вы были в безопасности и вдали отсюда.

      — Почему мы должны тебе верить? — стальным голосом произносит Чимин и в упор смотрит на неё. Глаза привыкли к темноте, и поэтому он может различить черты её лица, заметить, как она смотрит вниз, боясь взглянуть на сына, даже когда она не сможет увидеть его глаз.

      Женщина тяжело вздыхает и с отчаянием в голосе говорит:

      — Я знаю, что ты ненавидишь меня, знаю, что не считаешь своей матерью, но ты всё ещё остаёшься моим единственным сыном, которого я хочу сберечь. Прямо сейчас по особняку рыскают десятки гвардейцев, пришедших по твою голову. Хочешь рискнуть сам — вперёд, но ты не один. С тобой твой друг и твоя возлюбленная, которая носит под сердцем твоего ребёнка. И если бы я захотела вас сгубить, я бы рассказала Аён правду о ребёнке, но я промолчала, потому что ты молил меня об этом.

      В самую точку. Сейчас безопасность Минджи на первом месте для Чимина, а проверять верность слов Мины не очень хотелось. Тем более, если Чонгук пришёл с ней, значит, он тоже доверился ей.

      Чимин молча наклоняется к мешку и достаёт оттуда два более-менее заточенных кинжала, а Чонгук достаёт себе меч. Посох Минджи, по словам Мины, не сохранился: Аён уничтожила его в целях безопасности, но вряд ли Минджи сейчас сможет достаточно сконцентрироваться на заклинаниях. Мина высовывает голову в коридор и машет ребятам рукой, веля следовать за ней. Они молчаливой троицей идут за ней, держа ухо востро. Чонгук идёт рядом с Миной, держащей холодную руку Минджи в своей, готовясь в любой момент защищать её, ведь она единственный человек из них, кто может показать им выход, а Чимин идёт позади всех, периодически проверяя, нет ли никого сзади.

      Шум на верхних этажах нарастает, отчётливее слышится скрежет лезвия меча о доспехи — Чимин ни с чем не спутает этот звук даже через десятки лет. Мина уверенно ведёт их по тёмным коридорам, сворачивает за углы; в какой-то момент особняк начинает казаться бесконечным, с кучей ходов и закоулков. Она удивительно хорошо ориентируется в темноте даже без единого источника света; настолько, что вскоре они чуть ли не бегут по тёмным коридорам.

      Прямой коридор, поворот направо, перебежка, снова поворот, снова коридор... У Чонгука начинает сбиваться дыхание от такой беготни, но он старается не терять бдительности, реагируя на каждый шорох и даже на эхо их собственных шагов. Кровь начинает шуметь в его ушах настолько, что он на мгновение забывает о внимательности, и...

      Мина не сдерживает испуганного вскрика, когда за очередным поворот они встречают незнакомца в мантии, который не менее ошалело отпрыгивает от них. Чонгук быстро встаёт в стойку и вытягивает руку с мечом, направляя клинок на мага, судя по посоху в его руке.

      — Он не из заговорщиков, — шепчет Мина, стоя позади Чимина и Чонгука и прижимая к себе Минджи.

      — Покажись, — требует Чонгук, тряся мечом в нескольких сантиметрах от незнакомца. Тот замирает, выпрямляет спину и почему-то расслабляется.

      — Чонгук? — о, этот голос Чонгук узнает из тысячи. — Бог мой, неужели...

      — Дядя Сокджин? — переспрашивает Чонгук и опускает меч. — Проклятье, это правда Вы?

      Сокджин снимает с себя капюшон и быстро запахивает Чонгука в крепкие объятия. Выдыхают все, даже Чимин, который не задумываясь кидается к Сокджину и обнимает его, словно это его родной отец. Но Сокджин именно по-отечески хлопает его по спине, с чрезмерной силой гладит по голове, после чего доходит до Минджи, которую обнимает уже бережнее и нежнее.

      — Что Вы здесь делаете? Неужели Вы вместе с гвардейцами? — спрашивает Чимин, осматриваясь по сторонам на всякий случай.

      — Нет, Юнги хотел отправить за вами нескольких людей из башни, но мы получили срочное сообщение из тайных источников, что хидзэйские гвардейцы проникли в Саксар и идут на этот особняк, поэтому мы немедленно отправились за вами прежде, чем что-то случится. Ох, боги, — Сокджин в чувствах крепко прижимается губами ко лбу Минджи, до сих пор не веря, что видит их спустя столько времени целыми и невредимыми. — Нам нужно... Простите, я совсем не заметил ещё одну вашу спутницу...

      — Мина, — коротко представляется женщина. — А теперь нам действительно нужно спешить: гвардейцы уже идут в это крыло.

      Сокджин вопросительно смотрит на Чимина и Чонгука, требуя от них объяснений, но Чимин обещает рассказать всё потом, когда обстановка будет более располагать к душевным рассказам.

      — Постойте, я пришёл не один, — тормозит Сокджин. — Мы разделились, чтобы быстрее отыскать вас, и договорились встретиться на площадке у сада, чтобы...

      — Я туда вас и веду, — терпеливо объясняет Мина. — Это единственный путь, который выведет их за пределы штаба. Пожалуйста, давайте мы не будем сто... Чимин, стой!

      Мина окликивает Чимина, но тот всё равно врезается в стойку с доспехами, которые с оглушительным звоном падают на каменный пол и разваливаются на части. Эхо разносится, кажется, по всему особняку, и, к ужасу ребят, они слышат, как где-то недалеко перекрикиваются гвардейцы. Мина, несвойственно той леди, какой она себя зарекомендовала ранее, смачно выругивается и, схватив Чимина за воротник, тащит его за собой, командуя остальным следовать за ней, как можно быстрее и как можно тише.

      Чонгуку хочется спросить Сокджина, кто ещё с ним прибыл, но он понимает, что сейчас совсем не время для расспросов. Сейчас время трястись за свою жизнь и торопиться, как никогда. Сокджин аккуратно придерживает выдохшуюся Мину за спину, помогая ей не отставать от других и показывать дорогу. Когда они подбегают к широкому холлу, Мина говорит, что следующая дверь ведёт на нужную им площадку, и у всех появляется новый прилив сил, который заставляет их ускориться.

      Внезапно все факелы на стенах зажигаются, на мгновение ослепляя отвыкшие от света глаза, и путь им преграждают несколько заговорщиков, во главе которых стоит та самая магесса, которая нашла Чонгука в лесу. Кажется, Аён называла её Шоннасон.

      — Проклятье, — шипит Мина.

      — Госпожа не оценит Вашего предательства, — серьёзно говорит магесса, крепко сжимая древко посоха. — Воспользоваться ситуацией и дать им сбежать — слишком предсказуемо. Правда, Ваша сестра ожидала, что у них не будет сторонней помощи и они попытаются сами выбраться из особняка.

      Шоннасон бросает суровый взгляд на Чонгука и вновь смотрит на Мину. От Сокджина не скрылась эта деталь, а также то, как Чонгук растёр ладонь о штанину. Возможно, он ошибается, но что, если это та магесса, которая, предположительно, могла заключить с ним клятву на крови? Сокджину необходимо срочно это проверить. Проклятье, где же они все?..

      — Но госпожа не ожидала, что башня вмешается в эту суматоху, — Шоннасон смотрит на Сокджина не то с презрением, не то со страхом.

      — Башня знает, что делает. А вот вы — совсем не ведаете о последствиях своих деяний, — Сокджин ударяет посохом в пол так сильно, что стук отлетает от стен. — Если вам дороги ваши жизни, уходите прочь и не стойте у нас на пути!

      — Оставьте их и катитесь, — ухмыляется магесса. Сокджин ничего не отвечает, прислушиваясь к окружающим звукам. — Что, неужели думаешь над предложением?

      — Думаю, что вы просто непроходимые глупцы, — улыбается Сокджин и вновь ударяет посохом, от которого по полу отскакивают искры.

      Чонгук не успевает среагировать на происходящее, как в холл вбегают пять человек в мантиях и с капюшонами, скрывающими их лица. Внезапная подмога приводит в замешательство не только заговорщиков, но и самих ребят, которые не могут понять, кто это и что сейчас происходит. Шоннасон быстро находится, командует атаковать их, но лучники не успевают целиться и промахиваются, мечники в тяжёлых доспехах не слишком поворотливы, а маги не могут сконцентрироваться на цели из-за беготни. Сокджин с самодовольной ухмылкой наблюдает за растерянностью на лице магессы и перебрасывает посох в другую руку, нетерпеливо сжимая пальцами дерево. Пока что ему остаётся только наблюдать.

      Один из помощников башни неуклюже спотыкается и падает прямо перед Шоннасон, которая, не теряя шанса, ударяет острым концом посоха, но лишь царапает ему плечо: некто успевает вовремя вывернуться. Стоит только крови этого парня коснуться её посоха, как тот выпадает из внезапно ослабевших рук. Ничего не понимающая Шоннасон хватается за горло, словно её душат, и её лицо быстро краснеет.

      У Чонгука же резко зудит одна ладонь — та самая, которую резала магесса для клятвы. Та самая, которая и должна была задушить её, если она её нарушит.

      — Дядя... — Чонгук не успевает сформулировать свою мысль и замирает с открытым ртом, когда раненный парень снимает капюшон. — Тэхён...

      Тот, бегло взглянув на Чонгука, резво подхватывает упавший посох магессы и со всей силой бьёт им по ногам стоящему неподалёку от неё лучнику, которого добивает уже другой. Эта беготня в капюшонах — не более чем обманка, которую предложил Сан, когда узнал, что Тэхён тоже отправляется в Аамос. План был абсолютно простой и совершенно абсурдный, но Сан был отчего-то уверен, что это сработает — простые идеи всегда гениальны. Он предполагал, что эта магесса будет в штабе заговорщиков, и она — единственная причина, по которой Чонгук согласился пойти с ними. Если избавиться от неё, то Чонгук больше не будет страшиться за жизнь Тэхёна. А эта девчонка даже не додумалась до того, что Тэхён будет вместе с ними, за что и поплатилась.

      В один момент все заговорщики остаются перебитыми, потому что посланники башни оказались куда более готовыми к внезапным битвам, чем заговорщики, на которых в одну ночь обрушилось слишком много врагов. Позади из коридоров слышатся переклички гвардейцев. По команде Мины выбегают из холла на площадку, где Сокджин вместе с Тэхёном и ещё одним магом начинает раскрывать печать перемещения в башню, а Чонгук и другие блокируют дверь всеми возможными предметами на улице.

      — Чимин, — зовёт Мина и неосознанно хватает его за руку, — пожалуйста, выслушай меня.

      — Сейчас? Давай потом, когда...

      — Нет, Чимин, я не иду с вами, — услышав это, Чимин оборачивается и удивлённо смотрит на Мину. — Выслушай меня внимательно, прошу. Аён собирается окончательно взять власть в Аамосе в свои руки. Скоро объявят о кончине императора и его приказе отдать права на престол Аён. Тогда она официально прикажет войскам Аамоса готовиться к войне. Но это ещё не всё. Предупредите Канай, что она собирается воспользоваться смутой, которая настигла их, чтобы выкрасть у драконоборцев их драконов и выдрессированных вивернов, которые будут помогать ей в бою с Хидзэй. Она будет разрушать каждое селение, которое будет ей встречаться в Хидзэй, атаковать и на земле, и с воздуха. И как только она прорубит себе путь до столицы, она убьёт Сонхёка и всю его семью.

      — Ты пойдёшь с нами и сама всё расскажешь магу, ты знаешь больше! — Чимин тянет Мину за собой, но та упирается и, грустно взглянув на него, качает головой. — Но почему?.. Она же поймёт, что ты помогла нам! Она убьёт тебя!

      — А мне в этой жизни уже ничего и не надо, — Мина улыбается сквозь слёзы. — Я наконец-то встретилась со своим сыном, увидела, что он вырос настоящим мужчиной, способным защитить близких ему людей. Встретилась с твоей возлюбленной, которая подарит тебе ребёнка. У тебя есть верные друзья, есть, что защищать и кого. Есть, кому защищать тебя. Ты не один, и я счастлива это знать.

      — Чимин, Мина, поторопитесь! — зовёт Сокджин и тут же просит всех подойти к нему поближе, встать покучнее.

      — Прости меня за всё, сын, — произносит в полголоса она и пальцами зачёсывает его отросшие волосы назад. — Я ужасная мать, которая бросила тебя совсем крохотным. Я не воспитывала тебя. Не растила. Я не достойна называться твоей матерью. Прости меня за столь отвратительную жизнь бастарда, за все страдания, которые принесли тебе я и моя сестра. Мне никогда не будет прощения за это, и всё, что могу, лишь вымаливать его у тебя.

      — Быстрее! — раздражённо кричит Сокджин, бросая боязливые взгляды на заваленную всяким хламом дверь.

      — Мама, пожалуйста, — просит Чимин. — Пойдём с нами...

      — Ну вот, теперь я точно могу умереть счастливой, — смеётся Мина. — Ты назвал меня мамой.

      Забаррикадированная дверь трясётся под натиском гвардейцев, которые пытаются нагнать их. Чимин в панике смотрит на то, как баррикады не выдерживают, вновь слышит нервные оклики Сокджина. Прямо сейчас на его глазах Мина соглашается на смерть, и впервые за всё это время он не ненавидит её. Он чувствует жалость и тяжесть в груди от того, что она не уйдёт вместе с ним, не расскажет про его детство, которое она ещё успела застать, не расскажет...

      — Чимин!

      Он делает глубокий вдох и в чувствах обнимает свою мать, как не обнимал никогда. Первое и последнее объятия матери и сына. От этой мысли Мина не сдерживает слёзы и в последний момент отталкивает Чимина от себя прямо в руки Сокджина, который активирует печать. Он с сожалением смотрит на Мину и читает в её взгляде благодарность. Сокджин понимает её, ведь у него тоже есть любимый сын, за которого он отдал бы свою жизнь.

      Она всего лишь хотела побыть с ним рядом, почувствовать себя настоящей матерью, но, к сожалению, смогла лишь испортить ему жизнь. И то, что в последний момент Чимин назвал её мамой, — лучший дар, который может получить мать от своего ребёнка.

      Чимин смотрит на Мину до последней секунды, до самого момента, когда яркая вспышка ослепит его и он окажется уже в другом месте. Но он смотрит на неё и видит умиротворённую улыбку Мины даже тогда, когда прорвавшиеся гвардейцы выпускают стрелу ей в голову и она падает замертво.