14. Не люди, а куски мяса
Черные розы заполонили садовую ограду. Изначально они имели белый окрас, но Основатель заколдовал их, сделал ядовитыми и темными ради забавы. Если сюда когда-либо забредал человек, то тот удивлялся цвету таких растений и обязательно срывал парочку. В ладонях бедолаги мгновенно появлялось жжение, жар продвигался в предплечья, плечи, грудь. Он словно сгорал изнутри.
— Нехорошо, — голубоглазый отрицательно тряс головой, склонившись над трупом. — Чужое нельзя трогать. Тем более отнимать у этого жизнь.
Если тело лежало более суток, мужчина не прикоснулся бы к нему. Только что скончавшуюся плоть ему было за радость попробовать. Любовь к человечине — плод давно-давно пережитых бессонных ночей и адского огня ненависти, злости, в котором Основатель умирал. Он свихнулся. Безумие сотни лет провело с ним.
Облысевшие ветви деревьев колыхались, ветер жег светлую кожу рук, лица мужчины, глухо шумела река. Темнелось, дубовый лес окрасился в багряный. У ног Основателя разлегся волк с окровавленной мордой. Зверь поглотил либо иное животное, либо где-то в лесу снова испустил дух человек.
Мужчина, до того отрешенно любовавшийся садом, сел на землю спиной к невысокому каменному забору. Он погладил волка по замаравшейся в песке и листьях шерстке. Теперь перед ним был вид на скрывающееся за водой ярко-красное солнце. Основатель ясно понимал: с ним сделалось что-то дурное, после того, как увидел образ Валерии. Мужчина мысленно видел тех, кого обязан был привести в храм богини, чувствовал их, знал о них многое. В серых глазах Леры он затерялся, точно в тумане, сразу, еще не встретившись с ней в реальности. У могущественного существа появилась слабость, ему самому нелегко было то признать. Основатель представлял белокурую девушку и вдруг утоп в страшной волне воспоминаний, где он отыскал ответ на вопрос: «Что я к ней испытываю? И откуда это взялось?».
***
Гости царя плясали в приемном зале под мелодии домры. Знатные люди были полны отрады за правителя — он заключил удачные союзы для старших сыновей. Обоих сосватали с дочками королей. Царю за венчание пообещали от одного брака тьму золота, а от другого — военные привилегии. Не мог он нарадоваться такой сказочной удаче. Только Иоанн, помладше сын который, противился, слюнями исходил, твердя, что быстрее помрет, чем обвенчается с принцессой. Но правитель был уверен: царевича удастся приструнить. Ведал бы он, что Иоанн не склонит голову и перед божеством, если сам не пожелает. Этот юноша из спокойного ветра оборотится в крушащую деревни и губящую людей бурю, посмей-ка что-то заставить силой. Царь скверно знал сына, не смыслил, как просто тот сумеет обезуметь.
Ты не Царь, ты – гадостный крушитель. И исход тебе достойный.
Статный мужчина с украшенной драгоценностями золотой короной на седой голове в очередной раз осмотрелся и не заметил Иоанна. Тогда тот подозвал слугу и распорядился, чтоб сына немедленно нашли и привели.
***
— А вот и не догонишь! — хохотала лучезарная Ярославна.
Босыми ногами рыжая бежала по бескрайнему полю в одной лишь сорочке. Её волосы развевались на ветру и блестели от ослепительного солнца. За ней гнался прилично одетый, явственно хороших кровей, юноша. Он улыбался просторам, голубому-голубому небосводу и, в первую очередь, своей прекрасной возлюбленной. Парень прибавил скорости и уже вскоре ухватил девчонку за талию. Вместе они повалились на землю.
— Догна-а-а-а-л! — довольно протянул запыхавшийся Иоанн, склонившись над пытающейся отдышаться Ярославной.
Девчонка хмыкнула, отвернув голову от его до противности счастливой гримасы:
— Я тебе поддалась. Сжалилась над бедным.
Царевич обхватил багровое девичье личико пальцами, повернул к себе.
— Лгунья. — Он со страстью поцеловал возлюбленную в губы. — Однако я намерен слушать твою ложь веками. Лишь бы рядом была.
Ярославна мило улыбнулась на слова царевича да ласково провела рукой по его щеке. Они глядели друг на друга и каждый видел необыкновенный мир, без которого отныне существование стало невозможным. Мир, в котором грезишь застрять или раствориться. Подол сорочки поднимался по ноге Ярославны все выше и выше. Ладонь царевича уже лежала на оголенном бедре девушки.
Возлюбленных остановил приближающийся топот лошадей. Юношу окликнули. Иоанн вскочил, помог подняться девушке и шепнул:
— Жди меня. Я пожалую к тебе ближе к ночи.
***
С жутким нежеланием царевич прошел в приемный зал и уселся за праздничный стол подле отца. Царь поглядел на сына с невиданной злобой, пихнул его локтем да потребовал объяснить, куда он запропастился.
—Я бродил там, где угодно моему сердцу. – Иоанн издал издевательский смешок.
— Был с той дешевой дрянью, — с омерзением и недовольством выдал догадку мужчина. — Остепенись. Прекрати думы о ведьме. Не прошу, приказываю.
Юноша с выразительными глазами, коим не сыскалось бы ровни в Волчьей Земле, с внутренней усмешкой и непринятием оглядывал танцующих дам в дорогих платьях и их уже пригубивших спутников.
— Я ни на какой принцессе венчаться не собираюсь, батюшка. Мне это нелепое представление чуждо, — смело изложил юноша, указав подбородком на торжествующих гостей.
— А я молвлю: венчаешься! — тихонько вскрикнул разнервничавшийся царь.
Иоанн заметил возле себя кудрявую девушку с пухлыми плечами. Она, как не подобало всякой дивчине, полюбопытствовала, не изволит ли будущий супруг пригласить её на танец. На что царевич с усладой ответил отказом, едва сдерживая озарившую ум колкость: «Вина не в ваших до лютого страха чрезмерных размерах, не отчаивайтесь».
— Это забавы у него такие. Разумеется, изволит. — Царь толкнул сына.
— Моё сердце принадлежит другой. Я лучше испущу дух, чем предам свои чувства, — спокойно пояснил Иоанн, словно поведение отца его потешило, не пугало и не расстраивало.
Оскорбленная принцесса возмущено ахнула, и, приподняв длинное пышное платье, поспешила удалиться. За ней ломанулся царь. Брызнув слюной, он успел бросить сыну:
— Болван окаянный.
Гости мигом пустили множество сплетен касательно увиденной картины. Кто-то осуждающе поглядывал на царевича, расслабленно попивающего вино из золотой чаши. Иные отца отвергнутой девушки высмеивали, мол, на его толстушке и за приличное приданное никто не женится, куда уж там такой красавец вроде Иоанна.
Горделивый царевич взирал на сплетников с высока. Пущай треплются, если лишь на это умелы. Он обсуждал тему венчания с отцом, тот наотрез отказывался слушать сына о его чувствах. И вновь его подозвал царь, сызнова твердил о необходимости брака с принцессой, требовал, чтоб Иоанн попросил у неё прощения.
— Люба мне Ярославна. Без неё сгнию, согнусь. Любовь выше всех благ. Выше ваших надуманных нужд.
— А венчаешься на принцессе! Иначе не сын мне! — заладил царь.
— Славно. Я не сын вам отныне. — Скривил губы в ухмылке Иоанн и отвернулся от отца, что-то злобно бурчащего.
Юноша вышел на свободу и вдохнул её пленительный аромат. Он взял своего коня вороного и, оседлав его, поскакал по просторам к любимой. Встречный ветер здорово бодрил, приятно обдувая, развивая недлинные волосы. Любовь оборотила царевича в раба. По её велению он отдал бы жизнь, по её хотению юноша отрекся от отца и трона. Чувства к обнищавшей дворянке были невероятно крепки да огромны. Ярославна стала дыханием царевича, стала тем, без чего юноше опаршивило бы бытие. Оно сделалось бы серым и бестолковым или вовсе невозможным.
Он жил для рыжеволосой красавицы, он просыпался ради того, чтоб узреть её острые черты лица, услышать, как она прелестно хохочет, дразнит его и превращает в умалишенного. Иоанн любил Ярославну всей душой. Царевича восхищали её смелость и упорство, жизнелюбие и доброта, простота и одновременно скромное величие. Она была той, с кем ни в коем веке не заскучаешь. Она была той, с кем смеются до потери сознания, а потом молча любуются закатом.
Прибыв к избе Ярославны, Иоанн подвязал коня к деревянным перилам, следом постучал в дверь. Никто не соизволил отозваться, потому юноша дернул за ручку. Было открыто. Царевич вошел внутрь, безотрадно предполагая, что возлюбленная отлучилась, ведь так рано его не ждали.
Он зашел в одну из комнатушек и пред ним предстала дивчина, читающая некое послание.
— Что за письмецо? Изволь воззрею. — Царевич потянулся к вызвавшей любопытство бумаге.
Ярославна подняла голову да, ошарашено взглянув на возлюбленного, вскочила с места, крепко зажимая послание. Хохоча, она металась от царевича по сторонам, не давала ему заполучить желаемое. Её физиономия была по-детски радостна. Очеса карие излучали счастье, широкая улыбка — ослепительна и чудесна.
— Не позволяю! — игриво заявила распрекрасная девица.
Иоанн подыгрывал, все приближался к Ярославне, и с фальшивым недовольством, с очевидно понарошку злобной гримасой рявкнул:
— А ну отдай немедля!
— А не то что? — Демонстративно потрясла дивчина письмецом, отступившись.
Юноша все-таки настиг девицу, прижал её к стене и возложил крупные ладони на румяные щеки.
— Разумей, кому дерзишь. Я могу пойти на любое безумство, коль узнаю о предательстве.
Он потянулся к её губам своими.
— Это было твое последнее письмо. Его читала и думала о тебе, — призналась Ярославна, когда царевич отстранил лицо после жгучего поцелуя.
— Я успел узреть. — Юноша ухмыльнулся.
— Дурные мы с тобой.
Широкая грудь прижималась к девичьей — Иоанн не позволял возлюбленной ровно вздохнуть.
— Какие уж есть. — Он задрал подол сорочки и носом тронул субтильную шею.
Рука дивчины расслабилась, послание упало вниз. Она зарылась пальцами в волосы юноши, томно дыша. Иоанн должен был поведать ей о минувших событиях на торжестве, однако страсть заткнула царевича, понудила повременить со словами.
Следующие мгновения вонзились в память Иоанна словно в замедленном действии: в комнатушку зашли чужие люди и увели Ярославну. Дивчина противилась, вопила во все горло: «Пустите, пустите, пустите!». Царевич пытался в одиночку справится с вооруженными негодниками. Тщетно...
— Не вырвешься, ведьма. За колдовство твое тебя велено казнить, — разъяснил некто, обескуражив возлюбленных.
Царь, будь он проклят. Уничтожить две души — как щелкнуть пальцами.
— Отец... — обессиленно прошипел покалеченный юноша, лежа на полу и глядя, как волочат из дому Ярославну, вымаливающую пощаду Ярославну.
Кряхтя, разгневанный, униженный царевич встал на ноги. В очах его невиданное пламя ненависти разгоралось. Иоанн двинул к лошади, дабы побыстрее подоспеть ко двору, но она исчезла. Ноздри раздулись, зубы стиснулись так сильно, что казалось, будто верхний или нижний ряд сейчас нырнет в десна. Не время гневу, бедный Иоанн. Торопись, сын царя.
***
В Волчьей Земле почасту творилась всякая немыслимость. Нередко за бесовскими делами женщин ловили. Да некий царь, связавшийся с колдуньей, которая навредила ему, однажды распорядился казнить любого заподозренного в колдовстве. С той поры служащие дьяволу хитрее сделались, скрывали тщательно свои способности. Однако ж их казни не прекратились.
Посреди эшафота размещался столб, к нему привязана была рыжеволосая дива. Огонь поглощал Ярославну, заставляя вырываться у неё изо рта пронзительные крики. Её оглушительные вопли бросали случайных наблюдателей в дрожь, она молила прекратить, клялась в невиновности. Но девушке никто не пришел бы на помощь. Она сгорала заживо — мечты о семье, прелестных детях от царевича вместе с ней.
— Пустите! — орал Иоанн, безрезультатно выдергивающийся из крепких лап стражи. — Я вас убью, если не пропустите! Слышите?! Я вырву сердца у ваших детей и запихну их вам в глотку!
Царевич тогда не солгал.
Он видел, как пламя съедало плоть его любимой. С непереносимой, разрывающей болью в душе слышал её визжание. Вместе с той, которой Иоанн посвящал серенады, умирало всё то, что делало юношу человеком. Уничтожалось всякое благое чувство в нем. Гиб Иоанн, давая жизнь разъяренному чудовищу. В груди у царевича ровно раздробились ребра, куски воткнулись в истекшее кровью сердце. Если бы степень его мучения можно было передать криком, то слуха лишился бы каждый на планете.
Вот она — муза. Та, коей царевич посвящал стихи, коей со свечой в ночной тени, тепло улыбаясь, писал письма с признанием в любви. Та, для которой он не угроза, не рослый и крепкий юноша, вечно готовый вспарить воздух мечом. Для неё он был ласковым и уязвимым юнцом. Девушка, даровавшая тысячу улыбок и нежность царевичу, исчезала в страшном огне. А тот мрачно глядел да выл похлеще её самой.
«Окрасу твоих очей
Ровня лишь блеск мечей.
Сходство просто:
Очи твои меня убивают,
Беспощадно, беспощадно сражают».
Иоанн поймал на себе перепуганный взор потухающих глаз. Девушка героически умолкла. Ей сделалось кошмарнее и больнее вдвойне, ведь та бы ни за что не пожелала, чтобы любимый взирал на её смерть.
— Я люблю и буду любить только тебя, — из губ Иоанна лился отчаянный шепот. — Я отомщу. Город умоется кровью.
— Я люблю тебя, — звучали последние слова Ярославны, но их никто не услышал.
Жар огня жалил лицо, оно окрасилось в ярко-оранжевый. Перед ней стена из пламени, которую не разрушить ни любовью, ни яростью Основателя, не потушить щекочущим щеки слезам.
Она больше не кричала.
***
Четыре связанных тельца. И одному позволят жить чуточку дольше. Они не способны были бранить похитителя, ибо языки жалких находились уже в их желудках. Изба, вокруг дубовые леса и пестривший красками рассвета небосвод. Здесь ни единый не услышит, что кто-то гибнет в мучениях.
Из хилой избенки с факелом и топором вышел Иоанн, от горя будто бы постаревший на десяток лет. Дикий, позабывший о гранях добра и сущего зла и пересекший те. Отныне парень — обозлившийся зверь. Он чувствовал лишь ярость и обиду, желание жить ради мести. Ему незнамо сострадание. Ибо его не пожалели.
— Ты волок её. Схватил за волосы. Она молила тебя отступить. Однако ты держал цепко, — Иоанн вещал завороженно, приподняв брови и выпучив смотрящие в никуда глаза, будто до сих пор существовал в прошлом.
Факел вонзился в землю. Топор взмахнул над трясущейся и рыдающей маленькой девчонкой лет девяти. Отрубил одну руку. Другую. Кровь лужей устилала зеленую траву, поодаль сверкали только капли.
— Мясо, — фыркнул Иоанн и поднял конечность. — Не люди, а куски мяса.
Он сделал один укус, ещё и ещё. Не смог остановиться.
— Ты сожрешь сердце своей дочери. Тогда я не сотворю того же с женой и сыном.
Иоанн говорил неправду скулящему и заставшему смерть дочурки мужчине. Но у бедолаги не было выбора.
***
Он отомстил каждому, кто был причастен. Добрался и до отца. Выкрал мать придворного повара, грозился придушить женщину, – так и заставил того подсыпать в еду царя яд. Отрава медлительным темпом, но непременно сведет правителя с сего света. Ни единая душа не смекнет, что смерть настала не от болезни.
Сидел царевич-убийца в поныне мрачном доме, который построили для них с Ярославной. Гордый, сделал свое дело. Жадно ел человечину, тараторил: «Не люди, а куски мяса».
***
С тех давних времен Основатель не влюблялся, вовсе забылись ему нежные чувства. Лишь былая, первая и последняя любовь могла пробудить в нем тепло.
Мужчина смотрел вдаль по-новому засверкавшими глазами.
«Мне удалось тебя встретить снова».